Начало книги — здесь. Предыдущая часть — здесь.

Фрагмент документального фильма «Дело о мумии»: МАЛХ
читает разложенные пачкой на столе желтые страницы формата А4. Крупный корявый почерк…

«Засыпая с плеером в наушниках, он думал о том, как здорово иметь целое лето под кинокамерой двух своих колоритных героев. Друга, с которым он дрочил, и девочку, на которую они могут дрочить вместе. Да за это он бы участвовал в чем угодно. Ведь киношники, как и журналисты, – самый ужасный народ. Их работа находить все время аномалии и запечатлевать их. Впрочем, каждый стоящий народ думает только о себе. На этом и основывается любая межнациональная рознь. А копаясь в себе, находит массу извращений, которые нужно или, стесняясь, подавлять, или, возводя в культ, пропагандировать. Поэтому он и решился на поступок. А через три месяца было бы такое кино, что на все остальное уже насрать…»

Это моя рукопись того времени… Закадровый голос к отснятому материалу, который так никогда и не был смонтирован в полноценный фильм…

Ведь и ты бы согласился поучаствовать в таком? Полностью поработить малолетку и мокрощелку вместе с самым близким другом… Если нет, то ты врешь самому себе… и мне хочется прострелить тебе башню… Чтобы ее продуло свежим ветерком… И прочистило тебе мозг…

(Малх издал игриво звук «Пух!» из указательного пальца, выставив его, как пистолет, и потом демонстративно задул воображаемый дымок из воображаемого дула.)

«Ему – мумия.
Мне они оба.»

Он был более сумасшедший, чем я. Он не нуждался даже в кино для оправдания своих действий. Мне всегда были необходимы какие-то символы для жизни. Ему – нет. Чтобы насиловать, мне нужно снимать фильм об изнасиловании, чтобы заниматься сексом, я должен держать в руке фотоаппарат и делать вид, что снимаю порно, а не просто так тут развратничаю. А его порок был более самоценный, самодостаточный, не требующий дополнительных объяснений и поддержки искусства. Меня всегда это поражало. Как и то, что мне нужно было возбуждаться, долго фантазируя, чтобы мой член встал, а его стоял, кажется, всегда… В нашей паре я часто поддакивал и помогал, потому что его идея была великолепна, а артистическое воплощение еще хлеще. Мы снимали жизнь! Не ту, которой живем, а ту, которой хочется жить. Конечно, здорово! Пятнадцатилетние Годары. Он поверил мне, а я – ему. Помнишь же реакцию террористки Бернардирн Дорн на убийства Шарон Тейт и ее друзей на Сьелло Драйв в Лос-Анджелесе семьей Мэнсона? «Жуть!», и тут же восторг: «Но как же лихо!»

9611962_mumiya1.JPG

Вукол действительно гений! Не уступает мне. Просто я художник, а он… муза… своего рода… Понимаешь, наши планы – факт. Они осуществлены. Теперь сделайте свои. Смонтируйте мой фильм. Расскажите о нас. Пусть цикл замкнется. Не зря же я столько снимал, и оно лежало столько лет, и столько следователей, скрывая это от своих жен, дрочило на такой возбуждающий вещ.док… Ха-ха-ха-ха-ха-ха…

Только иногда стоит кое-чего не делать… Убийство к примеру. Это же неинтересно.

Мы стали ориентирами для многих молодых людей. Все средства массовой информации ждали преступников-звезд. Ленты Эйвори, Тарантино, Стоуна, Скотта, повальная наркомания и начавшаяся клубная жизнь Санкт-Петербурга… Все это воздействовало на нас, как это отрицать… Из рокеров 80-х годов выползло все дерьмо похуистов наружу. Никто из них не стал таким же рупором поколения, как пожилой Ковалев, пытавшийся после Сахарова бороться за права человека в этом гибнущем государстве. В общем рок-музыка ушла в прошлое. Превратилась в электрический фон в фильме. А для кино нужны герои… и мы стали ими… Живописными себе вполне и литературными…

ВУКОЛ (интервью автору книги «В розыске Мумия!»):

У меня какой-то коллаж с того времени в голове. Из журналов, ТВ-передач, интервью вперемешку с допросами. Я уже запутался, где я герой, а где обвиняемый. «Юные бандиты вместо того, чтобы стать достойными комсомольцами создали авангард молодежи и построили новое будущее для этой отжившей свое страны». Эта фраза мне врезалась в память из какого-то древнего журнала.

Еще обожал видеть бабушку этой девчонки, которая везде и всюду повторяла, как робот: «Она очень хорошая. Очень хорошая девочка. Очень хорошая».

Интересно, она видела пленки Малха с тем, как мы даем ей сосать вдвоем и просим передать привет бабушке и помахать ей ручкой? Впрочем, даже если следователям и хватило ума показать ей это, она все равно ничего не услышала. Мы же не успели озвучить. А снимали все на настоящую кинопленку 8 и 16 мм. В две камеры. «Ох, Дуся!» — так надо было назвать наше кино. Ха-ха-ха-ха-ха…

Иисус сделал свой шаг в 33 года, Шрила Прабхупада в шестьдесят восемь, а я в 15. Просто я быстрее их соскучился по себе. Вот и все.

Картина была такая: «Честные парни в Чечне. Нечестные в мафии. Получестные в бизнесе». А мы были парни не на улице и не в офисе и не в армии. Мы были парни во Вселенной. Для врагов – мы стали чокнутые. Для друзей – остаемся неплохими ребятами. Для единиц, которые хоть что-то понимают, мы просто – молодцы. Без лишних слов.
Теперь я знаю, что стоит мумифицировать многих и проделать с ними подобные тесты. Не просто девочку-ровесницу. Но – нет вопроса, не будет ответа. Лижите жопы тем, кто не знает.

Фрагмент документального фильма «Дело о мумии»: МАЛХ

Все эти люди куда-то пропадают, все время. К чему орать так по телевизору? Кто-то покидает этот мир в больнице и лежит потом в морге, другим помогают покинуть тело и оставляют в неизвестности лесов или под снегом. Кто-то вообще находит нового себя и уходит от вас. Кто-то влюбляется и пропадает для этой планеты и ее населения в принципе, просто исчезает в какой-нибудь письке. Кого-то, наконец, похищают НЛО. Это нормально, что люди пропадают! Мы не сосредоточие зла, как гигеровские Чужие. Ненужно недооценивать нас, но и преумножать наши злодеяния также нелепо.

Жить ради жизни. Это моя формула.

Но как об этом расскажешь следователю после нескольких часов избиений и унижений во время допроса?

Что мне надо было рассказывать на дознании? Что в детстве меня кутали после ванны родители в огромное махровое полотенце и, пеленая, как куколку, клали между собой, когда смотрели вечернее кино? И то, что в эти мгновения полной беспомощности я ощущал и самое мощное удовольствие? Мне было так прекрасно ощущать полную безопасность и доверие рядом с самыми родными существами во Вселенной… Я не мог и пошевелиться, и был так счастлив, что мне это и ненужно. Она должна была чувствовать нечто подобное… Ясно?

Я делаю, кстати, тут куколок. Пупсиков в бинтах – мумий. Для продажи снаружи. Как сувенирика это хорошо идет после выхода книги о нас. А теперь еще будет кино. Думаю, торговля пойдет еще успешнее. Вы видели? Уникальная вещь. Авторская работа. Хенд мейд.

ВУКОЛ (интервью автору книги «В розыске Мумия!»):

То, что принято называть «Жить как все», – омерзительно мне. Возможно, мой максимализм чрезвычайно детский, ну уж какой есть. Интересно – есть ли он у взрослых? Только в том, что касается денег и жратвы и шмоток? Для меня город должен быть или сплошным праздником, или горячей войной, когда из каждого окна в тебя целится снайпер, и отряд короткими перебежками передвигается от дома к дому, и нет никакой линии огня… есть его среда… Понятно, в чистом виде этого трудно достигнуть, но постепенно возможно. Правда, в нашем веке вместо утопий процветают антиутопии. И Грозный это не фантастика, а реальность. Вот так-то. Хорошо идем. С автоматами наперевес в Адском городе.

Преступление чудесно, когда оно ненаказуемо. Пошли бы мы тогда воевать в Чечню, то десятками бы насиловали чеченских девочек-подростков, развешивая их, как отъявленные садомазохисты, на деревьях за руки и за ноги, и никто бы нам слова не сказал. Мы были бы героями. А тут в райском рейверском Санкт-Петербурге середины 90-х, конечно, оно наказуемо. Поэтому свобода в первую очередь может быть от преступления и от наказания. Но в них – свободы нет. Нам надо было, конечно, сделать какой-нибудь арт-порно-театр тогда. И мы были бы более удобоваримы для общества. И назвать наш киднеппинг – перфомансом. Оставить связь между нами и обществом. Заплатить профессиональной модели-проститутке или найти малолетнюю шлюшку для своих экспериментов. И делать то, что у нас было на уме, маскируя под современное искусство, и тогда бы сейчас мы были в каких-нибудь книжках об экстремальном русском арте конца 20 века, а не в уголовных делах о криминальной России. Я все время думаю об этом через призму будущего. Проецирую варианты, чтобы нас не могли засадить сюда. Но чтобы мумия… была снова у нас.

Фрагмент документального фильма «Дело о мумии»: МАЛХ

Мумия для меня символ удовольствия. Всегда была и всегда будет. Когда все раскрыли, лето уже почти кончилось. Мы незаметно достигли совершеннолетия (у нас дни рождения в одном месяце). Так что вдруг все оказалось… уже абсолютно не подростковой игрой. Ей ведь все так и оставалось 15. И мы, говоря официальным языком, похитили ее, насиловали постоянно и пытали… Что только не выдумывали на этом процессе… Любого бы стошнило… Никто только не сказал о том, что мы не убийцы… Нас высветили хуже наемников в Чечне… Ужас… Меня бесила такая фигня… Но мы были уже бессильны… Очень устали, когда все закончилось… Впрочем, была и поддержка… Еще бы… Поклонники и поклонницы. Единицы, но были. Как со всем истинно авангардным и передовым, мы не могли оказаться в полной изоляции… Я думаю, если тогда их было десяток не более, как у Христа, то после этих интервью и съемок их численность вполне может повыситься до сотен… А там, глядишь, и появится фан-клуб с тысячным членом… Ха-ха-ха-ха-ха… Я сейчас такой милый, улыбающийся, разговорчивый, как ты видишь. А тогда мы с Вуколом были моднющими застенчивыми психопатами. Я и он могли на этом свете общаться только друг с другом. Мне было даже тяжко ездить в общественном транспорте, наблюдать всю эту толпу вокруг. Даже сейчас передергивает от воспоминания о людях… Отвратительные создания…

ВУКОЛ (интервью автору книги «В розыске Мумия!»):

Открытое насилие – ошибка по отношению ко всем, на кого оно направлено. Но для тех, от кого оно исходит, это просто одна из возможных энергий, которые они могут генерировать. Мы были свободны делать то, что нам хочется. Но за насилие по отношению к невинным жертвам иногда грядет расплата. Теперь мы знаем, что чувствует Робин Гуд, когда кроме Шерифа Нотингемского и Епископа, он обирает мимоходом еще парочку невинных дочек полуразорившихся местных аристократов. Чувство, что ты сделал все верно, но в твое решение теоремы закралась незаметно маленькая ошибка, способная свести в итоге на нет все твои доказательства. Насилие – отличный шанс для ублюдков в форме. Которые выбивали из нас признание в разжигании национальной розни и террористической деятельности. Они действовали еще более агрессивными методами, чем мы. И им сходит это с рук всегда.

Тогда нам казалось, что нельзя только убивать. Все убивали. Шла война. За пределами страны в Ичкерии между одним народом и другим и внутри страны между бандитами и мирным населением. Тогда мне казалось, что только убивая мы встаем в один ряд и на один уровень с дегенератами из государства и дебилами из криминальных структур. Я хотел бороться с неустраивающим меня миропорядком своими методами. Не смиряться с ситуацией.

Наша история несовершенна, конечно. Но мы попробовали. Это пример для тех, кто идет за нами. На плохих и хороших примерах учатся. Если бы мы начали убивать, то мы стали бы как все в этом городе пира во время чумы. Убийцами были тогда – менты, армия, бандиты на улицах… Но даже в некоторых из них была какая-то защита и искра. У каждого своя миссия. Художественное произведение как личная вера это совокупление общей религии и персональной философии. Внутренняя правота наиболее важна. Без нее стоит только дышать.

В тот момент мы достигли понимания, что можем все – не доводя только ситуацию до убийства. Чтобы не смешиваться с общей массой.

Сейчас я думаю, что тогда нам нужно было обойтись вообще без насилия. Но мы сделали то, что сделали. Скажем, для нас это был переходный период. Период понимания основ коммуникации между людьми. За это высшее образование мы заплатили четвертью своей потенциальной жизни. читать дальше


Comments RSS

Ответить

Версия для печати