АРХИВ 'КУКУШКИНЫ ДЕТКИ':

Обложка и эпиграф – здесь. Глава первая – здесь. Предыдущая глава – здесь.

Илья окончательно прекратил своё сотрудничество в редакциях, но Саша Моросова всё не унимается, не может в это поверить. Предлагает ему написать и о том, и о том – смотри, как смело сейчас гласность развивается. А Илье не до гласности – он всё не может никак разобраться с Фаиной, которая серьёзно вдруг заболела. И он хочет, наконец, прояснить свои отношения с Дарьей. Вообще, есть впечатление, что он-таки здорово перестроился.

Да я лучше эту машинку в реке утоплю и все пальцы себе на руках переломаю, чем стану для них ещё что-то писать. Не хочу… Эта ещё здесь суетится, пристаёт – всё учит, как надо писать и что. (далее…)

Обложка и эпиграф – здесь. Глава первая – здесь. Предыдущая глава – здесь.

Сегодня воскресенье – самый ужасный день, потому что все дома, и нельзя обойтись без скандала. Все к нему хорошо подготовлены. Налицо следующие объективные предпосылки. Илюше не заплатили гонорар – денег нет. Марата Абрамовна где-то вчера достала очень тухлую рыбу – пахнет страшно. Фаина не ночевала дома – значит, не выспалась, злая. И наконец, Санькина учительница вчера грозно вызвала родителей в школу – что-то будет. Такова декорация – вклад каждого в общее дело.

В экзотических развалинах какого-то старинного храма, изнутри, впрочем, напоминающих Илюшину комнату, пол затянуло песком. В одном углу намело даже целый барханчик. На нём сидит Илюша, поджав под себя правую ногу, и смотрит наружу. И я тоже гляжу в пустынную даль – туда, где дрожит в ослепляющем свете жёлтый среднеазиатский пейзаж. Там жар, а здесь, в тени стен, так прохладно. Мы медленно, чинно беседуем – о подвигах, о доблести, о славе, о страхе божием… Да-да, здесь именно надо копать. Под этой грудой песка лежат глиняные черепки застарелой простуды и кремневый тесак родовой добродетели… Я напоминаю Илюше о Тройке, когда-то явившейся ему в этих песках. Ну еще бы – я был тогда так непомерно влюблён. Просто нелепо – она меня оттолкнула. Подтолкнула к рождению Саньки, сведя через годы с Фаиной. Может быть, это был как раз бог моего отца? Бог отец, бог сын и бог внук… Ты не прав, – говорю я и вдруг исчезаю – странное ощущение растворения сахара в чашке воды… А вместо меня появилась Фаина, с которой Илюша как будто опять примирён, как бы влюблён в неё снова. Они говорят о том, что надо учить Саньку музыке. Это будет пустой тратой времени, – говорит Фаина. Вот именно, это будет пустой тратой денег, – говорит Илья. Они, собственно, говорят одно и то же, и как раз именно это их раздражает, поскольку смысл того, что они говорят, почему-то не связывается. Они недовольны друг другом. Начинается спор. Фаина шипит. Илья запускает руку в песок, который мы с ним должны были вместе копать, нащупывает твердое, достаёт два ребра, с удивлением смотрит на них – кости предков? – потом размахивается ими – хочет ударить Фаину… Но её уже нет. Где она, чёрт возьми? Илья чувствует себя милиционером, преследующим правонарушителя. (далее…)

Обложка и эпиграф – здесь. Глава первая – здесь. Предыдущая глава – здесь.

Илья каждый день просыпается с мыслью: надо написать отцу. Но всё как-то откладывает, руку не монет поднять. Наконец, вместо того, чтоб писать невозможные письма, он садится в поезд и едет в свой родной город. Город Илюшу обдал какой-то тоскливой неуютностью. Ужасная неухоженность. Здесь раньшe всё было не так. Или это только так кажется, что люди глядят исподлобья угрюмо, как будто с похмелья? И такое впечатление, что Илья говорит с ними на разных языках… Мы не понимаем друг друга. Как можно скорее уехать отсюда…

– Ну, Илюша, теперь расскажи, как твоя жизнь протекает, каковы у тебя виды? Что и кто тебе окружает? Мене это совсем неизвестно.

– Да ничего, пап, всё в полном ажуре.

– Как ничего?.. Ты говоришь, что теперя в деньгах стеснён. А зачем же тогда приобрёл себе новые книги? Можа, деньги лучше беречь и использовать для здоровья?.. Ну чего ты молчишь? Ты мене совсем не жалеешь. Я старый, Илюш…

– Ну пап…

– Что делать – нет уважения, нет тепла. Ничего, ты тоже будешь иметь от своего сына…

– Оставь это, пап, давай лучше выпьем за всё хорошее.

– Оох-хо-хо-хо!.. Ну наливай. Вот селёдочка, огурчики, хлебушко – кушай… Бррр. Как её люди пьють… (далее…)

Обложка и эпиграф – здесь. Глава первая – здесь. Предыдущая глава – здесь.

Даём здесь выдержки из Илюшиной статейки, о которой столько уже говорилось. Он очень много в нее вложил стараний и очень остро переживает из-за того, что её никак не печатают. Неоправданно остро переживает. Пожалуй, он действительно очень болен. Неизвестно точно, как эта болезнь называется, но она сопровождается ни на чём не основанном чувством страха, суетливым волнением и тоской.

В качестве примеров для своей статьи Илюша, конечно, не стал брать случаи из жизни знакомых. Он просто выдумал ситуацию и подходящего к ней героя. Заставил некоего Борю М. неудачно выступить на производственном собрании – тот, мол, внёс какое-то ценное предложение, а начальник резко его осадил, после чего юный Боря осёкся, покраснел до слёз, хотел что-то крикнуть, но голос сорвался… В общем, парень, что называется, не сумел защитить свою позицию. И вот Илья начинает рассматривать этот банальнейший случай – анализирует им же выдуманные отношения в коллективе, застенчивость несчастного Бори с девушками, обстановку в его семье. Нет, конечно, не всё здесь чистая фикция – Илье удалось получить кое-какую реальную информацию у психологов и социологов, но всё же Боря – никак не реальный человек, а скорее нечто собирательное. Впрочем, это неважно – для общих рассуждений всё сгодится – Илюше лишь бы извлечь из синтезированного им образа свои же предвзятые мысли. Те самые, которые весь этот материал скрепляют.

ВОТ ОНИ ЭТИ МЫСЛИ. ИЛЬЯ ПИШЕТ:

«Посмотрим, как складываются такие характеры. Боря – единственный ребёнок в семье. Мать его – очень волевая и жёсткая женщина. Отца она выгнала вскоре после рождения сына, потому-де, что он (отец) сильно пил и “был тряпкой”. (далее…)

Обложка и эпиграф – здесь. Глава первая – здесь. Предыдущая глава – здесь.

Истекая соплями своей аллергической простуды, Илья все же написал и отнес в редакцию заказанную ему Моросовой статейку о человеческом факторе, но ее что-то до сих пор еще не напечатали. С содержанием этого опуса мы ознакомимся в следующей главе, а здесь интересно отметить такую деталь: Илья наконец-то заметил, что один и тот же человек в разные моменты говорит разными голосами – с иным тембром, иными интонациями. И даже черты лица у него от случая к случаю меняются неузнаваемо. Как будто это не один и тот же человек…

Этот автор, когда он был еще в детском саду, любил ковыряться в старых трухлявых пнях. Он искал в них всякую живность. Старый пень ею просто переполнен – здесь и жучки, и личинки, и куколки самого разнообразного размера и формы. Все это открывается постепенно, по мере того, как снимаешь слой за слоем прель когда-то цветущего дерева. Естественная история смерти… В пне нет своей сути. Он не живой организм, а скорей общежитие. Кто-кто в теремочке живет? Погибло дерево, и вот пришли поселились в нем разные мелкие твари. Лесная нечисть – личинки и лярвы, как в голове Ильи или Дарьи. Светится ночью астральная плесень… (далее…)

Обложка и эпиграф – здесь. Глава первая – здесь. Предыдущая глава – здесь.

Глава седьмая рассматривает малозаметные жесты, при помощи которых люди общаются. Главным образом – грызутся. Они говорят одно, а за словами просвечивает нечто такое, что можно объяснить только как взаимоотношения волков в стае. Иные литераторы, правда, стараются гуманизировать волчьи повадки, но это явная подтасовка – как бы ни были человечны взаимоотношения волков, нельзя забывать о значении волчьей грызни. А идеализация волка есть лишь оправдание волчьей природы человека.

Боже, опять все сгорело, опять в холодильнике тухлятиной воняет… Ну а чего можно ждать от людей, которые своей бездарной суетой довели все до полной разрухи? Марата Абрамовна, вы же – что ни начнете делать, все портите. Было хоть раз иначе? Нет. У вас же ужас перед всем полноценным. Вы даже пуговицу не можете на нужное место пришить. Вы как будто боитесь, что, если вы сделаете что-либо как следует – не пролив, не испортив, – вас обязательно высекут. Да вы сами себе наказание, вы сами себя ежедневно сечете, только не замечаете… Или вы этим, наоборот, упиваетесь? И требуете только: еще, еще… Вы же меня специально подначиваете, чтобы я на вас орал. Вы специально делаете только то, что я не могу выносить. Вам мало предметов, вы и меня хотите испортить, сломать, поймать в сети вашей уродской наследственности. – Осторожно, Илья! – Что осторожно, какой осторожно, если она от меня именно этого крика и добивается? Типичная психология неудачника – начать дело, разбудить демонов, раздразнить их донельзя, а после ждать – когда они тебе башку откусят… У вашего отца самые, наверно, звездные часы были, когда он ночами ждал ареста. Он со своими дружками и в революцию-то наверно, играл ради таких вот острых ощущений. Потому они и дали позднее себя перерезать, как скот. Это же клиническая картина: они совместными усилиями к бойне вели, создавая такое государство и выбирая в начальство такого мясника, у которого рука не дрогнет…

ТАК ИЛЬЯ НАКЛИКАЛ НА СЕБЯ ГНЕВ ПРЕДКОВ ЖЕНЫ

Вы думаете, они ничего не знали, не видели, когда крушили все барьеры-запреты? Не замечали хотя бы краешком ума, к чему дело идет? Он, видите ли, в подполье гражданской войны крошил капусту для пиршества светлого будущего. Он все только в бреду мечтал. И его, видите ли, никогда никакая ни в чем даже тень сомнения не посетила. И он до последнего свято верил во что-то… Это когда люди жрали друг друга, и когда его капуста уже вся прокисла до нестерпимого смрада. Нет, они знали, чуяли, не могли не знать в глубине своих потрохов, чего можно ждать от нашего демоса-богоносца. И ради того, чтобы накормить своих же собственных бесов, ради банального самоубийства своего придурковатого естества, они разбудили бесов народа, подстрекали его покончить с собой. Но народ-то всякую капусту иностранных теорий проквасит на свой лад и вкус.

Понятно, что эти занудные рассуждения о беспорядках на кухне или о том, например, что Фаина пытается повторить судьбу матери, выгнавшей мужа, – все эти объявления в лицо, от которых Марата начинает блеять, а Фаина свирепеет, – все это делалось для того, чтобы их как-то поддеть. Наш кухонный борец за социальную справедливость получал немало удовольствий от такого недопустимого поведения больной и надорванной части своей души. Ну и Фаина, конечно, ходит, всем видом показывая: мне наплевать на тебя, скотина. Громко разговаривает с Маратой о том, что надо дать объявление на разъезд, демонстративно звонит Бублику, а Саньке говорит: видишь, твой отец ничего не хочет для нас сделать. Он, видишь ли, занят. Строит из себя работягу, а на самом деле нахлебник, обманщик и садист. В общем, она всячески вызывает меня на скандалы…

Нет, это ты сам развязываешь скандалы, а тебе лишь подыгрывают. Но если даже тебя провоцируют – почему отвечаешь? У вас у всех трухлявые корни. У вас души поражены чесоткой, и, скандаля, вы их сладострастно чешете. Расчесываете до крови, до болячек, до язв… Тебе, может быть, кажется, что ты самостоятелен, обособлен, а ведь на деле-то это не так – вы с Фаиной одно. И претензии, которые ты к ней имеешь, это скорее претензии к себе самому. Тебе что-то невыносимо в ней, ты скандалишь, а ведь скандалишь с собой, себя хочешь переменить. Поэтому и резок с ней так, как не можешь быть разок ни с кем другим. Спрашиваешь с себя, себя пытаясь переменить, и переносишь спрос на нее. Потому что ты ей во всем соответствуешь. И, желая изменить что-то в себе, автоматически начинаешь менять нечто в ней. Видно, надеешься, что перемена в ней и тебя переменит. Тебя уже нет, а есть система отношений и связей, установившихся между вами.

СОБСТВЕННО, ЭТО И ЕСТЬ СЕМЬЯ (далее…)

Глава шестая

Обложка и эпиграф – здесь. Глава первая – здесь. Предыдущая глава – здесь.

После кукольных нежностей Илюша, конечно же, не порвал с Сашей. Но отношения их развиваются замысловатыми зигзагами. Она подчеркнуто ограничивает общение деловыми контактами, иногда применяет материнскую строгость более опытного товарища, что Илюшу вполне устраивает. Впрочем, порой вдруг случается сбой – Саша начнет городить несуразицу, потом покраснеет, стушуется. Илье ее жалко, он старается быть нежным, внимательным. Это страшно пугает Сашу. Она напускает на себя холодность, и тут уж Илья чувствует себя не в своей тарелке – дергается, почти что влюбляется…

Да какой там «почти что»! Опять, как охотничий пес, насторожен звонком телефона. Снова томишься один, ощущая во сне наяву каждую жилку, каждую родинку, каждый изгиб светлого женского тела. Растворяешься в ней, ловишь трепет ее. Ее трепет – не свой. Сливаешься с ней. С ее страхом, желанием, болью… День ото дня наливаются соком плоды, выращенные тобой в этой женщине, хитрый садовник. Скоро будем снимать урожай, но пока что потерпим. Пока что она не готова, хотя отдается в тебе канонадой несбыточных грез. Ты поглощаешь ее, и она разливается бьющейся кровью в тебе – подступает к губам, стучит в голове, замирает в томящемся сердце. Руки тщатся схватить пустоту, обмануть себя. Что ты наделал с собой, а вчера еще был и спокоен, и весел. Что ты наделала? Что мы вообще будем делать, сгорая в огне невозможного… (далее…)

Глава пятая

Обложка и эпиграф – здесь. Глава первая – здесь. Предыдущая глава – здесь.

Уже более двух месяцев Илья подвизается в журналистике, и, как ни странно, дела у него идут не худо. Новые люди, новые отношения. В данный момент он даже уже приглашен на день рождения к одной своей редакторше из центральной газеты, Саше Моросовой, с которой он имеет наиболее тесные литературные контакты. Все отлично, но только Илюша довольно мрачен и стремительно напивается.

Какая идеальная семейная пара. Стоит только на них посмотреть, сидящих рядом, чтобы мелькнула догадка: не люди, пожалуй, они. Сидят, поют хором интеллигентские песни, раскачиваются в такт пению – двое как одно. Любви моей ты боялся зря. …И не просто качаются – согласно выписывают сложные траектории, глядят в основном друг на друга и лишь изредка – по сторонам, чтобы проверить эффект. Эффект потрясающий! Все в восторге от супругов Моросовых, все немного растроганы. Непроизвольным движением смаргиваешь слезу… Легкий призвук безумия разлит в интерьере. Очень уж напоминают певцы заводную сюрную игрушку.

И эта песня, которую они поют так согласно, – тоже что-то напоминает: мне было довольно видеть тебя, и мой сурок со мной. Сурок, перелицованный на женский лад? Речь, похоже, о чем-то, на чем вы немного зациклились, дорогая моя, о сурчине, а муж подпевает, качаясь: Не так я страшно… Вы поете о чем-то таком, что постоянно и очень болезненно помнит какой-то укол, о чем-то, во что был когда-то вбит гвоздь. Но не о стенке, конечно. Гвоздь, сочлененный с каким-то плащом. Плащ исчез – значит, спали покровы. Осталась загвоздка приятного воспоминания, что тоже неплохо. Но в стуке грядущих времен созревает событие. Событие – страшнее нет! Из стенки уже вырван гвоздь. То есть острота приятных воспоминаний притупляется, хотя след от гвоздя остается… Когда же и след от гвоздя исчез под кистью старого маляра, мне было довольно… (далее…)

Обложка и эпиграф – здесь. Глава первая – здесь. Предыдущая глава – здесь.

К концу этой главы Илья делает неудачную попытку встретиться с Дарьей. Он три часа слоняется на декабрьском морозе у ее дома и, конечно, простужается. Кроме того – постоянно такое ощущение, что его как будто бы кто-то на что-то подталкивает. Уж не те ли Трое из пустыни? И, наконец, Стечкин знакомит Илью с Александрой Моросовой, журналисткой, опубликовавшей недавно статью о таких отщепенцах, как Илья Слепнев.

Ты курица моя и красишь ногти лаком. И обезьяна броски наш. И одеяло, и оранжевый автобус. И бурундук, сундук, шкатулка… Но мальчик – стук. И свечка, и горит она. И освещает. За ящиком не броско мне. Ты топишь печку. Юкакаракрара какаракук. Сторонка моя неистова. Штраф празднуй. Крудил неброси ушел крудаль. А тумбочка стоит и не ушла. Ковер лежит – он самолет. А ставенки лесные. И ставки не нужны. А стул небось стукол. Ну-ку-ку-ку-ку… Уходи, не мешай!

Когда сын Ильи был еще совсем маленьким, ползая по всей квартире в записанных ползунках, подбирая корочки хлеба, упавшие со стола, он иногда заползал и к Илье, чего-нибудь там читавшему или писавшему – очень занятому. Илья немного поиграет с ним, а потом говорит: ну теперь уходи, не мешай. И это было так неприятно Саньке, что в конце концов словечко «уходи» стало для него ругательством. В отчаянии, когда его обидели или когда он ударится и ему очень больно, он кричал: «уходи». Это, пожалуй, для него было именем существительным, заклинанием. А Фаина с Илюшей смеются ласково: дурачок-мальчишечка, глупенький. Ну почему же – глупенький? А если и глупенький, почему родители этому радуются? Почему вы так рады глупости и смеетесь над тем, что невыносимо ему? Уходи… Куда вы его посылаете? (далее…)

Обложка и эпиграф – здесь. Глава первая – здесь. Предыдущая глава – здесь.

Вот краткое родословие Оргианер Фаины Прокоповны, жены Ильи Слепнева. Ее отец был сыном Георга Спрогиса, чекиста, успешно прошедшего все перетряски и чистки истории. Мать, Марата Абрамовна, родилась от репрессированного при Сталине старого большевика Оргианера и Хаи Райзахер, родной сестры упомянутой выше Ревекки Израйлевны. Подробности будут поняты из текста.

Ай, это как раз в революцию пятого года у папы был второй удар. Какой ужас! Папа без котелка бежит с горы вниз вместе с толпой народа. Мама всегда говорила: Израэль, надень котелок. Он с ним не расставался. А тут – галстук сбился на сторону, сюртук весь испачкан. Упал прямо в грязь, когда их разгоняли. А к завтрашнему надо фабриканту Мальцеву автомобиль починить. Папа дал честное слово, но лежит неподвижно. Вот мы все, дети и мама, пошли в мастерскую и всю ночь чинили. А самому старшему из нас было девять лет. С детства внушали ответственность.

Израиль Райзахер был главой Русского судостроительного общества в Николаеве. Таково семейное предание. Шел банкет по случаю спуска на воду линкора «Императрица Мария», который он строил, и тут кстати как раз сообщили, что корабль подорвался. Как так такая… Дедушку положили на банкетный стол среди вин и закусок, и он пролежал неподвижно три дня, силясь что-то сказать. Этого последнего, третьего, инсульта он не пережил. (далее…)

Следующая страница »