Комментарий к статье «Страна живодеров», не вошедший в рубрику «Резонанс».

Операция по удалению матки. Фото с сайта http://bigpicture.ru

Два года назад я писала для «Русского Репортера» статью «Собаки, улетающие в рай». Обычно я плохо придумываю заголовки к своим статьям, и это приходится делать редактору – у него лучше получается. Но название для этой статьи придумалось сразу. Начиналась статья с посещения ветклиники, выигравшей тендер на стерилизацию собак. Я вошла в операционную, и там, распяленная на каком-то медицинском станке, лежала собака. Дворняга. Рыжая. Я не очень люблю смотреть на людей в операционных, когда они под наркозом. Голые и без сознания они – очень хрупкие и беззащитные. Дворняга на станке под наркозом была в сто раз хрупче и беззащитней. Во всяком случае, мне так показалось. (далее…)

Злой, разрывающийся от ярости, серый в коричневых пятнах молодой пёс, впервые в жизни увидевший на своей территории чужака, жилистого черного кабеля, размером чуть меньше него, изо всех сил рвался к нему на встречу, готовый порвать его в клочья. Но туго обвитая вокруг шеи железная цепь передавливала артерии и не давала приблизиться к незваному гостю. Без тени страха, представляя себе, как чужие клыки вопьются в его мясо, он заводился еще сильнее, еще сильнее рвался в бой, и лаял, лаял, словно сумасшедший, как будто этим криком можно было разорвать цепь. А черный кобель, не спеша, пометив территорию, спокойно сел напротив него, на расстоянии нескольких сантиметров от его залитой пеной пасти и, издевательски ухмыляясь, презрительно его разглядывал. (далее…)

Предыдущая литературная беседа (с критиком Кириллом Анкудиновым) — ЗДЕСЬ.

В беседе отражены личные точки зрения ее участников, редакция Перемен сохраняет нейтралитет.

Александр Карасёв: Об этом предмете точно и ёмко сказал Михаил Веллер: «Натура Прилепина удачно состоит из лжи, наглости и тщеславия в гармоничной пропорции. Он неискренен, настолько фальшив, настолько тщеславен, до такой степени любит себя одного, что всегда будет держать правильный курс. Чтобы выделяться, но не заигрываться. Выдерживать безопасную степень красивой оппозиции и вытеснять конкурентов. Если человек сначала хочет наверх, а свое дело – литературу – использует как средство, то политические взгляды могут меняться как угодно. Он хочет наверх, а это значит, что все остальное для него вторично. Я восхищаюсь, как эффектно он впаривает литературной тусовке имидж борца-самородка из народа».

Эмиль Сокольский: Мне Захар Прилепин жить не мешает. Пусть себе пишет, занимается политикой, растит детей, проявляет себя как настоящий друг, и прочее и прочее.

Но вот открываю «Литературную Россию» – а там почти на каждой странице Прилепин. Разумеется, как один из лучших представителей современной литературы. Но то ладно, привык…

Эстрадный артист Михаил Веллер, великолепный мастер разговорно-балабольного жанра, иногда, конечно, говорит удивительно точные вещи.

Но чего он прицепился к одарённому «народному самородку»? Да ещё столь эмоционально? Прилепин прекрасно играет в свою игру, – благо вокруг столько простаков, в том числе людей, которые классику, и вообще добротную литературу, читали в лучшем случае в детстве, а ныне напрочь забыли, что такое литературная грамотность, хороший язык, чувство стиля…

Веллера недолюбливаю. Если что, прошу простить.

А.К.: А что вы читали из Веллера?

Э.С.: Веллера регулярно переправлял своим друзьям – супружеской паре, и пока он был у меня, что прочитывал, а что пролистывал. Всего книг десять, – брал в нашей Публичке. У Михаила Веллера на всё готов ответ. Мгновенно реагирует, разъясняет. Дельные вещи говорит, – не без того. Не каждый умеет так запросто устанавливать контакт с собеседником.

Очередной звонок на радио: вот мы тут поспорили с приятелем, рассудите нас, какой поэт поистине народный, Есенин или Высоцкий?.. Да разве Есенин пользовался когда-нибудь такой всенародной любовью, как Высоцкий? – изумляется вопросу Веллер. – Конечно, Высоцкий!..

Ответ по-веллеровски мгновенный, как будто бы толковый, безапелляционный. И глупый. Подобной путаницы понятий у Михаила Иосифовича хватает. Не стыдно ли «многоопытному писателю» не знать разницы между поэзией, которая по природе своей самодостаточна, и авторской песней? Поэзия Высоцкого предназначена для слуха, для исполнения под гитару, в конце концов – для исполнения самим Высоцким. То есть Высоцкий – эстрада по своей природе. На бумаге его стихи не звучат. Да и не звучат в исполнении других артистов. Есенин же – это книга.

А почему бы ещё не сказать, что и Резник Илья переплюнул Есенина. Пушкина, Лермонтова и других. По всенародной любви…

Имя «Прилепин» вообще не хочется произносить. В контексте литературы.

А.К.: Давайте в контексте алкоголизма. (далее…)

Иногда нам кажется, что мы бессильны изменить свою жизнь. Угнетающая рутина становится привычной. Мы чувствуем себя винтиками в непонятной небесной системе, ища иллюзорный выход непонятно к чему…

Много я повидал судеб. Счастливых, удачных, трагичных. Если собрать воедино все поведанные мне истории, то получится не один многотомный роман, герои в котором, словно белки в колесе, пытаются найти истину смысла жизни. Такая большая фабрика промышленных масштабов, где на гигантских стеллажах, в бесконечных рядах, на полочках вплотную стоят друг к дружке эти самые игрушечные колеса, в которых стремительно бегут пушистые зверьки, не понимая обреченной бесконечности. Изредка включается свет и в темное, сырое помещение заходит высокая тучная фигура, которая окидывает взглядом своих подопечных. Для них, загнанных белок, этот персонаж в комбинезоне из плотного, шероховатого сукна, становится богом. В знак почтения они дружно останавливаются и трепеща смотрят на него своими маленькими черными глазенками, ожидая чего-то сверхъестественного. Тем временем фигура проходит мимо полок, осматривая каждое колесо важным взглядом, и время от времени делая пометки у себя в потрепанном блокноте, недовольно кивает. Затаив дыхание, зверьки, к которым он подходит, надеются на просветление, которое избавит их от каждодневного кошмара пребывания в этом чертовом колесе. Но чуда так и не происходит. Все жители бегущего города, искусственно созданного кем-то, продолжают верить и поклонятся фигуре в комбинезоне, оправдываясь, что их время еще не пришло. В итоге таинственная фигура уходит, захлопнув за собою дверь, гаснет яркий свет и все становится на привычные рейсы непонятной жизни. (далее…)

Мое знакомство с Бали началось окололитературно. С книжки Элизабет Гилберт «Есть. Молиться. Любить». Я как раз вернулась из Италии, где безудержно Ела, совершенно не интересовалась Индией, где полагалось Молиться, и отдаленно знала о Бали, где, судя по заметкам американской писательницы, мне предполагалось Любить.

Нет, не так.

Мое знакомство с Бали началось с испорченного отпуска. Испорченного настолько, что я (впервые в жизни, клянусь!) решила принять участие в конкурсе, соблазнившись главным призом – поездкой на один из крупнейших в мире литературных фестивалей Ubud Writers & Readers Festival, который по счастливой случайности проходит в октябре именно в Индонезии.

В конечном итоге я искала фестиваль, а нашла что-то гораздо большее.

- «Пушкинскую осень в Одессе»

- Олега Борушко

- «Телескоп»

- Великую русскую литературу

Ах, да. Еще я нашла себя. Прямо-таки «Есть. Писать. Любить.»

«Есть. Писать. Любить.»

«Пушкин в Британии» – международный фестиваль русской культуры и поэзии, созданный для продвижения русской культуры в Европе. Мало того – это крупнейший форум русской поэзии, где успели побывать 117 авторов из 46 стран мира, а в жюри Турнира поэтов отметились Римма Казакова, Людмила Улицкая, Сева Новгородцев, Авдотья Смирнова, Дмитрий Дибров и другие известные деятели культуры, одни фамилии которых заставляют трепетать мое девичье сердце. Отборочный тур проходил в Одессе. Собственно он так и назывался «Пушкинская осень в Одессе», а организовал это один особенный человек, которого зовут Олег Борушко.

Я не стану пересказывать вам фрагменты его биографии, мало того — Олег грозился написать книжку мемуаров. Но должна, просто-таки обязана отметить – хороших поэтов у нас гораздо больше, чем хороших организаторов, и совсем здорово, когда оба качества объединяются в одном человеке.

К конкурсу со столь наглым и одесским названием я отнеслась скептически, но была приятно раззадорена, встретив в списке участников таких классных авторов, как Катя Чудненко, Дима Лазуткин и Аня Грувер, а в жюри – Льва Данилкина. Тем ценней было держать в руках бронзового крылатого Пушкина, и тем веселей было за две недели упаковать чемоданы и, пролетев в общей сложности часов 17, выйти в аэропорту индонезийского города Денпасар и выдохнуть: «Мамочки, кажется, я на Бали». (далее…)

Марина Ахмедова, спецкор «Русского репортёра»

Румант с фотографией сына, Сулеймана. Фото: Оксана Юшко

Летом 2000 года Румант ела много мороженого – в груди горело. С того лета прошло десять лет, но она все равно ждет. Она встречает нас в красном шерстяном костюме. На днях у нее снова подскочило давление, и «сел слух», приходится кричать. Хотя говорить не нужно, Румант и без вопросов готова бесконечно рассказывать свою историю. И это – мое единственное интервью, во время которого я не проронила ни слова.

- В общем-то история у меня незаурядная, – Румант садится на низенькую табуретку напротив и смотрит на меня неопределенного цвета глазами. В руках у нее папка, я знаю, что скоро она будет раскладывать передо мной ее содержимое, и уже хочу уйти. – Девяносто девятый год был для меня самым удачным – мне было где жить, сыну исполнилось 17 лет, и он поступил на первый курс нефтяного института. Но когда началась вторая война, я, как в сказке про золотую рыбку, разом всего лишилась – дом вот этот полностью разрушили, только первый этаж от него остался.

Сейчас мы сидим в восстановленном доме. На втором этаже. В квартире у Румант сделан ремонт – все должно быть красиво, когда сын к ней вернется.

- Ровно одиннадцать лет назад тут неподалеку ударили ракеты, – говорит она, – «земля-земля» их называли. Очень страшные ракеты. Я ушла с сыном в подгорный хутор, там, в частном секторе моя мать жила. То, что мы пережили, я и врагу не пожелаю, – говорит Румант, – бомбежки, обстрелы. Правда, мы все время в подвале находились, – как бы оправдываясь, добавляет. – У нас был маленький приемничек на батарейках, и по нему передали, что все будут сравнивать с землей, потому что трудно воевать, а мирные жители должны уйти. Теперь я очень жалею, что не ушла, и со мной случилось то, что случилось. (далее…)

Валерия Нарбикова. Фото Дм. Кузьмина

Валерия Нарбикова – один из самых странных и необычных современных российских писателей. Неудобная Литература «в химически чистом виде». Она пишет до того непонятно массовому читателю, что российские издатели (пребывая в перманентной погоне именно за ним, массовым) просто принципиально отказываются публиковать ее новые тексты. Несмотря на то что у нее есть имя. И что проза ее выходит на разных европейских языках и пользуется неизменным успехом в Европе (хотя и тоже не массовым, а скорее нишевым). Со словом Нарбикова обращается так, будто это не слово, а пластилин. Это производит сильное впечатление. Но при этом читательским стереотипам (о которых я говорил тут) эта проза совершенно не соответствует.

К тому же Валерия Нарбикова напрочь лишена того, что называется авторским тщеславием. Пишет карандашом и принципиально не занимается набором, оформлением своих текстов, их подготовкой к печати. Совсем не ищет издателей и не практикует самораскрутку. В интервью газете «Литературная Россия» она сказала по этому поводу так: «Для того чтобы «предлагать» (читай – «себя», а как иначе?), нужен порыв. Понимаете? А я… У меня нет его. Порыва. Поэтому не ношу – не предлагаю – никому – ничего. Просто пишу, и всё».

На «Переменах» мы начинаем сегодня публиковать роман Валерии Нарбиковой «Сквозь», который так нигде до сих пор и не был полностью обнародован (хотя работа над ним закончилась еще в 1995 году). А после этого, если все сложится, в той же блог-книге будут напечатаны отрывки из романа «И путешествие», который на русском языке тоже, кажется, толком так и не появился. Зато с успехом вышел на немецком языке, в Германии. (далее…)

3 ноября исполняется 110 лет со дня рождения Андре Мальро

Справа от меня всегда сидит и будет сидеть Андре Мальро. Присутствие рядом со мной моего гениального друга, поборника высоких предначертаний, создает у меня впечатление, что тем самым я застрахован от посредственности.
Генерал де Голль

Жизнь большинства писателей – материя довольно скучная. Все-таки основное их занятие – писать книги, а оно отнимает немало времени, да и сил. Редко у кого остается энергия для других дел, от общественной деятельности до интимных приключений. И уж совсем немногие задаются целью, подобно Уайльду, превратить свою жизнь в произведение искусства. Тех же, кому – сознательно или нет – удается создать свою легенду, сыграть роман своей жизни, можно и вовсе пересчитать по пальцам.

Один из этих пальцев стоило бы обязательно оставить для Андре Мальро.

Миф

Легенда его жизни начала складываться еще в молодости. Писатель, политик, авантюрист, бунтарь, революционер, герой войны, много раз бывавший на волосок от гибели. Дьявольски удачливый любитель риска. Мечтающий стать героем и избравший образцами для подражания Наполеона и Д’Аннунцио.

Он родился 3 ноября 1901 г. в Париже, в семье банкира. Предки Мальро были фламандцами, дед – разорившийся судовладелец из Дюнкерка. Учился в престижном лицее Кондорсе и Национальной школе восточных языков, изучал археологию и восточные языки, вращался в кругах авангардистов-сюрреалистов, опубликовал новеллу в стиле дада с иллюстрациями Фернана Леже. В 1923 г. отправился в археологическую экспедицию в Камбоджу. Французские колониальные власти обвинили его в попытке незаконно вывести из страны барельефы из древних кхмерских храмов. Мальро был приговорен к трем годам тюрьмы, но благодаря развернувшейся во Франции кампании в его защиту уже через год вышел на свободу. Спустя несколько месяцев вернулся в Индокитай, на сей раз в Сайгон, где основал Лигу молодого Аннама и начал выпускать газету «Индокитай в оковах», обличавшую несправедливые действия колониальной администрации. Побывал он и в Китае, в самый разгар революции, в качестве уполномоченного Гоминдана. (далее…)

Несколько дней назад со мной связались представители пиар-службы издательства «АСТ» и предложили обратить особое внимание на одну из книг, выходящих сейчас в этом издательстве. «Ольга Погодина-Кузмина написала «Адамово яблоко» — в высшей степени интересную, умную и тонкую, но при этом очень неудобную книгу. Речь о жизни российского гей-сообщества, о мальчиках-мажорах, их очень влиятельных родителях и очень богатых и влиятельных семейных кланах. Мы подготовили и разослали пресс-релиз, где особо не скрывали тему книги. Противоречивые мнения о книге начали поступать. Первые впечатления можно посмотреть здесь: http://ig-ast.livejournal.com/52095.html»

Словам «в высшей степени интересную, умную и тонкую» я не придал никакого значения – пиарщики любят такие пассажи. Вдобавок, трезво оценив возможные перспективы очерченной темы, я сильно поморщился и даже не прошел по приведенной в конце письма ссылке. Но из вежливости ответил и попросил выслать мне текст. А вдруг чудо?

Получив текст «Адамова яблока», я его открыл и на первых же страницах ощутил высочайший градус омерзения от происходящего. Но все же я продолжил читать, потому что в то же самое время поймал себя на отчетливом вердикте: «а написано-то совсем не пошло, к тому же – легко написано, мастерски, классно!» (далее…)

о романе Погодиной-Кузминой «Адамово яблоко» читайте здесь.

Постепенно приспосабливаясь к переменам в своей жизни, Максим вспоминал два года учебы в Англии уже почти без сожаления и без ностальгии. Он словно поставил на полку книгу, которую ни к чему больше открывать, и даже не отвечал бывшим приятелям по университету, которые сообщали о своих новостях. При этом «вхождение в семейный бизнес», вопреки ожиданиям, оказалось скорее занимательной процедурой. Теперь каждый день приносил ему богатую пищу для исследования чужих и собственных пороков – той заповедной области человеческой природы, которая сохранилась в первозданном виде от начала времен.

С Таней, пышущей провинциальным здоровьем и жизнелюбием, он начал встречаться из того же анатомического любопытства к чужой душе. Он знал, что неизбежно заскучает и над этой книгой, но пока с ней было приятно. Она располагала к доверию, и это был непривычный опыт в его общении с женщинами.

В пятницу они встретились после работы и поехали в ночной клуб, куда она почему-то давно стремилась попасть. Таня заражала его своей энергией, бесперебойно поступающей из какого-то неизвестного источника, и поначалу все шло как нельзя лучше. Но к десяти часам небольшой зал так плотно заполнился посетителями, что стало уже нечем дышать, не было моря, земли и над всем распростертого неба, – лик был природы един на всей широте мирозданья, – хаосом звали его, диджея сменил на эстраде модный герл-бэнд, и Максим предложил ей перебраться на второй этаж, в ресторан.

Румяная, возбужденная, в окружении крахмальных салфеток, свечей и сверкающих бокалов она выглядела чрезвычайно эффектно. Русская разведчица Tatiana, роковая блондинка из фильмов про Джеймса Бонда.

В ожидании официанта они продолжили начатый в машине спор. Максим говорил:

– Дело в том, что только мы, богатые бездельники, способствуем движению прогресса. В человеческом сообществе именно праздный класс хранит и транслирует весь комплекс знаний и навыков, называемых культурой. В конечном итоге только эти знания ведут к развитию цивилизации и к улучшению нравов. (далее…)

I was spending time in the universal mind, I was feeling fine

апокалипсис не наступил 12 декабря 2012 года, как ожидалось. Все наши надежды на быстрое избавление от телесных капсул рухнули и пошла прежняя рутина с поиском места работы и магазинов со скидками. Так и катилось до тихого мартовского утра, когда он, внезапно проявивший с неба в виде космического мусора и последующими плоскими и на вид прозрачными блоками энергии, хорошо отделал все материки до вида множества островов с полувыгоревшими лесами.

человек в одном случае из 25 мог что-то противопоставить Краху. Кто на вертолёте нашёл более спокойное место посадки, кто поднял оскорбительный палец в сторону падающих блоков, протестуя. Так или иначе, мало кто уцелел в общем котле из оторванных корней прошлого.

сегодня 12 июня 2014, и я, уцелевший, грею на углях завёрнутый в фольгу завтрак. Немного свежей зелени и не скажешь, что он был ещё вчера приготовлен и всю ночь обдувался радиационными излучениями. (далее…)

Этой книгой, наведшей меня на «Пьету» Микеланджело, я зачитался далеко за полночь. Редкий случай. Ну в доску свой писатель. Но…

Начинал Микеланджело «непоколебимой верой в торжество гуманистических идеалов Ренессанса». То есть принципиальной направленностью против средневекового культа потусторонней жизни, считающего смерть праведного человека переходом в лучший мир: отмучился… То есть, если по-средневековому, надо не плакать от горя над умершим, а светло и возвышенно грустить, как бы отлетая чувством и мыслью от вот здесь, на земле ещё, лежащего непогребённого тела. Словно и не горе перед тобой. И наоборот при выражении гуманизма, той идеи, что хорошо не в потустороннем мире, а на земле: нужно выражать горевание над трупом, оплакивание его. Нужно искажённое плачем лицо. Что и делали до Микеланджело. «В лоб».

А Микеланджело сделал парадокс: он исказил гуманистическую психологию до наоборот. Сделал отстранённую Богоматерь. Но сделал её такой молодой и красивой (а той же под пятьдесят, раз Иисусу 33), что труп вообще забывается зрителем. Ну, скажем, зрителем мужчиной.

Вот это таки – парадокс! – утверждение гуманизма. Плевать на высокое, потустороннее. Высоким будем теперь считать низкое, телесное. Потому высоким, что красивое. А прикрывать эту низость – духовностью под названием: гуманизм. Или: либерализм. (далее…)

ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО — ЗДЕСЬ.

Социализм, так называемый, сперва искренне, а потом всё более фальшиво себя капитализму и Западу-то противопоставлял. Мало, что ошибочно – на пафосе прогресса, на чём и капитализм выехал. Важно, что противопоставлял: культурой. (Культура против цивилизации…)

Слепухин предчувствовал какую-то глубокую истину своей идеализации той действительности, которую он соорудил для своего художественного исследования действительности социалистической, так уж тогда строй называл себя.

Понять его можно. Но простить нельзя.

Художественный вкус должен был его остановить на этом пути. Он должен был почувствовать, что фальшивит.

Да и нехудожественный… Он же явно читал только что вышедшую и нашумевшую «Психологию искусства» Выготского: катарсис же в тексте 4 раза упомянут. Рассуждают о нём персонажи.

Но. Рассуждают в медицинском духе: очищение души страданием… А не как о нецитируемом художественном смысле, итоге (3) столкновения противочувствий, рождаемых противоречивыми элементами (1 и 2) произведения, в свою очередь рождёнными вдохновением от смутного (не знания!) ощущения брезжащего идеала (3). Культурный-социализм-антикапитализм, наверно, мог бы быть в смутном идеале Слепухина, если б он отдался подсознанию и не идеализировал действительность-эксперимент. Но тогда он бы стал Высоцким в прозе. Идеал бы его стал трагически-героическим, а не «будет хорошо». Его нельзя было б, — как это я вот сделал с «будет хорошо», — процитировать. Там в противоречиях бы был, например, не сейчас-отказ от любви (мол, 1), любя (мол, 2), во имя – понимаем – гармоничной потом-любви (3). Потому «мол», что это ж не противоречия: «сейчас-отказ» и «любя». А раз не противоречия, то «гармоничная потом-любовь» от них рождается логически, а не вопреки логике: парадоксально.

Гармоничная…

Которая пока – во время ненависти Ники к себе за ингуманизм – оказалась бы плотской, если б она пошла замуж за Игнатьева теперь.

Там, в гипотетическом романе, не в сентиментальных платонических эпизодах почти гармонии тела и духа (Ники и Димы Игнатьева) набегала б слеза на глаза читателя, как в реальном романе (у меня – набегала). А в конце. Чего (при «будет хорошо») в конце не происходит (у меня – не происходило).

Тогда б, может, у автора нашлись бы более убедительные слова для своего персонажа, улавливающего-таки гармонию в «Пьете» Микеланджело. Повторим те, не убедительные:

«…безжалостно правдивую и в то же время бесконечно милосердную».

Или они всё же убедят, если всмотреться и вдуматься?

А ну.

Почему «безжалостно»?

Потому, почему я уже выше писал: слишком молода и красива в 50 лет Мария. Это идеал демониста типа Дориана Грея – не стареть телом, в каких бы передрягах ни оказывалась душа. (далее…)

В доИнтернетовую эпоху люди с лишней, неизрасходованной умственной энергией вели дневники. Для этого требовались, как минимум собственные мысли, способность на них сконцентрироваться и умение их письменно оформить. Дневник сам по себе является хранителем интимной информации, но не специально, так как интимной она становится из-за отсутствия человека, с которым можно было бы этой информацией поделиться. Очевидная вещь — люди разговаривают сами с собой не по доброй воле.

В доВКонтактовой эпохе функцию дневника приняло ЖЖ – ты в нем все так же продолжаешь говорить сам с собой, но уже вслух, и заинтересованный прохожий к твоему удовольствию может вступить с тобой в диалог. По интеллектуальной нагрузке ЖЖ скорее всего является аналогом классического дневника, доказательством чему является ВКонтакт – самый примитивный из форм дневников. С появлением ВКонтакта в ЖЖ остались, грубо говоря, только интеллектуалы. (далее…)

22 октября 1887 года родился автор «Десяти дней, которые потрясли мир»

«Радикальный шик» — так отец «новой журналистики» Том Вулф определил вечную тягу западных интеллектуалов к политическому радикализму, как правило, левого толка. Один из колоритных адептов «радикального шика» — американец Джон Рид, «красный денди», «плейбой-социалист», культовая фигура для американских леваков.

Зимой 1917/18 гг. в расположении немецких войск появились интересные листовки: солдат призывали бросить оружие и вернуться в Германию, чтобы устроить там революцию. «Революция совершается легко», — утверждали авторы листовок. Это были американцы, работавшие на большевиков, — бывший бостонский священник Альберт Рис Вильямс и выпускник Гарварда, известный журналист Джон Рид. Они и в самом деле считали, что революция — это раз плюнуть. (далее…)