ОБЛОЖКА – ЗДЕСЬ. НАЧАЛО – ЗДЕСЬ. ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА – ЗДЕСЬ.

В гостинице почти пусто, можно наслаждаться стерильным немецким уютом. В комнате растворимый кофе, для которого Ушкин сам вскипятил воду в чайнике «тефаль».

Он машинально разглядывал в окно своей комнаты слева за рекой современные учебные корпуса университета и стоянку для автомашин преподавателей, а справа – здание оранжереи, и серые насаждения ботанического сада, словно набросанные грифелем на ватмане…

Все это он описывал в романе! И виповскую двухэтажную гостиницу, и женскую консультацию из бетона, и пивной завод, и грот с чистенькими немецкими бомжами, и церковь святой Елизаветы, и лифт, расписанный под корзину воздушного шара…

За многолетние приезды в Германию Александр Сергеевич так и не привык к почти бесснежной немецкой зиме. В уютных пасторальных пейзажах здесь глазу недоставало роскоши белых полей, унылых и величавых, как океан. Это ощущение мертвого снежного покоя, сонного, с короткими серыми днями и солнцем, неохотно перевалившим через блеклую черту горизонта, очевидно и навевало на иностранцев необъяснимую жуть непокоримой природы, среди которой раскинулась огромная Россия.

Александр Сергеевич подумал, что в Германию в качестве ректора он приехал в последний раз. Скоро в усадьбе выборы. По уставу, административных ресурсов переизбраться у него не осталось. Будет дорабатывать заведующим кафедрой творчества.

В понедельник Гертруда Шпански, заведующая кафедрой русской литературы университета рассказала Александру Сергеевичу о новой работе, выставленной в одной из электронных библиотек. Фрау Шпански читала все новинки. Она умолчала о содержании романа, обронив, что-то про библейский сюжет.

– Там есть немного о вас, – сказала она с вежливой улыбкой.

Ушкин почему-то сразу догадался, что речь идет о работе Аспинина.

Ректор думать забыл о годичной давности истории с близнецами. Кафедра Степунова существовала по своим законам, – еще более закрытая для ректора, чем прежде! – выжившая из ума старушка Кунакова, в одиночестве проповедовала свои непримиримые идеи «антибольшевизма», и не понимала, зачем ее позвали коллеги, объявившие ей вежливый бойкот…

В четверг он пришел на традиционное чаепитие в доме фрау Урф.

Александр Сергеевич скучал в политкорректной компании немецкой профессуры, где было наложено табу на разговоры о засилии в Германии турок или о том, что немецкий бюджет уже трещит от гуманитарной помощи евреям.

Он всегда чувствовал себя среди немецких ученых, словно во фраке, и не мог отделаться от ощущения, будто представляет русскую словесность. Хотя в Марбург читать лекции приглашали не известного русского писателя Ушкина, – в узких литературных кругах его имя, безусловно, кое-что значило, но это не была популярность Ломоносова или Пастернака, о которых он написал книгу, – а приглашали ректора филологического вуза. Обмен организовал международный отдел его института. Литературные же тусовки в России отличались от местных, лишь суммой затраченных на мероприятие денег.

За чаепитием упомянули о новом романе: кто-то пошутил, что ситуация с работой, напоминает запутанную историю с теоремой, русского математика Перельмана. Фрау Шпански высказала свое мнение о романе:

– Подвиг Христа-человека это неравная схватка гения и толпы. Как известно, кроме законодательных текстов, называемых Галаха, еврейская библия включает большое количество сказочных и мифологических сюжетов, случаев и анекдотов. Все это называется Агада и предназначено облегчить применение их кодекса. Агада возникла еще до Христа и сначала была устной. Поэтому Иисус запрещал ученикам записывать за собой. Обычными жанрами агадистов были притчи, аллегорические и гиперболические рассказы. Они критиковали пророков, патриархов. Равноправным собеседником у них был Бог. Все это есть у Иисуса. Он был не законник, а великий агадист своего времени. Иначе – поэт. Поэтому фарисеев удивляло, что он говорит известные вещи необычно. Практики, лишенные воображения, его поэтические преувеличения они восприняли буквально и убили его. Думаю, роман об этом.

Молодой профессор Нагель спросил мнение Ушкина.

– Я не читал, – ответил тот.

– Если это не литературный прием и описаны реальные люди, – сказала фрау Шпански, – автор, быть может, не хочет ставить их под удар: они все еще в России.

Ученые молчали «об Ушкине» в романе, и, похоже, составили свое мнение. Раздражало, что из четырнадцати собравшихся немецких филологов свободно читала по-русски лишь Гертруда. Следовательно, остальные знали содержание работы с ее слов.

В гостинице ректор, скорее в связи со своим именем, нежели потому, что его интересовала вещица, нашел работу в сети на сайте какого-то университета, – Александр Сергеевич обнаружил еще несколько сайтов с романом: работа быстро расползалась по электронным библиотекам, – и пробежал ее по диагонали.

Ушкина ругали часто и охотно. Особенно, после того, как он, «перепрыгнув» через кандидатскую, защитил докторскую диссертацию. Защитил – по своему же творчеству! (Еще одна изящно разыгранная комбинация!) Поэтому вещицу он «листал» с кривой ухмылкой уличенного, но не признавшего вину вора.

Религия в романе стала предметом не теологического исследования, – для этого автору не хватало подготовки, и, очевидно, он сам не до конца определился в своем мировоззрении, – а – нравственного. Автор, если так можно выразиться, исследовал на себе остаточные влияния тоталитаризма. Характеры, определяющие конфликт значительного произведения, по мнению Ушкина, отсутствовали. Собственно, ничего другого от дебюта он не ждал.

Ушкина уязвила фигура исписавшегося литератора, «срисованная» с него. А библейский фантом, в который он никогда не верил, как должен верить действительно религиозный человек, словно смотрел на него, Ушкина, и на дрязги вокруг пустого дела, сквозь время со спокойным могуществом истиной славы.

Пасквиль не выходил из головы. Ректор поискал в визитнице телефон бывшего ученика. Затем, полистал записную книжку, набрал номер его мобильного, прикидывая: если телефон на автоответчике, перезванивать не станет…

Телефон не обслуживался.

Ректор походил по комнате. Затем, отыскал в визитнице карточку другого близнеца.

Мобильник Андрея оказался вне зоны досягаемости. Ушкин подумал и набрал номер его домашнего телефона.

Знакомый голос – Ушкин слышал его год назад, когда звонил Аспинину – ответил почти сразу, сердито:

– Андрей Александрович заграницей.

– Веденеев?

– А-а! Узнали? – с самодовольной, хмельной ноткой проговорил бродяга.

Ушкин пожалел о том, что позвонил.

– Я прочитал роман Валерия. Передай мои поздравления. Он заметно прибавил. Правда, много литературщины…

– Это не только он. Андрей тоже. И я подредактировал. Материалец сыроват был…

– Вот как? Ну, все равно: поздравь от меня …коллектив авторов, – с иронией проговорил Ушкин. – А что с ребятами? Они …были?

– Че им будет? Живы, здоровы! Вы ничего не слышали? Целая история! Валеру снова закрыли. В смысле, арестовали. Сам пришел. Заступаться.

– Так он сидит?

– Н-нет, – глухо проговорил Веденеев и скомканным голосом добавил. – Он с каким-то авторитетом сцепился. Смотрящим по хате. Или не знаю, как у них называется. Урки его удавили. Вскрытия не было. Менты утверждают – от воспаления легких. Там такая свистопляска началась! Каких-то ментов поснимали. Пацана этого, Никиту, выпустили под подписку. Серафима, ну, священника перевели за Урал. Он оттуда родом…

– Ты имеешь в виду, Валера …погиб? – опешил Ушкин.

– Ну, да!

– Так, дело закрыли?

– Не знаю. На Валеру все повесили, чтобы не возиться. Андрей Александрович для пацана адвокатов нанял. Кого-то привлечь хочет. Тухлое дело. Себе дороже. На похороны не успел. Его ж, сначала, тоже вроде как в розыск объявили… Суки, загубили мужика!

Ушкин отключил трубку.

На прогулке, между занятиями и в гостинице Александра Сергеевича мучила вина за бессмысленную смерть бывшего ученика. Он прокручивал в голове происшествие с хулиганством и все отчетливее видел: так же нелепо мог погибнуть любой участник этой истории: всякий кого зацепит административный маховик! Ему хотелось отгородиться от этой мысли другой, привычной мыслью, что, выписанная на бумаге, теперь эта история – вымысел. Он вспомнил о Полукарове и Шапошникове и сердито проворчал: «Дрянь!»

Через месяц Ушкин вернулся в Москву. За ним оставили место заведующего кафедрой творчества. Ушкин по-прежнему посещал заседания и коллегии, участвовал в работе комиссий по присуждению премий, занимался общественной работой, писал и выпускал книги. Иногда заходил на кафедру Степунова попить чаю. Там ему сказали про гибель бывшего ученика.

Сначала Ушкину мерещилось, что коллеги и знакомые, как-то особенно смотрят на бывшего ректора. Затем успокоился.

На вручении какой-то премии Ушкин и Полукаров случайно оказались рядом. Кивнули. Поговорили. Разведчик постарел и, казалось, вылинял. Но был по-прежнему аккуратен и словоохотлив. На вопрос Ушкина об Аспининых Полукаров сказал, что после того, как Валерий пришел в следственный комитет, дело передали туда. И вовремя! Кто знал, что так получится?

– А я – на пенсию. Пописываю. Воспоминания. Заразная вещь! – засмеялся Полукаров.

– Почему же к нам не пришел …по этому делу?

– Валерий погиб. Двести восемьдесят вторую закрыли. Дети – другая история. Или за гранату весь институт сажать? – разведчик хмыкнул. – С хорошим адвокатом парню дадут условный срок…

…После похорон Наташа передала Андрею записку от брата. «Лучший роман всегда впереди. Жаль, что я не успел его написать. Не забывай моих!»

Той же зимой на электронную почту Андрея от Серафима пришло письмо. Каланчев сообщил, что выхлопотал небольшой приход под Челябинском. Места живописные. Рядом красивейшее озеро Увильды. Но много татар. У Каланчовых свое хозяйство: досталось от покойного батюшки: после смерти отца, его дети все распродали и забрали мать в город. Саша очень довольна на новом месте.

Аркаша взял академотпуск и ушел в армию. Алена долго плакала. Теперь учится и на выходные привозила знакомиться молодого человека. Он врач. «У них серьезно».

Татьяна Васильевна год болела. Не знакомая с Каланчевыми, узнав, что у тех наладилось, перекрестилась и сказала: «Слава тебе Господи!»

На Главную блог-книги "ПРЕДАТЕЛЬ"