Начало книги — здесь. Предыдущая часть — здесь.

ВУКОЛ (интервью автору книги «В розыске Мумия!»):

Малх чем-то напоминал мне Эд Вуда. Балдел от Мурнау, Вине, Дали, Бунюэля, Кормена, Манн Рея, а когда нас взяли, уже готовил титры для своего дебютного фильма «Живая мумия». Мне казалось, он вообще затеял все это со мной ради своего кино.

Он и не участвовал ни в чем. Все видел через камеру.

Даже смешно. Равноценно осудить человека за просмотр фильма ужасов и детектива. Он увидел, наверное, вживую впервые все, когда у него камеру выбили из рук во время захвата.

Все может быть, если где-то живет в уютной квартире мегаполиса Баба-Яга средних лет, работающая секретаршей в офисе «Ксерокс», а по выходным делающая праздничные блюда из юных школьников и школьниц начальных классов – сборщиков макулатуры, пустых банок, бутылок и из прочих детских активистов от экологии. Там у нее есть и клетка, и специально оборудованная плита, а также крюки для обжарки, разделочный стол, холодильная камера, звуконепроницаемые стены. Все может быть, если где-то испанский паренек держит свою подругу, привязав к кровати, запертой у себя дома. Все может быть, если ночной портье и его возлюбленная устраивают невольно-добровольно концлагерь в европейском гостиничном номере. Все может быть, если где-то Мизери ухаживает за раненым в автокатастрофе писателем, прикованным к постели, заточив его в своем доме и оторвав от мира.

Все может быть, если где-то жена Джеральда с наручниками на руках и ручках кровати оказывается одна на один с ночью, пустым коттеджем и внезапно умершим от инфаркта мужем.

Значит и я, и мой друг, и та прохожая – тоже части какой то истории. Страшной сказки, возможно. А что, если именно этой? И роли распределились. И твоя роль интервьюера была определена еще пять лет назад, когда ты, наверное, делал свою первую дипломную передачу. Кстати, что это было? Кажется что-то о …а впрочем, неважно…

Ты сам понимаешь, что ты король эпизода и не более. Так о чем мы? О роли? Твоя роль. Неужели тебе забыла сказать о ней мама в день последней менструации?

Я говорю абсурдные и бессвязные вещи? Но, помнишь Мэнсона? Только бессмыслица и имеет смысл. Как только чувствуешь, что можешь сделать бессмысленный поступок – сделай его незамедлительно.

Нас держать не за что. За социальную опасность? По-моему матери, делающие аборты, – опаснее нас, телефонных террористов и угонщиков самолетов вместе взятых. Арестуйте тогда птиц, устраивающих авиакатастрофы. Это невозможно. Это случайная трагедия. Мы можем пытаться ее избегать. Казнить ни себя, ни других не за что. Просто мы слишком отличились по местным меркам. Настолько, что об этом попытались умолчать. Если бы все это произошло в Калифорнии, то эффект был бы мощнее. В Калифорнии, где любят маньяков. Если бы в 1985 году пресса и ТВ не раздули бы бум вокруг клея МОМЕНТ, то бум токсикомании был бы вдвойне меньше. Только сначала они отображали истинную картину. Раз, другой, а потом пошла невольная популяризация. В нашем случае власти долго держались. Но в итоге все-таки пустили вас. Это была бааааальшая ошибка. Сенсация, выношенная в подполье, впрочем, может, разродившись, оказаться еще взрывоопасней…

МАЛХ (интервью в документальном фильме «ДЕЛО О МУМИИ»):

Мы давали ей немного наркотики.

Некоторые ей нравились.

Мы давали ей свою кровь и пили ее кровь тоже.

Вукол срезал у нее клок волос с лобка, который она не брила, ногти с пальцев ног и рук, заставил плюнуть в мешочек, куда их упаковал. Этот талисман вместе с крестиком у него на груди был до самого ареста. Но потом во время суда я увидел фотографию с его содержимым в газете. Там же были и мои снимки Вукола — с кровью на губах и подбородке и наполненным шприцом в руке. Взгляд, согласен, у него тогда был сумасшедший. И он не переигрывал. Но это же были шутки, игра. Все так серьезно относятся к этим кадрам. Вампир, каннибал, садист. Все это к нему не имеет никакого отношения.

Однажды Вукол сказал, что больше всего на свете хочет попробовать плоти ближнего, не причинив, разумеется, ему никакого вреда. Микроскопический кусочек. Меньше четверти ноготка. Как самая маленькая пилюлька. Капсула, таблетка с человеческой плотью. Я окончательно понял, что Вукол — святой, когда он отодрал маленький кусочек омертвевшей кожи со стопы, подошвы девчонки и …съел его на моих глазах. Полупрозрачный лоскуток-лабиринт.

Мы родились под оргии группы Kiss, которые стали классикой. Мы росли на гениальных книгах Стивена Кинга. Мы смотрели фильмы ужасов Бигаса Люны и Питера Джексона.

Если бы она была не нема, все оказалось бы полегче вначале. Что делать было с ней потом? Не верите, что мы отпустили бы ее в любом случае? Я сам не знаю, что мы собирались сделать. Не знаю. Наверное… Нет, не знаю…

Но я ее отпустил.

Просто она не успела уйти.

Я помню, какое счастье и удовольствие было услышать: «Такого-то числа, такого-то месяца вышла в аптеку и не вернулась домой 15-летняя девочка… Глухонемая… На ней были одеты…»

Я вращал настройку радиоплейера. Дебют похищения человека так возбуждает.

«А теперь передача о роли мастурбации в жизни поклонниц и поклонников Бьорк…»

Естественно, все должно быть естественно…

ВУКОЛ (интервью автору книги «В розыске Мумия!»):

В детстве я обожал убивать. Будь то рыба, которую я заманивал и протыкал палкой, или воздух и крючки, которыми я разрывал ее тело и сознание на разлетающиеся в мучительном ужасе навсегда частицы. Конечно же, в основном – насекомые. Я поджигал муравейники, бросал в них дымящиеся карамельки (атомная конфета-бомба, как я ее называл) и наблюдал за хаосом и потерями, стравливал разные виды и породы в банке, устраивая гладиаторские бои… Слепней и оводов после ампутации крыльев – кремировал с помощью спичек. А вот комары – особый случай. Я давал всегда им напиться крови, вонзив жаловидный хобот в себя до глаз. Чтобы они уткнулись в меня и наполнились мной до края. Опухли от меня до предела. Вошли в мою плоть, как хуй в пизду до яичек, и как только живот раздувался и становился кроваво-бордовым, я спокойно пробуждался от транса и брал обожравшегося, упившегося и отравленного моей дурной кровью комара за крылышки… безвольного, несопротивляющегося, очумевшего… я спокойно отрывал крылья и бросал жертву на тетрадный листок, где были уже предварительно нарисованы коридоры, камера смертников и место казни и отдел пыток. Так я и водил полуживых комаров, бритвой отрезая им лапки, хоботки, рубя головы бритвой и выпуская наружу свою собственную кровь… Однажды я захотел убить, а перед этим пытать, как закоренелый нацист, кошку. Но не нашел напарника для такого дела. Слава Богу!

Мне хотелось командовать процессом. И не пачкаться самому. Я даже был готов заплатить деньги. Подростки – высшая форма деградации человеческого вида. Как и старики и дети. Все это продолжалось лет с 9-ти до 14… И только в 15 я понял все… и омерзение переполнило меня. Я содрогаюсь, каким безжалостным ребенком я мог быть иногда. Одновременно я воспитал в себе ненависть ко всякому насилию, стал вегетарианцем и защитником не только животных, но и насекомых.

Я – очень противоречивая личность.

Думаю, Иисус и Будда были такими же, иначе они никогда бы не стали так понятны всем людям. Важно не то, что мы применили насилие, а то, что отказываемся от него. Раскаяние…
Я бил много людей. В основном ровесников. И меня били не меньше. В основном старшие. Вчера я бы убил человека за одну идею напасть на меня. Нас схватили тогда — по причине отсутствия оружия. Сегодня я все еще убью, если кто-то нападет на меня… Но у меня уже есть чувство… ощущение… что… Завтра я попробую стать другим… и испугаюсь больше убить, чем быть убитым. Раскаяние, бля…

МАЛХ (интервью в документальном фильме «ДЕЛО О МУМИИ»):

ЖУТЬ! ЛИХО!

Этим выражается вся подростковая психология. Бернардирн Дорн выразила это совершенно в 1969-м году. Жуть! Лихо! Два возгласа, которые вскрыли все, что накопилось внутри восставшего варварского детского сознания в мелкобуржуазном мире предков.

В 95-м году было идеальное время для Нью-Мэнсонов и Апокалипсиса. Провести убийства военных, эстрадных звезд, кримов, ментов и оставить на месте преступления послание «Непримиримая Чеченская оппозиция». Или «Чечня в России». Или «Вон из Чечни» или «Война продолжается?».

Взорвать пару военкоматов. Несколько звонков в редакции газет и ТВ с паблисити Клуба Дружбы Русско-чеченской молодежи…

Единственное, что нас сдерживало тогда, это совесть. Хотя ее и не было у наших врагов. Вообще, я понимаю сейчас важную вещь: Власть боится вот чего! Если ты подчиняешься ее неправедным законам – она тебя имеет. Если ты нарушаешь их – подпадаешь под криминал, и она с тобой расправляется. Эти мудаки этого только и ждут, чтобы расправиться с тобой. Но какое удовольствие воткнуть нож в военного… Ах, неожиданно? Ох! Ох! Какая жалость! А ты что, мудак, думал на левака? Мэнсон, не тот хиппи. Получи. Пистолет из кобуры и добить.

Но Есть другой путь. Путь пацифистов. Но он столь же мощный — Сахаров, Ковалев и многие другие… Вива Иисус!

Так вот, есть третий путь. Саботаж. Отрыв. Святость.

В этом истина в последней инстанции.

Наша ошибка оказалась в том же, что и у некоторых ребят, ушедших в армию. Они не саботируют призыв, а принимают присягу и закон, а потом дезертируют, и закон преследует их с удвоенной удесятеренной силой… Нельзя даже давать повода… Но мы его даем… И нас пытаются схватить.

Это сложности… Но даже в этом случае они, несомненно, в баззиллионны раз лучше охотников… И больше героев. Я понял нашу неправоту после Вукола. Он первый сказал мне: «Нет. Они невинны. Она невинна».

Возможно брать военных в заложники. Но не кончать. Нет. Манипулировать.

Не надо пробовать все наркотики мира, чтобы понять, что они дерьмо. Так и мое преступление. Вы видите? Не делайте так.

Когда я осознал это… когда мы поняли свою ошибку, мы отпустили ее. Я отпустил девочку. Ну, точнее решил отпустить. И я простил себя. Этим самым. Теперь я невинен, какие бы обвинения на меня не обрушивали все эти годы. Теперь я невинен, как и сама она. Моя жертва. Я сам сейчас жертва. Теперь я ловлю пущенную мне в спину летающую тарелку не оборачиваясь. Я только подставляю руку, и сам ветер направляет ее в мою ладонь. Вукол умел это всегда. Но я-то — никогда…

Когда меня забрали, я написал друзьям и родителям через адвоката: «До встречи в Новом тысячелетии».

Я рад, что когда выйду, война уже кончится, и будет мир. Откуда я знаю? Отсюда виднее… Здесь видно то, к чему вы еще не пришли.

Землетрясения, стихийные бедствия, болезни… Нет… Смерти больше ненужно… Но… мы создали спектакль… От страха и от любви… как и все творчество. От страха и от любви… Больше жизни!

Разве Хаттаб и Басаев не ЧеченГевары? Да полно вам. Они такие героические… красавцы… Когда убили Дудаева, я нарисовал картину с плачущей чеченской девочкой, над которой написал: «Мы будем помнить вас, генерал!»

Я мечтал, чтобы это был гигантсткий брендмауэр в центре главной площади в Грозном. Ну разве это не лирично? У меня не было ни одного шанса адаптироваться в окружающем меня обществе и остаться на свободе. Терроризм был у меня в крови, говне, моче, сперме и в каждом плевке на летний горячий асфальт. Мне было наплевать, что делать… Я не мог решить — идти мне воевать за чеченцев, защищая их независимость против своих или наоборот — ехать гасить с ОМОНовцами все эти вооруженные силы Ичкерии… И то, и то казалось смертельно опасным и непонятным городскому парню. Хотелось попасть в свою историю, а не в чужую…

Я не мог не взяться за кинокамеру. Альтернативой был только Калашников. читать дальше


Comments RSS

Ответить

Версия для печати