…Мы сели на римское метро, доехали до станции Оттавиано, добрались до виа Леоне VI, которая привела нас к высокой ватиканской стене, возведенной папой Львом VI для защиты от варваров. Вдоль стены на полтора квартала тянулась очередь, скрывавшаяся за углом.

— Ты уверена, что нам туда действительно нужно? — спросил я.

— Конечно! — воскликнула Лёка Ж. — Моя интуиция подсказывает, что я просто обязана попасть в Ватикан и увидеть папу!

— А она не подсказывает тебе, вытерпишь ли ты такую очередь? — уточнил я.

— Она подсказывает… Подожди. — Лёка Ж. прислушалась. — Точно. Моя интуиция указала верный путь. За мной.

Лёка Ж. рванула вслед за большой группой японских туристов, прошедших мимо нас.

— Маскируемся, — шепнула мне Лёка Ж., когда мы пристроились к замыкающему группу невысокому японцу в белой кепке с размноженной золотистой надписью «I love Roma».

— Думаешь, мы похожи на японцев? — спросил я.

— Не отвлекайся, делай вид, что мы с ними! — распорядилась Лёка Ж.

— Как!? — не понял я.

— Ну расскажи мне что-нибудь о Ватикане, — предложила она.

Японец, за которым мы шли, оглянулся и вопросительно посмотрел на Лёку Ж.

— Конничива! — по-свойски сказала она и вдруг закричала: — Абунай!

Поскольку японец повернулся к нам, он не видел, что шел прямо на ямку в асфальте. Я подхватил его под локоть, как раз когда он заносил над ней ногу.

— Doumo arigatou. — Японец обнажил мелкие зубы в улыбке и закивал головой.

— Это он мне «большое спасибо» сказал, — перевела Лёка Ж. Она покачала головой в ответ и серьезно изрекла: — Онегай. Тада има. Это я говорю: «Пожалуйста. Вот и я», — пояснила мне Лёка Ж.

Японец прыснул в ладошку и ответил:

— Okaeri nasai!

— Добро пожаловать! — перевела мне Лёка Ж. — Видишь, мы с ним нашли общий язык.

Японец что-то еще пролепетал, но увидев, что никто его больше не понимает, покивал головой, отвернулся и двинул дальше.

— Откуда ты знаешь японский? — с удивлением спросил я Лёку Ж.

— Обижаешь! — ответила она. — Я же культурный человек. Я Акунина читала.

Мы миновали общую очередь в Ватикан и подошли ко входу, вернее, к отдельному коридору из металлических ограждений для туристических групп. Здесь тоже была очередь, но гораздо меньше. У входа в музей стояли охранники в синей униформе, которые следили, чтобы с группами не пробивались «левые» посетители-одиночки. Лёка Ж. хотела уже дать задний ход, но сзади нас прижала группа американцев.

Лёка Ж. стала нетерпеливо подпрыгивать на месте:

— Что же мы стоим-то? Почему не пускают?

Наш знакомый японец обернулся и засмеялся, глядя на Лёку Ж.

— Anata no o-namae wa? — спросил он.

— Чего-чего? — перешла на русский Лёка Ж.

— Думаю, он интересуется, как тебя зовут, — предположил я.

— Лёка. А это, — она показала на меня, — Сева.

— Hadzimemasite. Vatashi va Kimura desu. — представился японец.

— Хадзимэмасите, Кимура-сан, — приветливо ответила Лёка Ж. и перевела мне: — Говорит, что ему приятно познакомиться и что его зовут Кимура.

Я, как мог, покивал японцу, он снова прыснул в ладошку. Очередь двинулась. Мы приближались к охранникам.

— Douzo — сказал наш японец.

Мы почти подошли к кассам, и Кимура-сан, активно кивая, пропускал нас вперед.

— Домо аригато, — сказала Лёка Ж. и чмокнула японца в щеку.

Я пожал Кимуре руку и для приличия три раза кивнул.

Мы шагнули вперед, но стоявший у порога суровый охранник остановил нас, поинтересовавшись:

— Джапан?

Лёка Ж. прищурилась и сказала:

— Андэстенда икэнай.

Охранник с досадой махнул рукой, пропустив нашу парочку к кассам в обход основной очереди. Там нас поджидал неприятный сюрприз. Оказалось, что билет стоил аж 15 евро. К таким расходам Лёка Ж. была совершенно не готова.

— Это что, теперь последние деньги отдать! — расстроилась она.

— Лёка, ты могла бы посмотреть, сколько стоит билет, прежде чем сюда направилась, — заметил я.

Японец, стоявший за нами, терпеливо ждал.

— Да где бы я посмотрела! У нас даже Интернета нет! — возмутилась Лёка Ж.

— Кэна ай хэлп ю? — вежливо спросил японец.

— Ноу-ноу. Сэнк ю вэри мач, Кимура-сан, — ответил я.

Общими усилиями мы с Лёкой Ж. наскребли 20 евро.

Я отдал их Лёке Ж. и намеревался убираться восвояси. Но тут Кимура-сан протянул нам десять евро. Я вежливо отказался, Лёка Ж. схватила купюру, несколько раз поклонилась, присовокупила десятку к нашей сумме и вручила седовласой кассирше-итальянке, которая недовольно пересчитала мелочь и выдала нам два билета.

Лёка Ж. поблагодарила японца на всех языках, которые знала, и расцеловала его.

Мы взяли на столике у входа план музеев, поднялись наверх, вышли на площадку, с которой открывался вид на сады Ватикана.

Лёка Ж. оперлась на каменный парапет над садами, закурила и сказала:

— Посмотри, что там в твоей книжке написано про папу римского.

Я раскрыл путеводитель и прочитал:

— «С XIV века Ватикан является резиденцией папы римского. Сегодня Ватикан — независимое государство. Здесь выпускаются собственные деньги, марки, телефонные карты. Есть своя пресса, вертолетная площадка, вокзал, железная дорога, автозаправки, супермаркет, ферма, пожарная служба, типография, мастерские, фабрика».

— Неплохо устроились… — заметила Лёка Ж. — Но я имела в виду — как попасть к папе.

— Что у тебя за навязчивая идея? — Я пробежался по тексту и нашел нужный абзац: — «По воскресеньям католики собираются на площади Святого Петра, чтобы послушать папу — понтифик читает проповедь и благословляет паству с балкона над главным входом в собор Святого Петра».

— По воскресеньям? — разочарованно переспросила Лёка Ж. — Нет, мне это не подходит. В воскресенье мы уже дома будем… А про музеи что пишут?

— Про музеи пишут следующее. — Я перелистнул страницу и прочитал: — «История музейного комплекса Ватикана начинается в первой четверти XVI века, когда папа Юлий II открыл художникам и студентам доступ к античным скульптурам «Аполлон Бельведерский», «Бельведерский торс» и «Лаокоон с сыновьями», которые были найдены при раскопках и выставлены во внутреннем дворе Бельведер. В XVIII веке основаны музей на Капитолийском холме, музей религиозного искусства, музей языческого искусства, музей древнегреческих и древнеримских произведений искусства…»

— Да сколько же тут музеев! — не выдержала Лёка Ж.

— Еще Сикстинская капелла, Станцы Рафаэля, апартаменты Борджиа, Ватиканская библиотека, исторический музей… — перечислил я. — Вот замечательная фраза: «Протяженность пути по всем ватиканским музеям составляет не менее семи километров».

— Семь километров?! — ужаснулась Лёка Ж. и решила: — Идем только в Сикстинскую капеллу.

— В Станцах Рафаэля тоже интересно. Смотри — тут даже фотки есть. — Я показал Лёке Ж. фотографию знаменитой «Афинской школы». Но она категорически отвергла все мои предложения осмотреть что-либо еще.

— Нет-нет-нет! Только Сикстинская капелла. На большее меня не хватит.

Мы вернулись в вестибюль и, следуя указателю, без приключений добрались до следующего внутреннего дворика. С одной стороны здесь была каменная лестница под высокой нишей, украшенная чем-то похожим на огромный ананас. С другой — небольшая колоннада. По центру двора — золотой шар.

Тут-то и началось. Сначала Лёка Ж. возжелала сфотографироваться с ананасом, затем с каждым из двух лежавших у подножия лестницы львов, потом — с золотым шаром, из которого вырывалось нечто похожее на маховик, затем — среди колонн.

— Лёка, если ты сегодня хочешь попасть в Сикстинскую капеллу, то нам надо поторопиться, — сказал я, посмотрев на план. — До нее придется пиликать через весь Ватикан.

— Через весь? — поразилась Лёка Ж. — Идем скорее.

Она побежала внутрь. Мы миновали галерею античной скульптуры, промчались узким коридором с высокими расписными стенами и оказались в восьмиугольном дворе, Бельведере.

Здесь опять пришлось сделать остановку, потому что среди античных статуй с отбитыми пенисами Лёка Ж. узрела знакомые ей по школьным учебникам «Аполлона Бельведерского» и «Лаокоона».

— Я бы ни за что их не запомнила, — призналась она. — Сам знаешь, зрительная память у меня не ахти. Но Агриппина Сидоровна, наша школьная историчка, свихнулась на античности и заставляла описывать эти долбаные статуи с закрытыми глазами. Сфотографируй-ка меня с ними. Я ей пошлю.

Лёка Ж. встала у Аполлона Бельведерского в устрашающую позу и погрозила кулаком.

После аналогичной фотосессии с «Лаокооном» она обнаружила фавна с эрегированным фаллосом, столь дико смотревшимся среди кастрированных собратьев.

— Сфотографируй меня с ним тоже, — любезно разрешила Лёка Ж.

— Этот — последний, — предупредил я. — Больше не останавливаемся.

— Хорошо, — вздохнула Лёка Ж. — Я думаю, Агриппина Сидоровна и без этого впадет в экстаз.

Мы зашли в следующий корпус и двинулись по коридору, не отвлекаясь на античные статуи и настенно-потолочные росписи, пока не застряли в плотной очереди перед высокой, но слишком узкой для такой толпы аркой. Народ сзади напирал, а спереди медленно просачивался как мясо в мясорубке.

— Держись за меня, — посоветовал я Лёке Ж. — Не то на колбасу пустят.

Лёка Ж. схватилась за рукав моей куртки и стала глазеть на потолок с буколическими сценами в маньеристском духе.

Толпа медленно продвигалась в арку. Через несколько минут, когда я наконец тоже проник внутрь, посетителей понесло по центрическому залу вокруг огражденного веревками Бельведерского торса, как в центрифуге.

Двое охранников в классических черных костюмах следили за тем, чтобы никто не останавливался, и постоянно подгоняли:

— Avanti! Avanti!

Мы промчались мимо стоявших в стенных нишах гигатских статуй Антиноя, любимца Адриана, и Нерона, изображающего Геракла.

Когда меня выплюнуло в следующий, просторный, коридор, я не обнаружил рядом с собой Лёки Ж.

Отошел с прохода и решил подождать. В конце концов, толпа должна принести ее сюда же — другого пути нет. Я подождал минут пятнадцать. Лёка Ж. не появлялась.

Я попробовал вернуться. Это оказалось невозможно — посетители выходили плотным беспрерывным потоком.

Я достал мобильный и набрал Лёку Ж. Ее итальянский номер не отвечал. Набрал русский — он был заблокирован. Посмотрел на план Ватикана. Выход из музеев — один-единственный. Можно подождать ее и там. Что с ней случится, в конце концов. И я со спокойной совестью двинулся дальше.

Вскоре от бесконечных статуй, саркофагов, гобеленов, барельефов, напольных мозаик, настенных и потолочных росписей у меня стало рябить в глазах. И когда я вдруг оказался в зале, где вообще не было пустого места, то не сразу понял, что напоминают мне бесчисленные фигуры на стенах и потолке. Конечно же, это были Станцы Рафаэля.

Когда я подошел к «Коронации Карла Великого папой Львом III» с геометрически стройными рядами первосвященников пред монархом, мой телефон закамлал. Я выхватил мобильный из кармана.

— Ты где? — крикнула в трубке Лёка Ж. и отключилась.

Я набрал ее номер: абонент недоступен. Что происходит-то?

Я отошел к окну, из которого открывался вид на внутренний двор. Судя по нескольким «фиатам» и разлинеенному асфальту, двор служил парковкой для сотрудников Ватикана.

Если уж Лёка Ж. проявилась, значит, она найдет способ, как выйти на связь, — решил я и не ошибся. Менее чем через минуту телефон снова зазвонил. Номер не определялся. Интересно. Лёку Ж. взяли в заложницы?

Я нажал «ответ».

— Ты где? — снова закричала Лёка Ж.

— Я в Станцах Рафаэля, — ответил я. — А ты где? Что с тобой приключилось?

— Со мной все в порядке, — успокоила меня Лёка Ж. — Оставайся там, с Рафаэлем. Никуда не уходи. Мы скоро придем.

— Кто это — мы? — напрягся я.

— Ты не поверишь, кого я тут встретила! — воскликнула Лёка Ж. — Ромку, представляешь…

— Очень рад, — соврал я и поинтересовался: — Кто это?

— Ты что, не помнишь, я тебе рассказывала о нем! — обиделась Лёка Ж. — Это мой одноклассник, он еще хотел жениться на…

— Может, ты расскажешь, когда увидимся? — перебил я. — Насколько понимаю, ты с его телефона звонишь?

— Да, ты прав, — спохватилась Лёка Ж. и закончила разговор.

Что ж, раз Лёка Ж. в безопасности и вскоре нагрянет сюда в компании со своим одноклассником, надо успеть посмотреть хотя бы главные фрески — подумал я и направился к «Философии», более известной как «Афинская школа». Когда я начал изучать группы представленных на фреске античных философов, Лёка Ж. весело крикнула мне в ухо:

— Что это за старые пердуны?

Я вздрогнул и обернулся. Лёка Ж. смотрела на меня глазами невинного младенца. Рядом с ней стоял рыжий парень лет тридцати в суровом черном костюме.

— Лёка, когда-нибудь я тебя убью, и суд меня оправдает, — тихо сказал я.

— Не убивай меня, я тебе сказку расскажу, — ответила Лёка Ж. и представила своего спутника. — Вот Рома… ой, Романо — тебя же так тут называют… Сева, ты не поверишь, как я его нашла! — затараторила Лёка Ж. — Когда мы стояли в этой жуткой очереди, я загляделась на потолок, там столько всего было поналеплено… ну и потеряла тебя. Стала искать, а люди меня оттолкнули, и я чуть не упала. А ты тоже хорош! Пошел дальше гулять.

— Я тебя ждал полчаса — не меньше, — сообщил я.

— Мог бы еще подождать, — хмыкнула Лёка Ж. — Мне стало страшно. «Как же я теперь его найду? — подумала я. — Завтра надо уезжать, а я даже не знаю, откуда и куда!» Я так испугалась, что бросилась к ближайшему охраннику, а он как раз говорил по мобильному. Я ему по-английски говорю: «Хэлп ми! Хэлп ми!» Охранник тоже по-английски спрашивает: «Проблем?» Я ему: «Офкос! Ай хэв вэри биг проблем», — ну и объясняю, что потерялась и мне нужно позвонить быстро-быстро. Он такого поворота не ожидал. Правда, Романо? — Лёка Ж. весело глянула на своего одноклассника, тот степенно усмехнулся. — Он отдал мне свой телефон и узнал меня. Это и был Рома! Вот. Он хотел в школе жениться на Инессе… Ну это я уже рассказывала, — вспомнила Лёка Ж. и заключила: — Эх, Инесса, дура, счастье свое упустила! А Ромка после школы уехал, оказывается, в Италию — никому ничего не сказал, представляешь! Даже мне, паразит! — Лёка Ж. погрозила Романо кулаком. Он снова усмехнулся. — У него ж бабушка полячка, католичка и медик. Она на латыни говорила лучше, чем на русском. И мама — католичка. Только об этом никто из нас не знал, потому что папа у Ромки коммунист был, в райкоме работал… Ну вот, а Ромка приехал сюда, поступил в семинарию, но священником не захотел и пошел в охранники. Я все правильно рассказала?

— Почти… — подтвердил Романо.

— А это, Лёка, «Афинская школа», — вернулся я к фреске Рафаэля. — Помнишь, я тебе картинку в книжке показывал? Вот это она и есть. Здесь изображены знаменитые античные философы.

— Вот смотри, — встрял Романо, перехватив инициативу, — эти два мужика в центре — Платон и Аристотель. Перед ними на лестнице валяется Диоген — почти голый. Справа перед Диогеном лысый Евклид с циркулем, а слева — Пифагор. Он что-то пишет в свою тетрадь, а мужик за его спиной списывает…

— Ой, как Колька Гридасов! — воскликнула Лёка Ж. и пояснила мне: — Это еще один мой одноклассник…

— Он тоже здесь? — поинтересовался я на всякий случай.

— Нет, он сейчас в областной администрации, только я не знаю, кем… А ты знаешь? — спросила Лёка Ж. у Романо.

— Я, с тех пор как уехал, ничего про историческую родину не знаю… — ответил он.

— Ой, а помнишь Агриппину Сидоровну, нашу истеричку? — вернулась Лёка Ж. к школьным мемуарам. Романо насмешливо кивнул. — Я сегодня увидала «Лаокоона» и «Аполлона Бельведерского» — помнишь, как она нас мучила? — ну думаю, просто обязана сняться с оригиналами и отправить ей. Пусть порадуется.

— Да какие это оригиналы! — снисходительно сказал Романо. — Оригиналы вообще из бронзы были сделаны, до нашей эры. А это римские мраморные копии, которые нашли при папе… Как его звать-то… Ну который вот это Рафаэлю заказал, — Романо кивнул на «Афинскую школу».

— Юлий II, — подсказал я.

— Точно, он, — согласился Романо. — Оттягивался мужик по античности. Вот при Юлии их нашли и поставили в Бельведере. Аполлону еще и руки приделали — его безруким откопали.

— Бедняжка, — сочувственно сказала Лёка Ж.

— Ну пошли в Сикстинскую капеллу, — предложил Романо.

Мы зашли в какие-то служебные коридоры, где не было никаких украшений и лепнины, повернули несколько раз, поднялись на этаж выше, спустились и вышли прямо в Сикстинскую капеллу. Двое охранников у входа беспрерывно успокаивали посетителей жестами и шепотом повторяли:

— Silenzio! Silenzio!

Вот работка — не позавидуешь…

Увидев безразмерные росписи, заполнившие все стены и потолок капеллы, Лёка Ж. ахнула и присела на скамейку у стены.

— Красиво, да? — сказал Романо с такой гордостью, словно сам все это нарисовал. Лёка Ж. очарованно кивнула. — Тут раньше, очень давно, была домовая церковь. Ее снесли, а на фундаменте папа Сикст построил капеллу и заказал фрески всяким Ботичелли и Перуджино. А потом, при Юлии, на потолке появилась трещина. Юлий захотел ее убрать, смыть старые фрески и нарисовать новые. Папа поручил это Микеланджело, но он отказался, потому что считал себя скульптором, а не художником. «Иди, — говорит, — Рафаэля попроси, он же тебе больше нравится». Юлий два года уламывал Микаланджело. «Нарисуй, — говорит, — двенадцать апостолов и орнамент». А Микеланджело, такой, отвечает: «Нет, это будет слишком убого». Юлий не понял. «Почему?» — спрашивает. «Да потому что апостолы нищие были», — отвечает Микеланджело. Но Юлий проглотил и снова стал приставать к Микеланджело: нарисуй, да и все тут. Тогда Микеланджело придумал такие мощные и дорогие росписи, что папа должен был сразу в ужасе отказаться. А тот взял и согласился. И понеслось. Микеланджело срубил старые фрески…

— Как это — срубил? — не поверил я. — Прямо вот так взял и уничтожил работы своих предшественников?

— Ну да, а что такого… — ответил Романо. — Для них же фрески как плакаты были. Сегодня «слава КПСС» рисуем, завтра лозунг изменился — «КПСС» убираем, рисуем «слава «Единой России»». Так же и у них… А когда леса сняли, все просто охренели. Тут же вся история Ветхого завета! Но даже после этого Рафаэль считался круче. Микеланджело на всех обиделся и уехал во Флоренцию. Юлий умер, и кто-то из следующих пап, я уже не помню, кто именно, заказал Микеланджело «Страшный суд».

— Климент, — тихо сказала Лёка Ж.

— Что? — переспросил Романо.

— Климент VII заказал Микеланджело «Страшный суд», но потом умер, и заказчиком стал Павел III, — ответила Лёка Ж.

— Ты изучала историю Ватикана? — удивился Романо.

— Нет, я читала Мережковского, — объяснила Лёка Ж.

— Ну а потом, когда начали активно строить Собор святого Петра, — продолжил наш гид-охранник, — фундамент капеллы стал накреняться и оседать, по потолку снова пошли трещины. Крыша протекала, вода вымывала соль из красок, появлялись белые пятна. Реставраторы пытались убрать пятна с помощью клея. Но от копоти свеч, пыли и воды клей становился твердым и застывал черными пятнами. В общем, стало еще хуже. В семидесятых годах новые реставраторы решили очистить фрески от работы предыдущих. 15 лет реставрировали, если не больше. Финансировало японское телевидение, которое снимало всё на пленку.

— Ой, а нас сегодня тоже японец профинансировал, Кимура-сан, — вставила Лёка Ж. — Нам денег на билет не хватило, и он добавил, прикинь!

— Молодец Кимура, — похвалил Романо японца. — В общем, копоти тут больше нет — свечи давно не жгут. Но все эти толпы, которые сюда приходят. — Романо неодобрительно посмотрел на посетителей. — Они же дышут! Углекислый газ поднимается наверх и опять разрушает фрески. Хоть и поставили мощные кондиционеры, но народу столько каждый день! Поэтому здесь всегда стоят двое охранников, которые заставляют людей хотя бы не разговаривать.

— А я читала, что в Сикстинской капелле выбирают пап, — перевела тему Лёка Ж.

— Да, здесь после смерти пап собирался конклав кардиналов, — подтвердил Романо. — Над каждым креслом кардинала устанавливают балдахины, а перед входом ставят печь. Потом кардиналов запирают в капелле, и они совещаются до тех пор, пока не выберут. Затем кардиналы сжигают бюллетени в печи. Если идет белый дым — значит, кандидат набрал две трети голосов и папу выбрали. А если дым черный — значит, кардиналы не договорились и продолжают выборы, пока не найдут достойного. Потом двери открывают, все балдахины над креслами опущены — кроме одного — над креслом нового папы. Выходит старший кардинал и говорит: «Habemus papam» — «У нас есть папа».

— И нынешнего папу здесь выбирали? — уточнила Лёка Ж.

— Нет, — ответил Романо, — его выбирали не здесь, а в Доме святой Марты — это кардинальская гостиница.

— Послушай, Романо… — осторожно начала Лёка Ж. — Ты так проникновенно рассказываешь — о Ватикане, о папе… Я хочу увидеть его.

— Кого? — не понял Романо.

— Папу римского. Мне кажется, нам есть о чем поговорить… — заявила Лёка Ж.

— Вообще-то на аудиенцию к папе надо записываться заранее — месяца за три… — вежливо объяснил Романо. — Но я могу договориться.

— Как это мило с твоей стороны! — восхитилась Лёка Ж.

— Поговорить с папой, думаю, тебе не удастся, — предупредил Романо, — на аудиенции всегда очень много народу. Но увидеть его, а то и прикоснуться к нему ты сможешь… — Глаза Романо мечтательно загорелись. — Папская аудиенция это очень красиво. Восемь швейцарских гвардейцев вносят папу в главный зал собора святого Петра на красном паланкине — sedia gestatoria. Все встают. Папа сходит с паланкина и садится на свой трон. Он читает приветствие на латыни, итальянском, английском, немецком и других языках. Затем все опускаются на колени, папа всех благословляет, после чего все встают, и папа может подойти к пастве. А потом он садится на паланкин, и его уносят.

— Извини, я не поняла — а в чем прикол? — спросила Лёка Ж.

— В том, чтобы получить благословение папы, — угрюмо ответил Романо и, оглядев Лёку Ж. с головы до ног, добавил: — Смотри только, не оденься, как сегодня.

— А что у меня не так? — не поняла она.

— Всё, — строго ответил Романо. — На аудиенцию к папе нельзя надевать фиолетовое, красное и белое! Потому что это цвета, которые в Ватикане могут носить только священники. Фиолетовое — епископы, красное — кардиналы, а белое — лишь сам понтифик.

— Надо же! Какой строгий дресс-код, — изумилась Лёка Ж. — Хорошо-хорошо, я постараюсь.

— Да уж, постарайся, — угрюмо сказал Романо. — А то ваша Раиса Горбачева пришла на аудиенцию в пурпуре, так в Ватикане до сих пор отойти не могут.

— «Ваша», — хмыкнула Лёка Ж. — Раиса Максимовна, между прочим, и твоя тоже — ты тогда еще в России жил. И потом, может, женщине больше надеть нечего было. У меня вот тоже, знаешь, если все эти цвета убрать, мало чего остается.

— Голова обязательно должна быть покрыта, — гнул свое Романо.

— Покрыть мои чудесные кудри? — не поверила Лёка Ж.

— Украшения не надевай, — продолжал Романо. — Если папа, не дай Бог, вдруг протянет тебе руку, опустись на колено. Но до этого, надеюсь не дойдет… И еще — раньше папы выходить из собора нельзя.

— Как много всяких правил! — взмолилась Лёка Ж. — А как-нибудь попроще нельзя?

— Нельзя, — сурово ответил Романо. — Приходи завтра утром, полдесятого. Я тебя проведу.

— Завтра?! — воскликнула Лёка Ж. — Рома, завтра мы улетаем. А можно сегодня?

— Нет, — твердо ответил Романо.

— Ну пожалуйста. Хтя бы одним глазком на папу взглянуть, — стала упрашивать Лёка Ж.

Романо был непреклонен.

— На папу сегодня — даже половиной глазка нельзя, — сказал он.

Лёка Ж. спала с лица. Такой расстроенной лично я ее еще не видел. Романо посмотрел на это несчастное существо и сжалился.

— Могу показать библиотеку на втором этаже Апостольского дворца — там папа проводит личные аудиенции с випами, — сказал он. — Гостей привозят во двор Святого Дамазо, затем ведут через Клементинский зал, зал папской свиты, зал святого Амвросия, Угловой зал, капеллу Урбана VIII, зал Послов, зал Девы Марии и Малый тронный. Я мог бы вас тоже этим путем провести, но времени уже много — в девять начнется комендантский час, и из Ватикана никого не выпустят. Так что если хотите успеть, идем скорее. Может, мне удастся договориться. Смотря кто у входа будет стоять…

Мы опять углубились в какие-то служебные коридоры и вскоре оказались перед двустворчатой дверью, возле которой стоял неприступный охранник.

— О-па! — Романо остановился. — Но, может, это и к лучшему, — решил он. — Ждите здесь.

Романо подошел к стражу папской библиотеки, перебросился с ним парой слов и махнул нам рукой.

Мы подошли, и дверь перед нами отворилась.

Лёка Ж. переступила через порог со священным трепетом.

— Ну что, глядите, — буднично сказал Романо. — Вот здесь, собственно, папа римский и принимает випов. На этом стуле и ваш Путин с Медведевым сидели.

— Прямо здесь? — изумилась Лёка Ж. и плюхнулась на президентское сиденье.

Стулья, поставленные в два ряда параллельно друг другу и перпендикулярно линии главного кресла, были по ватиканским меркам простые — обшитая белым бархатом деревянная мебель с резными подлокотниками и округлыми спинками.

Да и сама библиотека выглядела скромно. Пустые светлые стены — лишь две картины, «Мадонна» Антониаццо Романо, «Воскресенье Господнее» Перуджино, и средневековое Распятие. Фриз в спокойной бледной росписи, потолок с золотистыми прямоугольниками и парой сюжетных барельефов. Даже пол выложен простыми черными ромбами по белому фону.

— А где сидит папа? — уточнила Лёка Ж.

— Лёка, по-моему, это очевидно, — заметил я и указал на отдельно стоявшее на возвышении кресло с прямоугольной спинкой.

— А я думала — он за стол садится, — Лёка Ж. показала на журнальный столик в противоположном конце библиотеки.

— Зачем ему за стол-то? — засмеялся я.

— Чтобы записывать, кто о чем просит, а потом выполнять желания, — серьезно ответила Лёка Ж.

— У тебя все-таки очень необычные представления о папе римском, — сказал Романо.

В этот момент дверь распахнулась, на пороге возник побледневший охранник, который испуганно крикнул:

— Andate via! Presto! Papa! — и тут же захлопнул дверь.

— Черт!.. Прости, Господи! — Романо тоже побелел и перекрестился. — Какой леший его принес!

— Что случилось? — спросил я.

— Папа идет, — испуганно ответил Романо.

— К нам? — обрадовалась Лёка Ж.

— Надеюсь, нет… — Романо вышел из оцепенения и скомандовал: — Уходим. Быстро!

И мы побежали от папы римского — другим путем, тем самым, по которому на аудиенцию к нему ходят вип-персоны.

— Presto! Presto! — торопил Романо. — Мы должны его опередить!

Мы пролетели несколько залов, свернули за угол и чуть не сшибли дверь, которую Романо рванул на себя…

За дверью стоял папский кортеж. Впереди — громилы-охранники, затем, судя по цвету, два кардинала, а за ними… Сам…

— Папа, — произнесла Лёка Ж. с благоговением. — Римский. Я узнала его по белой шапочке!

Лёка Ж. бросилась вперед. Охранники сомкнулись, готовые отразить нападение террористки. Лёка Ж. закричала:

— Папа! Дэдди! Ай маст ту тэлл ю самсин вэри импотэнт!

Возникла пауза, которая, казалось, длилась бесконечно. У меня онемели руки и ноги. В ушах повисла вата. Сквозь нее донесся тихий, но властный голос:

— Vieni da me.

Охранники расступились, образовав коридор, в который шагнула Лёка Ж.

Коридор тут же сомкнулся.

— Как думаешь, она еще вернется? — тихо спросил я Романо без особой надежды.

— Надо верить в чудо — тогда оно случится, — философски изрек Романо.

Охранники не сводили с нас сумрачного взгляда. Им явно не нравилось, что в пути понтифика возникла такая непредвиденная задержка.

Наконец кто-то скомандовал:

— Avanti! — и кортеж двинулся дальше, мимо нас.

Романо склонил голову, я на всякий случай последовал его примеру. Последним шел, видимо, главный секьюрити. Он приблизился к Романо вплотную и что-то тихо сказал ему.

Лицо Романо побелело, как высокогорный снег.

Кортеж ушел, я посмотрел в дверной проход и увидел Лёку Ж., на лице которой застыло блаженство.

— Что сказал тебе папа? — тихо спросил я.

Не выходя из блаженного состояния, Лёка Ж. ответила:

— Он назвал меня невинным дитем, поцеловал в затылок и сказал, что не оставит меня в своих молитвах.

— А меня, похоже, прибьет, — тяжело вздохнул Романо.


НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: