ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО — ЗДЕСЬ

Остановка аккурат против книжного: уже «их», мое-то прошлое на этом самом месте вырезали: «моего» книжного (с толстой кассиршей, работавшей там со времен Царя Гороха до начала нулевых гг., то есть когда меня в рЯзани уж «не водилось»), след простыл… А ведь именно там были куплены когда-то те самые книги, в том числе и «макулатурные» (совсем младое племя уж об этом, к счастью, не ведает). Дорого можно заплатить за подобное путешествие! Попасть во чрево того самого провинциального магазинчика (в скобках: оценить ассортимент и полюбопытствовать на предмет пипл, одежда которых вполне сойдет уже для винтажной коллекции, подумать о тексте для…). Увидеть у стеллажа девочку – сначала с косой, потом с каре, никогда не «на шаре» – листающую, скажем, стихи. Подойти к ней: «Привет!» – усмехнуться… Или не усмехнуться? Или просто взять за плечи, встряхнуть хорошенько и, посадив на ковер-самолет, отправить-таки хоть куда-нибудь отсюда?… Чтобы не было потом «невыносимо больно» за «бесцельно», еtc.?… Но Европа в рЯзани не упоминается всуе, а до белокаменной – двести километров: делоff-то, впрочем… Тсс… Ли-ри-ка… Лирику – ДОЛОЙ! ДАЁШЬ! УРА! Наступаем на горлышко песне: а раньше в рЯзани винно-водочная тара не отличалась изысками. Пьют же там, как и везде в России, всё, что горит. Не больше – но и не меньше.

Вдох-выдох, вдох-выдох… Подъезжает «шестерка» (троллейбус) – не в той ли в девяносто втором?.. Дальше не продолжать; далее – никому не гарантированная «неприкосновенность частной ж.» – и вообще ж. всякой. Клац-клац: двери. «Памятник Павлову» – привет от Есенина, «Библиотека Горького», «Площадь Революции» – или как там ее теперь? Соборная, что ли? «Детский мир»?.. А Ленина, став улицей Астраханской, снова обернулась кепочкой великого энтузиаста… Остановок не объявляют; проснувшаяся кондукторша отрывает билетик (счастливый; кинуть в кошелек; отложить «на черный день», потом съесть; смейтесь-смейтесь). Брови непроизвольно ползут вверх: всего пять рублей. Пять – и можно легко доехать из одного конца города в другой. Я не делаю этого. Я даже не выхожу на ***, словно боясь спугнуть воспоминание о музыке прошлого века. Моей – и ничьей больше; и нечего о том.

Куда еду? Еду ли? Это – рЯзань? Рязань? PЯзань? Ryazan? Да что это такое, черт возьми? «Подскажите, как проехать к ***» – название улицы незнакомо; «Вы не знаете, эта маршрутка доедет до ***?… А какая доедет?…» – «Простите, не знаю»… Гостья? Здесь?.. Щемящее чувство дома: от сумы, тюрьмы да рЯзани не зарекайся. Нелепое смешение досады и радости; абсолютная – а бывает относительная? – амбивалентность. Одномоментно. Одновременно. Во Времени Прошедшем и Будущем. В Настоящем. В Настоящем Продолженном. Всегда: нераздельно, неразрывно. Быть может, всегда.

«В Рязани ликвидирована оранжерея конопли», «С наступлением обильных снегопадов, пришедших на смену аномально теплой погоде, в городе Рязани начала работать снегоуборочная техника», «Два дня в Рязани находилась спортивная делегация китайского города Сюйчжоу из провинции Цзянсу…»

Что ни камень – то преткновение: рЯзань на шее.

Захожу в магазинчик – когда-то на его месте был молочный, тот самый: и эти стеклянные поллитровые бутылки с молоком, запечатанные золотистой, серебристой, светло-зеленой фольгой… Наверное, я бы втридорога переплатила именно за такую бутылку; и вот некие умники, давным-давно просчитав мое – и еще нескольких миллионов таких же «ностальгирующих» – желание (хотя и относительно другого «продукта»), подсовывают в другой лавчонке то самое ситро – БУРАТИНО… Не покупаю, ухожу: угадайте с трех раз.

…А вот и школка – весьма средняя, облезлая, сколь ни крась. Таких не счесть; за версту несет скукой, рЯзанскими училками (нет-нет, среди них есть и нормальные… и даже ухоженные, попадались) и мокрым мелом (едва пишет по доске, пусть ту даже и «сахарной» водой терли): ничего не изменилось, только цвет – вместо поносно-желтого – грязно-бордовый. А вот школкин двор с той же гробоподобной атрибутикой и все та же дыра в заборе, через которую можно «срезать» угол и выйти на другую улицу через беседку: ничего не изменилось. Вот тот же магазин с порядком поистаскавшейся вывеской СЕМЕНА, которая уже не раздражает, как раньше. Все тот же унылый продуктовый, где маются очередные продавщицы в тщетном ожидании функционального хасбанта, которого не будет. Вот «Изумруд», где бабушка покупала внучке чудесный золотой перстень, не подозревая о том, что через двадцать с лишним лет его у нее украдут. Вот экс-«Галантерея», «Обувь» (ау, коричневые лакированные туфли на воттакенном каблуке!), ничем не примечательный, кроме связанных с ним «сюжетов», ДК, музыкалка: ничего, как будто, не изменилось. Крошечный двухэтажный домик, притаившийся в малюсеньком подобии парка; кажется, зайдешь туда – и выйдет ***: «Привет, Натали! Иди в класс» – но *** давно в Питере, рЯзань никогда не любила, однако бросить город решилась лишь в пятьдесят: «на подоконнике Европы» ей лучше.

Странные (порой чудовищные) отношения с рЯзанью возникали у многих. N, вернувшись «в пенаты» через восемь лет после вынужденного расставания с «большим городом», раньше срока (впрочем, о сроках здесь не судят) оказалась на все том же пресловутом Шоссе Энтузиастов; город методично убивал ее. Пил: каплю за каплей. И – выпил, убил: «Я даже не смотрю по сторонам, когда выхожу на улицу, только под ноги» (она – мне, уже в прошлом веке).

И я зажимала порой нос, чуя легкое головокружение от некоего абстрактного – ан нет его реальнее – удушья, со страшной скоростью «носившегося» в воздухе, нагонявшего тебя если не с помощью «ума», так «хитрости»… Силки. Капканы. Петли. Они тесны и унылы, эти вполне нормальные улицы – и лишь потом, много позже, понимаешь, что только там, около дома, где прошло детство («Стареешь, мать!»), и хочется порой оказаться. Однако… в качестве гостя. Любить рЯзань лучше издали – как, впрочем, и любую другую точку на этом маленьком шарике, включая и Москву, и Питер, и Прагу, и Амстердам, и… Даже «самую-самую»: подноготная почти всегда исключает любовь. Мысль, впрочем, не нова. Что не исключает возможности ее дублей. Basso ostinato: чрезвычайно упорный бас.

Ольга Татаринова (1939-2007) в книге «NON FICTION: “Кипарисовый ларец”» описывает рЯзанское свое студенчество как «тусклое» и «пропащее». Одновременно читаем в ее «DIARY» вот что (не знаю, писал ли об этом городе кто-то лучше нее):

«Хочу в Рязань, потому что цветет там сейчас черемуха, и комнаты в нашем доме-общежитии полны запаха ее и света; кто-то сидит в читалке, смотрит в окно, заторможен и заворожен — в солнечном столбняке, и кого-то не пускают на улицу без пальто.
Если пойти налево, дойдешь до кладбища с большой утиной лужей, как луг, и с рябью.
Днем мимо кладбища идти весело по пыльной дороге.
А можно — прямо через рощу с чистящими зубы березками. Перепрыгни сочно-зеленый ров, обойди, не пугаясь, больницу — и ты у переезда, на котором ничего не изменилось со времен Станционного Смотрителя: полосатая будка, шлагбаум на цепи. И деревянный двухэтажный дом. Ведь был в нем и трактир, и метель пережидали.
…Найду ли я тот переулок, что прятался обыкновенно от меня, если надо было попасть в его темень сосен и буков — отойти, сбросить с себя тревогу?
Асфальт завернул в него и остановился.
А там ветшает особняк с мансардой, и напротив — деревянный уют с резным мезонином, на двери покоится табличка со скромными завитушками: Ле-Моринье. Насквозь просвеченный палисадник, качели маленьких Ле-Моринье показываются пустыми из-за дома и прячутся опять — так, от ветра. От него и пахучие тополя осыпают своими ветреными сережками.
И потускневшая табличка со скромными завитушками.
Только надо обязательно иметь в кармане двадцать копеек, потому что ты оживаешь, и хочется смеяться, почти хочется любить: необходимо зайти в маленькую лавчонку за углом — купить вяземских пряников, для их тягучего откровенного вкуса — в Рязани, весной» (1962).
По словам писателя, давным-давно она задержалась в этом городе на несколько лет из-за того, что, сидя в каком-то кафе увидела… «лошадиную морду, спокойно заглядывающую в окно: ну разве можно после такого уезжать?!».

…на площадь Ленина вернули памятник (ему же), вместо которого энное количество времени стоял на постаменте крест: итак, на колу висит мочало, а над площадью нелепо возвышается бесшоссейный энтузиаст. И немудрено, ведь рядом с ним… Чур меня! «Более чем трехтысячной колонной встретили рязанцы праздник Великого Октября. Таким вот дружным строем ответили они на «отмену» антинародной российской верхушкой этого святого для каждого советского человека дня. В ходе митинга у памятника В.И. Ленину участники с большим подъемом встретили радиообращение Председателя ЦК КПРФ Г.А. Зюганова, выступления первого секретаря Рязанского обкома КПРФ В.Н. Федоткина, первого секретаря обкома СКМ Э.Н. Волковой, руководителя регионального отделения движения «Трудовая Рязань» В.В. Крючкова, заместителя председателя областного Совета ветеранов В.С. Толстова. Торжественно были вручены ордена ЦК КПРФ «Партийная доблесть» наиболее активным коммунистам: В.П. Акульшину, Н.А. Зотову, Ю.П. Земцову, В.Н. Картушину, Е.В. Яшиной. Митинг завершился принятием требований участников митинга к центральным и областным органам власти и исполнением «Интернационал». Участники демонстрации возложили алые гвоздики к памятникам В.И. Ленину и Героям Революции на кремлевской набережной. Демонстрации и митинги прошли и в других городах области: Сасове, Скопине, Михайлове. Митинги и торжественные собрания состоялись в Клепиках, Шилове, Сапожке, Касимове и других.<…> 5 ноября в рамках празднования 89-й годовщины Великого Октября обкомом СКМ РФ был проведен торжественный вечер и дискотека в Дворце Молодежи (г.Рязань).»

***

Ничего не изменилось: те же, что и везде, серые в массе своей, лица – под цвет пальто (в Москве и К* то же самое – собственно, т.н. столичная Россия от нестоличной в этом смысле малоотличима); все та же ругань то в одной, то в другой точке телоскопления; все те же орущие киндеры, их усталые мамаши, поддатые или посматривающие «еще левее» папики, (не)раскрашенные девицы и (не)интересные вьюноши, а также… Это – в массе. А если вычленить лица? Лицо? Хотя бы одно?

«Ладно, а если со спины?» – «Лицо со спины?!…» – «Смотря какая спина. Вон девочка со скрипкой пошла… Со спины видно, что у нее лицо, а не!..» – «Сама придумала?» – «Да, только что…».

Но кто ж даст себя разглядеть хорошенько! Потому – как неизбежность сна – музыка, анестезийно затапливающая мозг, вымывающая из него, будто песок из почек, образ «среднестатистического рЯзанца»: вкалывающего от сих до сих, слегка «гакающего» да уезжающего по выходным на дачу со своей дамкой, тоже вкалывающей и слегка «гакающей». Но если ей о том скажут, непременно оскорбится: «Сань, Гляди-ка, разве ж я Гакаю?…» – и в койку поскорей, в койку, а потом – закусить фолком:

Рыбка плавает в томате,
Ей в томате хорошо,
Только я, едрёна матерь,
Места в жизни не нашел!
Надоело жить в Рязани,
Всюду грязь, г…о и пыль.
Милый, сделай обрезанье,
И поедем в Израиль!

Короче:

…куда пойти. Особенно некуда, хотя пресловутых кафе, баров, клубов и cinema хватает, однако… Пойти в смысле испытать «эстетический кайф»: практически некуда. Но, быть может, в киноклуб, если тот дышит? Или в камерный зал? В музучилище – маленький оазис, который мнится оазисом, опять же, по прошествии времени? На случайный качественный концерт – к черту на рога? Или в Кукольный театр (все еще классное фойе)? А может, в Драм? В художественный или краеведческий – тарам-пам-пам – музей? Как ныне сбирается вещий Олег… В поход за прошлым своим веком. Долог ли будет, короток ли?

Голос: «А у нас Ледовый дворец построили!»

Остается Набережная – «великая и могучая». Набережная, куда непременно приводят гостей города – да и куда их еще? Не солить же в спальном районе, и уж, конечно, не в каменные джунгли уродливых хрущоб «помещать». Итак, выход един: рЯзань, Кремль. Историко-архитектурный музей-заповедник. Охраняется, как может, государством. Летом – излюбленное место самовыгула и самовыпаса рЯзанцев; на холмах все того же заповедника народ потягивает пиво; вьюноши знакомятся с дэвушками – и обратно; мамаши, киндеры, влюбленные… (Интересно, куда они – «влюбленные» – потом деваются? Почему «в этих» превращаются?… Вопрос сродни сэллинджеровскому: ну, про уток…).

Все так же девки (подчеркнуто) рЯзанские (тульские, воронежские, тверские, московкие, etc. – здесь разницы между Россией столичной и нестоличной снова нет) «хочут в жоны». Все так же «жонихи» (от Москвы до самых до окраин) поначалу отмахиваются, но потом-таки сдаются на милость всепожирающего «гнездышка». А «кошерными жонихными местами» считаются в рЯзани «Автомобилка» (раньше – училище, теперь Военный автомобильный институт), «Связь» (филиал Университета связи), ВДВ (Институт воздушно-десантных войск) и экс-школа МВД – вроде не наврала (теперь сие звучит более чем: Академия права и управления Федеральной службы исполнения наказаний). А из «обратных» – «кошерных невестинских пастбищ» – мед-, муз-, педучилища, а также пединститут. Раньше в рЯзани модно было «ходить с курсантиками» – даже еще во времена юности автора сего текста («Стареешь, мать!»), когда люди в форме перестали «котироваться в народе» по разным причинам, а уж среди меркантильных особей Ж-пола и подавно.

Пейсатиль из ПисСоюза: «Ну и что?!.. Вот если б она писала как “Что стоишь, качаясь…”, мы бы ее печатали. А так…».

Жизнь спустя: сплошной частокол слов, заслоняющий собой городок (городок в стране, страна на шарике, шарик черт знает на чем держится: и вообще, черт знает что!), который – что? Любишь? Ненавидишь? Всё слишком сильные чувства, а потому ни то, ни другое – далее пропуск слова; далее – на усмотрение читающего.

[…]

Variant: так любят, быть может, урода собственного изготовления. Или даму-алкоголичку, изготовившую ваше же тело. Или воспоминание о зубном враче – скажем, красивой женщине-стоматологе, вырвавшей вам в детстве зуб: красная ватка, плевательница, «Ну вот и все, а ты боялся!»… И потому совершенно не важно, столичная ли эта Russia, та «заграница», или не- (само вещество цвета хаки едино); как, собственно, и сама планетка (наверняка и там есть градации по степени удаленности от «центра»), и стоило ли вообще о том?…

Простые люди, они же дворовые people: «Голову! Голову! Отрубить голову-у-у-у!!!…»

Последние десять объявлений: «П.,18.09: Фитосауна. Уникальный метод лечения и профилактики у вас дома», «Суббота,11.20: Ищу друга!», «Понедельник, 17.24: «Окажу помощь в поиске людей», «Среда, 18.27: Ищем Людмилу Прокофьевну, девичья фамилия Данильченко», «Среда, 17.27: Ищу электронный адрес издания “День за днем в Путятино”», «Пятница, 07.35: Продам домашнего ежа, недорого», «Суббота. 19.00: Поиск человека в дер. Низки», «Воскресенье, 18.00: Поиск человека в дер.Низки», «Воскресенье, 20.01: Продам землю», «Понедельник, 13.00: Продамся: английский свободно».

«“Такою странною…” любят, вероятно, лишь землю, забрызганную кровью, до сих пор капающей с восхитительных ножек немой Русалочки»: кто-то. Кому-то. Автор нестоличный – автору столичному? Или наоборот? Но что такое провинция/столица, «эта страна»/«та», как не набор по-разному пахнущих букв?

Да и при чем тут теперь автор.


НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: