Глава из книги Михаила Германа «Неуловимый Париж» (издательство «Слово/Slovo», 2011). Начало главы — здесь. Предыдущее — здесь.

Люксембургский сад

Надо было пожить на «даче»: киноподобная невиданность — белая трехэтажная вилла в традиционном стиле провинции Валуа в Монлоньоне, близ Санлиса (40 километров от Парижа), полдюжины комнат, три ванные, мастерская-салон, огромная веранда, подвальная квартира для шофера-садовника и его семьи. Столь же удобно, сколь и нереально.

Меня горделиво представляли соседям — племянник из дикого Союза, но знает все же по-французски, шерстью не оброс, в носу не ковыряет и даже натурально целует ручку (во Франции чаще лишь символически склоняются к руке). Соседи напоминали персонажей французских комедий: костистая дама в недорогих бриллиантах на падагрических пальцах, ее здесь вполне официально называли Любовница генерала. Сам отставной бригадный генерал Неро, такой же костлявый и жилистый, как его подруга, живший в доме, над крыльцом которого красовалось стремя, — генерал служил в кавалерии. Были и всамделишные барон с баронессой, отменно воспитанная, породистая, ничем не примечательная чета. И как в кино: буколическое застолье в саду (высокие и тяжелые стаканы с виски в руках, запотевшие бутылки «Перрье», скользкий в серебряных щипцах лед, орешки, оливки, соленое печенье), и все были французы, все говорили по-французски. Но в Париж хотелось мучительно — время уходило, дни истаивали занимательно и бессмысленно. (далее…)

Сегодня начинается Масленица. Как праздновали ее в Москве сто лет назад? Что изменилось с тех пор? Понять можно, прочитав публикуемый ниже отрывок из книги «Повседневная жизнь Москвы. Очерки городского быта начала ХХ века» (Владимир Руга, Андрей Кокорев. — М.: АСТ: Астрель, 2010. — 740, [12] с.).

Блин румяный
Со сметаной,
С свежей семгой и с икрой!..
Декадент, как стелька пьяный,
Что с тобой?
Wega

А. Маковский. Маскарад

Зимний сезон балов и прочих других развлечений завершался Масленицей. Не было в Москве мало-мальски приличного литератора или журналиста, который хотя бы однажды не обратился к теме города во время этих праздничных дней. Но что характерно, судя по этим описаниям, на протяжении всего интересующего нас периода московская Масленица в своих главных чертах оставалась практически неизменной. Вот, например, что писал об этом празднике обозреватель московской жизни в преддверии XX века:

«Сегодня начинается Масленица…

Разгульная, веселая неделя, когда почему-то всякий обыкновенно весьма умеренный обыватель считает своим священнейшим долгом есть и пить совершенно неумеренным темпом…

Блины и их неизменные спутники: зернистая икра, семга, сметана – вот интересы масленичной недели… Напитки всех сортов и видов – вот ее злобы дня!

Сообразно с усиленным «питанием» идет и усиленное веселье!

Последняя театральная неделя – это какая-то каторжная работа для актеров и какое-то судорожное веселье для публики… Спектакли днем и вечером… Все спешат навеселиться на весь длинный Великий пост…

Кстати, о московском веселье… (далее…)

Сегодня (18 февраля 2011 года) открывается выставка Петлюры в галерее на Солянке. Видео, объекты, перформанс. Продлится все это до 6 марта 2011 года.

«Основная идея – вторгнуть жизнь в искусство, а искусство в жизнь.

Кто-то не врубается, говорит, что я занимаюсь авангардной модой, а я собираю, из говна делаю что-то мощное, сильное, как любая картина, как любое произведение. Но это же не я создал, я собрал.

В своих проектах я использую только мотивы отечественных живописцев, литераторов, музыкантов. Люблю работать с серийными (групповыми) произведениями, в основе которых лежит более или менее одинаковая структура и, собрав и исследовав огромное количество человеческих отходов, я решил дать им вторую жизнь.

В Государственной галерее на Солянке вы увидите творческий путь от 1988 до 2011 года. Залы галереи будут заполнены рисунками, фотографиями, инсталляциями, видеоматериалами из разных проектов. На открытии вы увидите „позорище“, и состоится мастер-класс. В течение выставки мы проведем ряд специальных мероприятий»

Александр Петлюра

О том, кто такой Петлюра, можно подробнее прочитать на сайте галереи. Или на сайте самого Петлюры.

Выставка живописи Олега Мстиславовича Кроткова состоится в Выставочном зале на 1-й Тверской-Ямской, 20, с 7 по 17 февраля 2011 года.

Олег Кротков, Поток, 1990 год

Кратко о художнике:

Олег Кротков родился 8 сентября 1929 года в Москве, в семье, родословие которой по материнской линии восходит к старому московскому роду старообрядцев. Отец и дед Кроткова были профессиональными живописцами и графиками.

С 1943 года по 1947 Олег Кротков учился в студии ВЦСПС у С.М. Ивашева-Мусатова (известный московский живописец, один из героев романа А.И. Солженицына «В круге первом»).

В 1955 году окончил Художественный институт в г. Тарту (Эстония). С 1957 по 1989 года работал в КМДИ (Комбинат Монументального и Декоративного Искусства).

Олег Кротков получил навыки настоящей школы русской живописи с уклоном в сезанизм (цвет, колорит, своеобразный мазок), поэтому формально его вполне можно отнести к школе «русских сезанистов».

Олег Кротков, Прохожие в парке

Олицетворяя собой художественную преемственность поколений русских художников-колористов, Олег Кротков создаёт портреты, пейзажи, сложные символические композиции, подчас наполненные глубоким мистическим и религиозным содержанием (впрочем, это было характерно для Кроткова всегда, и особенно в 70-е, что ставило его работы тогда на довольно рискованную грань).

Олег Кротков, Матфей с ангелом, 1970 г.

Особое место во все периоды его творчества занимали и занимают весьма живые натюрморты.

Олег Кротков, Натюрморт (на круглом столике), 1985 г.

Олег Кротков с 1957 года активно принимал участие во всесоюзных, республиканских, московских выставках, показывая свои живописные и графические работы. С 1961 года – член МОСХ (принят по рекомендации академика Павла Корина и живописца Сергея Ивашева-Мусатова). Живописные работы художника находятся в нескольких музеях Москвы («Музей Современного Искусства»), Костромы, Пущино, Павлодара, в частных коллекциях Нью-Йорка, Чикаго, Монреаля, Тель-Авива, Иерусалима, Праги и других городов мира. С начала 80-х годов было организовано более двадцати персональных выставок Олега Кроткова в России, Израиле, Финляндии. Кредо художника Олега Кроткова — «Живопись никогда не умрёт».

Полностью сборник стихов Михаила Побирского в формате pdf можно скачать на странице проекта PDF-поэзия Peremeny.Ru. А ниже — несколько избранных стихотворений из него.

* * * *

я знаю о вашем доверии раби Шимону бен Леконья
что поставляет сирийцам персидские благовония
его изумрудное тело обвешанное амулетами
шииты рисуют на коже бронзовыми стилетами

а я лишь несчастный паломник из дальнего Халифата
ветер гуляет в дырах старенького халата
под сердцем четыре отметины с арамейскими знаками
В ступнях живет Шехина с тремя непальскими нагами

я падаю ниц в восхищении деянием раби Хия
под мраморным солнцем Эллады кормящего липкого змия
мои изощренные доводы вряд ли сойдут за признания
сто десять фарсахов колотых до чистого мироздания

* * * *

Уселся в кресло с резными ножками, в патио, на окраине
Гаваны, надо мною птицы, подо мною почвы забавные всякие
Черноногая островитянка высунулась из окна третьего этажа
В ручке твердой, с коготками розовыми, ведро крепко сжато
Ведро пахучее, помоями наполнено, меняет расположение
В пространственных осях, наклоняется и нечистоты летят вниз
Заливают мою кудрявую голову, плечи покатые, руки некрасивые
Я весь покрыт дрянью, я пропитан запахом гниющих томатов
Разлагающихся останков курицы, это месть, это жесть
Бакора, колдуна, семерых заговорщиков, тварей, вершителей
Культа Вуду, вновь рожденый в нечистотах взываю о помиловании
О возврате к точке исхода, к языку допланетному, нежному
Радость вневременная, слабость внеминутная, отростки на
Тонкой коже несбыточных надежд, первичность бытия
Вторичность существования, на острове посреди Каррибов
Помоями облитый, стареющий, несчастный человек

* * * * (далее…)

Нормальному мужику, чтобы вылезти из кровати, в которой нежится красотка, необходимы, без сомнения, весьма серьезные причины, но после десяти лет качельного, неустойчивого супружества найти их совсем не сложно. При этом не стоит глубоко копать, распалять воображение или изнурять себя пристрастным самобичеванием. В общем-то, все близко. Перед глазами. На поверхности. И нет причин свою неорганичную основу выпячивать на показ. Потому что за десять лет всё, что, казалось, должно было сцементировать, спаять наши тела, сердца и души, так и не обрело устойчивых форм. Приятных. Не позволяющих ни на минуту дистанцироваться от полярной привязанности, любовной спайки и живого вкуса к жизни.

Увы.

Слепое увлечение возрастными мужчинами ничего путного моей женушке не дало. Оно принесло ей лишь расстройство. А живя со мною, она и вовсе прозевала тот час, когда мы могли почти безболезненно расстаться и в последующем не тревожиться образом жизни друг друга.

Дело в том, что она засомневалась. (далее…)

«Life is a trip». Совместный проект «Перемен» и коммьюнити CheapTrip. Пилотный выпуск

Фото: kingbob86

Начавшееся в декабре сильнейшее за последние 50 лет наводнение продолжается. Несколько дней назад в Австралию пришёл новый циклон.

Тувумба. Элис Вуд

Это забавно: мы в Тувумбе 10 лет страдали от засухи, мы даже не могли помыть машины, а теперь дождь идёт с ноября. Всё абсолютно мокрое. Соседские мальчишки Ричард и Кейси целыми днями катались с раскисшего склона на досках для сёрфинга.

Я работаю в маленьком книжном магазине в центре города. Мне не с кем было оставить моего сына Адама, и мы вместе сидели с ним за прилавком. Я читала книгу о китайской еде. Адам – комиксы. «Мама, смотри, водичка», – сказал Адам. Около входной двери была лужица. Я посмотрела в окно. Наш магазин стоял как раз на перекрёстке. Дороги во все стороны были затянуты коричневой водой по щиколотку. Я не испугалась и ни о чём таком не подумала. Это было странно. Я взяла тряпку, вытерла лужу, заткнула щель между дверью и полом. Вечером у меня было свидание, и я собиралась приготовить курицу с мандаринами. Поэтому китайская еда в тот момент увлекала меня гораздо больше, чем лужи на улицах. Я вернулась обратно за прилавок.

Адам прилип к окну. «Мама, водичка двигает машины», – сказал он через некоторое время. Я посмотрела в окно. Вместо дороги была стремительная коричневая река. Вода прибывала. Бежали быстрые и жадные волны. Они как будто заглатывали пространство. Рядом с магазином были припаркованы десять машин. Река схватила одну и потащила вниз по улице, раскручивая и медленно засасывая в себя. Я распахнула дверь, холодный и грязный поток ворвался в магазин. (далее…)

23 января 1881 года родилась маркиза Луиза Казати.

«Хочу стать живым шедевром» — сказала она однажды. И сделала из себя шедевр… Маркиза Казати стала знаменитейшей музой начала прошлого века. Художники писали и лепили ее, поэты воспевали красоту, модельеры дрались за право ее одевать. Героиня нескольких романов и вдохновительница сотен стихов, она коллекционировала дворцы и экзотических животных, спускала целые состояния на роскошные пиршества, устраивая восхитительные вакханалии (к примеру, в полуразвалившемся палаццо на берегу венецианского Большого канала и в красномраморном дворце парижского предместья). Поражала воображение Габриэле Д’Аннунцио, Дягилева, Артура Рубинштейна, Т. Э. Лоуренса.

Говорили, будто она заказывала восковые фигуры покойных любовников и хранила внутри них прах, красила золотой краской слуг, выгуливала на поводке леопардов, целовалась со змеями. Впрочем, скорее всего, так оно и было, ведь, как сказал Филипп Жюлиан, «в жизни эта женщина ни разу не изменила легенде».

Можно сказать, что созданный ею образ стал наиболее популярным женским образом в мире после Девы Марии и Клеопатры: ее бесчисленных живописных, скульптурных, фотографических портретов хватит, чтобы заполнить огромную галерею. Список тех, кого она вдохновляла, можно множить и множить: Теннесси Уильямс, Джек Керуак, Морис Дрюон…

На русском языке о ней есть книга «Неистовая маркиза: жизнь и легенда Маркизы Казати». Авторы: Скот Д. Райерссон, Майкл Орландо Яккарино. Вышла в издательстве «Слово/Slovo» в 2006 году, 200 иллюстраций, 304 страницы. Издательство «Слово/Slovo» любезно предоставило нам для публикации первую главу этой книги.

Неистовая маркиза: жизнь и легенда Маркизы Казати

Легенда гласит, что маркизу Луизу Казати выдумал Габриэле Д’Аннунцио. Похоже, она сама поверила в этот миф и до самой смерти не уставала увековечивать созданный им эксцентричный образ. Мертвеннобледная маска, огромные изумрудные глаза, обведенные углем, и копна огненнорыжих волос делали ее живым воплощением загадочных и манящих героинь знаменитого итальянского декадента. (далее…)

Фрагмент книги «Серапионовы братья».

Фридрих Дюренматт. Иллюстрация к «Серапионовым братьям» Гофмана

< ...>

— Это значит, господа, — воскликнул Теодор, — наш баловень Киприан увидел какого-нибудь чудного духа и не считает наши земные очи достойными, чтобы поделиться с нами своим видением! Полно, однако, кобениться и начинай рассказ! Если же ты играл в нем, как ты выразился, дурную роль, то я утешу тебя, рассказав какое-нибудь из моих собственных приключений, в котором я играл роль еще худшую. Это со мной, к сожалению, случалось нередко.

— Ну, хорошо, пусть будет по-вашему, — сказал Киприан и, подумав несколько минут, начал так.

— Однажды, во время моего путешествия несколько лет тому назад по южной Германии, я остановился в городке Б***, известном своими прекрасными окрестностями. Я путешествовал по обыкновению без проводника, хотя иногда помощь его, особенно при дальних прогулках, была бы вовсе не лишней. Так однажды, не зная дороги, я забрел в очень густой лес и чем более старался из него выбраться, тем более, казалось, терял всякий человеческий след. Наконец лес стал немного редеть, и я внезапно увидел сквозь деревья человека в коричневой отшельнической рясе, с соломенной шляпой на голове и с черной, всклокоченной бородой. Он сидел на обломке свесившейся над оврагом скалы и задумчиво глядел вдаль, сложив на груди руки. Во всей его фигуре было что-то странное и необыкновенное, так что я невольно почувствовал небольшой страх, вроде того, какой непременно ощутил бы всякий, если бы увидел вдруг в действительности то, что привык видеть в книгах и на картинах. Передо мною, казалось, сидел живой анахорет первых веков христианства среди обстановки диких пейзажей Сальватора Розы. Впрочем, скоро я сообразил, что бродячие монахи далеко не редкость в этой стране, и смело подошел к моему пустыннику с вопросом, какой дорогой следует мне идти, чтобы скорей выбраться из леса и вернуться в Б***. Он смерил меня с головы до ног мрачным взглядом и ответил глухим, торжественным голосом: «Легкомысленно и безрассудно поступаешь ты, смущая подобным пустым вопросом мою беседу с почтенным собранием, которым я окружен. Я хорошо понимаю, что любопытство меня видеть и слышать привела тебя в эту пустыню, но ты видишь, что теперь у меня нет времени для беседы с тобой. Мой друг Амброзиус Камальдони сейчас возвращается в Александрию, ступай вместе с ним». С этими словами незнакомец встал и спустился в овраг. Мне казалось, что я вижу сон. Вдруг невдалеке послышался стук колес; я бросился на звук сквозь заросли кустарников и скоро вышел на лесную дорогу, по которой ехал крестьянин на двухколесной телеге. Я пошел ему навстречу и воротился вместе с ним в Б***. По дороге я рассказал ему мое приключение и спросил, не знает ли он, кто этот загадочный человек. «Ах, сударь, — ответил крестьянин, — это очень почтенный человек; он называет себя священником Серапионом и уже давно живет в этом лесу, где собственными руками выстроил себе хижину. Люди болтают, что у него голова не совсем в порядке, но он все-таки благочестивый человек, никому не делающий зла и часто наставляющий нас, соседних жителей, поучительной речью и добрым советом». (далее…)

Иллюстрация к новелле Гофмана «Песочный человек»

Я также не посоветовал бы ни одному противнику психоаналитической концепции подкреплять утверждение о том, будто бы страх за глаза есть нечто независимое от кастрационного комплекса, именно гофмановской новеллой о Песочном человеке. Ибо почему же страх за глаза поставлен здесь в теснейшую связь со смертью отца? Почему Песочный человек всякий раз появляется как нарушитель любви?

Лишь в редких случаях психоаналитик испытывает стимул заняться эстетическими наблюдениями — даже тогда, когда эстетику не сводят к учению о прекрасном, но определяют ее как учение о качествах нашего чувствования. Он работает а других слоях душевной жизни и мало имеет дело с теми импульсами чувства — лишенными ясной цели, приглушенными и зависящими от столь многих сопутствующих констелляций, — которые чаще всего составляют материал эстетики. Однако время от времени случается, что он должен заинтересоваться определенной областью эстетики, причем обычно эта область лежит где-то в стороне, оставленная без внимания специальной литературой по эстетике.

Такой областью является «зловещее». Нет сомнений, что оно принадлежит к жуткому, внушающему страх и ужас; столь же верно и то, что слово это не всегда употребляется в поддающемся четкому определению смысле, так что чаще всего оно вообще совпадает по значению именно с устрашающим. Но мы вправе все же ожидать того, что использование особого слова-понятия оправдывается наличием какой-то особой сути. Нам хотелось бы знать, какова эта единая суть, позволяющая внутри страшного выделить еще и «зловещее». (далее…)

Еще одна глава из книги «КУРС ЛЕЧЕНИЯ ОТ ПОСТМОДЕРНИЗМА: путеводитель по современной культуре». Начало публикации (глава «Девять уровней») – здесь. Глава под названием «ЗАМОРОЧКИ РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ» — здесь.

Недалеко от Курского вокзала, вдоль железнодорожного направления Москва-Петушки, воспетого Веничкой Ерофеевым, большими красными буквами на бетонном заборе выведено: «Лекарство от кризиса – социализм». Слово «лекарство» близко нашему менталитету. Не средство, а именно лекарство, магическое снадобье, какие использовал доктор Айболит. Слово «социализм» тоже поначалу переливалось для нас волшебными красками. Когда-то Россия безоговорочно приняла новое чудесное лекарство от несправедливостей и кризисов – марксизм – социальную систему равного распределения материальных благ.

Чтоб никому не было обидно: «Всем по способностям, каждому – по труду». А при коммунизме – только по потребностям. Как сказал Шариков: «Все поделить». Эта была беспрецедентная атака на власть денег! То, что эта система склонна к тоталитаризму (Сталин ли главный «распределитель», государство ли), выяснилось не сразу.

В Индии издавна делили общество на четыре основных сословия (санскр. варны): жрецов, воинов-правителей, торговцев и ремесленников-рабов (санскр. брахманы, кшатрии, вайшьи, шудры). Пролетариат, разумеется, принадлежит к четвертой категории.

Все европейские революции, в результате которых происходил переход власти от одного сословия к другому, к XX столетию уже свершились. У духовенства власть отобрали короли. У тех, в свою очередь, – буржуазия. В России победили самые угнетенные – рабы. Кто был ничем, стал всем. Раб обычно боится хозяев и никого не уважает, включая себя (отголоски советского: жена – дура, начальник – козел). Хозяев свергли. Сталин стал первым среди победивших рабов и Главным Хозяином. Еще древнегреческий поэт Гесиод делил людей, сословия и века по металлическому признаку: на золотые, серебряные, медные и железные. Прозвища революционных лидеров красноречивы: Железный Феликс, товарищ Сталин. Отсюда такая жестокость, неуважение к другим и пренебрежение к прошлому. Если Чехов призывал каждого по капле выдавливать из себя раба, то Сталин обратно заливал тоннами. (далее…)

Роковая Снегурка

Снегурочка сидела на шатком табурете. В одиночестве и клубах сигаретного дыма. Пьяно икнула, навалившись на липкий кухонный стол. С негодованием отпрянула. Жадно затянулась и затушила сигарету в маслянистой луже недоеденных шпрот. Поправила разорванный чулок и твердо заявила:

— Нет, Дед Мороз! Нет!

Наступал год

Кролик споро прыгал по ночной морозной дороге. Смеялись пушистые снежинки. Ярко светила Луна.

— Мой год — мои правила! — вслух думал Кролик. — Так и скажу Деду Морозу. Или я, или Кот. Пусть выбирает. Правильно. Так и скажу.

На развилке Кролик застыл. Дорога расходилась тремя темными туннелями, петляющими между вековыми соснами. Указателя не было.

— И куда теперь?

— Налево, — просипело за спиной простужено.

Кролик испуганно подпрыгнул, разворачиваясь в воздухе, впечатал пятки в наст и взвизгнул:

— Ты кто?!

— Хм… Этот… эльф… Помощник. Дорогу указываю.

— А пппочему тттакой страшный?

— На себя посмотри! Болею я… Налево тебе. Быстрей давай! Дед ждать не любит.

Кролик не заставил себя ждать и поспешил во тьму.

— Давай, давай… Скачи, скакун. По весне найдут. Что волки не сожрали. А мы пойдем прямо. Как сговорились все… Некрасивый! Страшный! Мой год будет. Мой.

Смеялись пушистые снежинки. Ярко светила Луна. Наступал год Выхухоли.

Мороз крепчал

— Это банально, банально!

— Уже нет. Сто лет назад было банально. Сейчас самое то.

— Ну, не знаю. Столько раз…

— Не сомневайся. Все новое — хорошо забытое старое. Милая, симпатичная, беззащитная девочка, замерзшая в новогоднюю ночь…

— Рождественскую ночь.

— Раньше — Рождественскую. Теперь Новогоднюю. Новая трактовка. Бедная девчушка озябшими пальчиками пыталась дотянуться до кнопки домофона. Не смогла. Уснула. Укрылась снегом. Солнечным морозным утром ее найдут. И взгрустнется людям. Подумают о превратностях человеческой судьбы… и так далее. Лучше меня знаешь.

— Знаю. К сожалению. Морозко, только не так, как в прошлый раз…

— Новая трактовка будет. В лучшем виде. Пей давай.

Маленькая хрупкая девочка, в колготках, красных туфельках, короткой юбчонке и курточке, грустно вздохнула, выдохнула и залпом осушила бутылку водки.

Мороз крепчал.

Праздник к нам приходит

— Как фугас сработает, сразу бросай гранаты. Добиваем уцелевших и уходим. На все про все у нас пять минут.

— Хватит одного?

— А больше нет. Сам знаешь. Хватит. Это овраг. Куда они денутся? Раком по склону не выедешь. А впереди — мы. Главное, чтобы оленей посекло.

— Говорят, летают они…

— Вражеская пропаганда! Не дрейф, студент. Тихо! Едут.

— Jingle bells, jingle bells, jingle all the way! — раздалось в ночи.

Медвежонок подмигнул Лисенку и передернул затвор.

Маленькой елочке

Мороз крепчал. Звезды подмигивали. Снег хрустел. (далее…)

Если быть последовательным, можно выйти в дамки, но дальше шахматной доски ты не ступишь.

Проект, созревший в голове, которая по ощущениям была в то утро как минимум чугунной.

(далее…)

От бабушки нам достался леденцовый трафарет. Это две чугунные пластины с шестью вогнутыми фигурками в два ряда (если найду, сфотографирую).

Пластины соединялись и крепились двумя огромными прищепками, так чтобы фигурки полностью совпадали. Наверху, в соединенных пластинах оставалась дырочка-трубочка, куда и заливался горячий сахарный сироп, через две минуты пластины разъединялись и на тарелку падали петушок, рыбка, домик, ягода малина, заяц и звезда.

Сахар в пропорции один к четырём варился, и чем дольше он оставался на огне, тем темней получался цвет самого сиропа – от желто-дымчатого до темно коричневого. Иногда в сироп добавлялась лимонная кислота, но, если честно, бабушка этого не любила.

Жженый или варенный сахар бабушка считала лечебным; он лечил горло и хандру, повышал трудоспособность и способность быстро соображать.

Леденцы в нашем доме варились регулярно.

Как же я обрадовалась, увидев в музее города Верея целую машину для леденцеварения (на фото вначале поста). Такая машина позволяла изготавливать в сотни больше леденцов.

Механизм работал наподобие офортных валиков. Крутится ручка мееееееедленно, заставляя передвигаться два плотно соединяющих валика. И по мере передвижения валиков, в ложбинку льется горячий сироп, с ложбинки он заполняет пространство фигурок, и как только фигурка раздвигается, выпадает моментально застывший леденец. При правильном распределении, как сейчас говорят, рабочих мест, процесс мог быть безостановочным: один варит сироп, другой подаёт его к машине, третий искусно – много нельзя, а то не застынет сразу – льет его в ложбинку на валике, третий крутит ручку, четвертый собирает урожай.
Музей бедный, и большая часть посвящена советской истории. Русская история была вся как в «ошметках». Но уже и то, что есть, сводит сума от радости. Сама машина собрана кое-как, даже без болтов, рисунки на валиках не совпадают, может валики с разных машинок. К этому мы привыкли, но какого было моё удивление, когда в Интернете я ничего не нашла по истории наших славных леденцов, кроме двух упоминаний, которые и привожу:

В России леденцу уже 500 лет. Обычная форма русского леденца — это петушок, однако в 1489 году использовались формы рыбы, домика и ёлки, поскольку форма петуха была слишком сложна. Особенное распространение леденцы на палочке в форме «петушка» и «белочки» получили в конце 70-х годов XX столетия в СССР. В настоящее время оригинальное производство «русского леденца» восстановлено на единственном предприятии в России в городе Орле.

Издревле самым любимым ярмарочным лакомством был петушок на палочке. Знать считала его «кушаньем черни», а сама покупала круглые леденцы в бумажной обертке. Назывались эти большие леденцы «монпансье» (заграничное словечко ласкало слух знатных барышень). На вкус они были разными: в те времена готовили леденцы кустарно, рецепты передавали по наследству от отца к сыну.

Среди производителей-кустарей был московский ремесленник Федор, что поставлял леденцы в магазин Григория Елисеева. Федор славился тем, что умел делать двухцветные красно-белые леденцы. Поскольку Елисеевский магазин обслуживал богатых покупателей, каждый леденец требовалось завернуть в обертку.

Однажды с Федором случился конфуз. Приготовил он лоток леденцов, прикрыл тряпицей, чтобы потом завернуть каждый в обертку – и отправился в гости: в тот день он был зван на именины. А на утро (видать, с похмелья) не вспомнил об обертках, схватил лоток и понес в магазин. Елисеев, самолично принимавший товар, не принял лакомство. На обратной дороге Федор остановился возле женской гимназии передохнуть, поставил лоток на тумбу. И тут все голыши по две копейки за штуку раскупили гимназистки. На завтра сделали заказ. И фамилией Федора поинтересовались. А она у него была непростая, иностранная – Ландрин. Так и повелось называть леденцы-голыши «ландрином».
С тех пор Федор не носил свой товар к Елисееву. Уличная торговля давала ему больший доход. А вскоре леденцовых дел мастер перебрался в Питер и открыл кондитерскую фабрику. Правда, когда для ассортимента он начал выпускать леденцы в фантиках, имя Федор пришлось сменить на Георг. Сейчас бы это назвали удачным маркетинговым ходом: леденцы фабрики Георга Ландрина покупали и бедные, и богатые, и в магазинах, и у коробейников. А останься он Федором — пришлось бы торговать лишь с уличных лотков.

Иван Андреев из Звенигородского уезда придумал особый вид леденцов – сахарные цветы.

В 2010 году в издательстве «Вита Нова» (Санкт-Петербург) вышла первая биография Валерия Брюсова (672 страницы, отлично иллюстрированное энциклопедическое издание). Автор этого исследования, Василий Молодяков, в предисловии задается вопросом, почему до сих пор в России не было биографических трудов, посвященных этому великому поэту и литературному деятелю? Ответом на этот вопрос отчасти может служить то, о чем мы говорим на страницах Перемен в рамках проекта Неудобная литература. Брюсов вступил в литературный мир как «неудобный литератор», «декадент» — до революции. И оставался неудобным после революции, уже для Советской власти (хотя он и принял революцию и занимал должности, но в своих стихах не стеснялся иной раз говорить такое, что было властям не очень приятно). Однако в контексте нашего разговора о Неудобной литературе нас сейчас могут заинтересовать скорее первые литературные шаги вождя русских символистов. Коллективные сборники символистов, изданные под его руководством, вызвали в литературном и окололитературном мире начала прошлого века шум и гвалт подобный тому, который сейчас вызывает роман Елены Колядиной «Цветочный крест». Брюсова поливали грязью и ругали очень многие. Потому что все новое и прогрессивное воспринимается широкой публикой и ее литературными жрецами в штыки. За что ругали (и передразнивали) Брюсова? Кто именно? Как и почему? Об этом как раз (а также о некоторых пиар-приемах, которые использовал Брюсов) идет речь в главе четвертой книги Василия Молодякова, глава называется «Искусство быть «Валерием Брюсовым». Издательство «Вита Нова» предоставило нам возможность опубликовать эту главу, что мы и делаем сегодня (с небольшими сокращениями). Ко дню рождения Валерия Брюсова.

Василий Молодяков
«Искусство быть «Валерием Брюсовым»

В 1909 году востоковед-иранист Владимир Тардов, он же поэт и критик «Т. Ардов», опубликовал большую статью «Ересь символизма и Валерий Брюсов», в которой хорошо передал впечатление от дебюта московских декадентов и объяснил, почему реакция на него была именно такой — в русском обществе в целом и среди «тех, кто ищет»:

«В эпоху оскудения и стихийного торжества пошлости < …> появилась вдруг яркая ересь. Пришли какие-то люди, до сих пор неизвестные, стали писать о вещах, о которых нельзя было и, казалось, не нужно было писать, и таким языком, какого до тех пор не слыхали в юдоли толстых журналов. Чувствовалась огромная дерзость: люди давно отвыкли говорить и давно привыкли молчать, а эти странные „мальчишки“ осмеливаются быть свободными. В их бурных песнях, казавшихся такими дикими, звучали трепеты пробужденного тела, радующегося жизни, порывы в неизведанные дали, где могут быть опасности, непосильные для добрых филистеров, святотатственные дерзновения, неоглядывающаяся насмешка над тем, что весьма воспрещается. < …> Было неуважительно, неприлично, главное — неуместно! Встречая в печати эти новые произведения, такие странные, изысканные, подчас неудобопонятные, экзотически причудливые, вызывающе резко звучавшие под нашим серым небом, подобные невиданным орхидеям, вдруг выросшим на почве, где до того произрастала лишь картошка да капуста, вообще хлеб насущный, — обыватель только отфыркивался: какая странная штука! Новая поэзия рождала в нем то же чувство, которое является у него, когда он рассматривает уродца в спирту или читает в газетной „смеси“ про гориллу, обольстившего девицу. < …> Читатель относил эти стихи к симптомам вырождения, называл всех без разбору декадентов маньяками, дегенератами, распространял басни о том, что все они морфиноманы, галлюцинаты, садисты. < …>

В эту пору я познакомился с творчеством Валерия Брюсова. Про него говорили: „А, это — тот, который…“ Вождь и первосвященник декадентов! Я помню, прочитав несколько стихотворений, я закрыл книгу с странным, сложным чувством: хотелось бежать, сесть на поезд, ехать искать его или взять перо, написать ему: „Зачем? Зачем вы это делаете? Зачем смешались так странно в ваших стихах строки, которые живут самодовлеющей таинственной жизнью великих произведений искусства, образы, иссеченные из гранита, вылепленные быстрой рукой из послушной глины, с мертвыми словами, в которых нет души?“ < …> Искусственность, изысканность, не сдержанная самокритикой вычурность, экзотичность — мешали увлечься и полюбить эти стихи».

Издавая первый выпуск «Русских символистов», Брюсов не рассчитывал на скандал. Тоненькая тетрадка, которую никому не известные авторы сами рассылали по редакциям, была обречена на невнимание. Наверное, втайне он надеялся, что поэты, рецензировавшие сборники стихов в журналах, отнесутся к новаторским опытам хотя бы с интересом. Ругательная рецензия «Иванушки Дурачка» в «Новом времени» только подзадорила Валерия Яковлевича: «Конечно, что до меня, мне это очень лестно, тем более, что обо мне отозвались как о человеке с дарованием. Чувствую себя истинным поэтом» (13 марта 1894). Он еще мог «проглотить» грубый отзыв Аполлона Коринфского, молодого, но чуждого «новым течениям» поэта и критика: «Если это не чья-нибудь добродушная шутка, если гг. Брюсов и Миропольский не вымышленные, а действительно существующие в Белокаменной лица, — то им дальше парижского Бедлама или петербургской больницы св. Николая* идти некуда». Точки над i расставила рецензия Соловьева на первый выпуск альманаха: «Общего суждения о г. Валерии Брюсове нельзя произнести, не зная его возраста. Если ему не более 14 лет, то из него может выйти порядочный стихотворец, а может и ничего не выйти. Если же это человек взрослый, то, конечно, всякие литературные надежды неуместны». (далее…)