Обложка и эпиграф — здесь. Глава первая — здесь. Предыдущая глава — здесь.

После кукольных нежностей Илюша, конечно же, не порвал с Сашей. Но отношения их развиваются замысловатыми зигзагами. Она подчеркнуто ограничивает общение деловыми контактами, иногда применяет материнскую строгость более опытного товарища, что Илюшу вполне устраивает. Впрочем, порой вдруг случается сбой – Саша начнет городить несуразицу, потом покраснеет, стушуется. Илье ее жалко, он старается быть нежным, внимательным. Это страшно пугает Сашу. Она напускает на себя холодность, и тут уж Илья чувствует себя не в своей тарелке – дергается, почти что влюбляется…

Да какой там «почти что»! Опять, как охотничий пес, насторожен звонком телефона. Снова томишься один, ощущая во сне наяву каждую жилку, каждую родинку, каждый изгиб светлого женского тела. Растворяешься в ней, ловишь трепет ее. Ее трепет – не свой. Сливаешься с ней. С ее страхом, желанием, болью… День ото дня наливаются соком плоды, выращенные тобой в этой женщине, хитрый садовник. Скоро будем снимать урожай, но пока что потерпим. Пока что она не готова, хотя отдается в тебе канонадой несбыточных грез. Ты поглощаешь ее, и она разливается бьющейся кровью в тебе – подступает к губам, стучит в голове, замирает в томящемся сердце. Руки тщатся схватить пустоту, обмануть себя. Что ты наделал с собой, а вчера еще был и спокоен, и весел. Что ты наделала? Что мы вообще будем делать, сгорая в огне невозможного…

Вот, пожалуй, как раз этот вздор и есть то самое, что, с одной стороны, привлекает к Илюше женщин определенного свойства, а с другой – доставляет ему больше всего неприятностей, когда эти женщины распробуют, что стоит за столь возвышенным нытьем, – поймут, как его можно использовать в гигиенических целях своего полового самоутверждения. Мы это уже видели на примере с Дарьей. Теперь есть опасность, что Илья как-нибудь невзначай выплачет и Сашеньке возвышенное содержимое своей души. Правда, кое-что в Саше уже на дне рождения насторожило Илюшу. Особенно чтение стихов про кактусы, произрастающие на мусорных кучах. Но мне кажется, он тогда ничего не понял по пьяни. Свои похмельные переживания он связывал скорее с тем, что ее муж – гебешник. Но дело не в этом, Илюш. Просто в ее поведении смутно проглядывает пугающая структура вывихнутой души. Ты уловил подвох, но не отдаешь себе отчета в том, куда дело клонится. Не знаешь еще ее мыслей…

ТЫ ВЕДЬ НЕ БРОСИШЬ МЕНЯ…

Она боится твоего равнодушного взгляда. Она бы сама тебе позвонила, но не знает – нужно ли это тебе или нет? Нужна я тебе или нет? И зачем? Ну что я опять скажу? Только шерсть свою буду в трубку пропихивать… У меня на столе лежит Пастернак. Читать не могу – слишком хорошо. Жажду бездарной книги, бездарной музыки! Только там тебя нет. Но у меня есть какой-никакой вкус, и уж совсем бездарное я не могу читать, смотреть и слушать. Остаешься ты. Но сердце мое разрывается от мысли, что тебе, может быть, плохо и больно сейчас. Больно, милый, и – о, ужас! – Из-за меня. Меня это приводит в отчаяние. Что значит мое стремление к тебе, нежность к тебе, если я же – я! – реально приношу тебе боль. Но, дорогое, милое мое существо, разбирающееся в куче жизненных теорий, поверь мне: каждый раз, когда я делаю что-нибудь неприятное для тебя, – я тем самим бью по себе с удвоенной силой. Зачем же? – спросишь ты, тыча пальцем в очередную теорию. Да потому, что… Скажу не сейчас, а когда-нибудь. Сейчас погружаюсь в тебя, думаю о тебе… Меня очень смущает: как же мы будем жить? Я, во всяком случае, не могу ни есть, ни спать, ни читать, ни писать. Но я думаю, что это все как-нибудь уладится. Главное, чтобы с тобой все было хорошо.

ТАК И ХОЧЕТСЯ ПРЕДОСТЕРЕЧЬ ИЛЬЮ

Ведь у нее такое жалкое представление о нем. Смотрите: она «жаждет бездарного». Во всем бездарном она ищет Илью. И удивляется: там тебя нет почему-то… Остается не рыться по книгам, а прямо ему позвонить. То есть, Илюш, из всего многообразия бездарного она выбирает тебя – как высшую степень этого качества. Бездарная книга – пустяк, а вот о тебе есть возможность реально обеспокоиться. Надежда: может быть, тебе плохо и больно сейчас? Вот было бы здорово! Как прекрасно бы она тогда переживала и мучилась. Пока что, к сожалению, ничего такого особенного нет, но Саша отлично разглядела, какой Илья нервный и впечатлительный, как ему неприятны ее выкрутасы. И она предвидит, что в дальнейшем ему будет действительно очень больно. А значит – и ей! Она ждет не дождется, чтобы ты заболел. Готова все сделать для этого. Готова своими руками тебя придушить, чтобы тем самым себя ударить с двойной силой. Почему?..

Да потому, что Саша любит страдание как особую сущность. Она просто какая-то стервятница страдания – питается исключительно живыми трупами, наслаждается судорогами умирающих. Она создана для больниц. Ей бы там жить постоянно, выпускать ежедневный больничный исток «Бюллетень неподдельных страданий». Но она еще покажет тебе свой милый характер – потом, не сейчас… Ибо ты еще недостаточно вляпался, не запутан еще до конца и можешь легко испугаться подобной паучьей любви. Как же мы будем жить? Во всяком случае – ни есть, ни спать, ни всего остального – ни-ни! Будем слезы лить, переживать, пережевывать сладкую пищу болезни, упиваться печальным вином сострадания – друг другу. Ах, сколько сладких минут проведете вы вместе, оплакивая свою жалкую жизнь.

Илья, берегись, очнись, наплюй на восторги по поводу родинок светлого женского тела, на трепет слияний с изгибами – на расстоянии. Пойми, доведи до ума, осознай – что значит пристрастность вопросов о крепком здоровье?

Но, увы, ничего не может услышать дурной паучок, стремящийся прямо в желудок к любящей самке. Исполняет изысканный танец, означающий: милая Саша, пока что не ешь меня. Ведь я же не муха, я пришел, чтоб наполнить жизнь твою мороком сладостных смыслов… И безмозглая паучиха на минуточку страшно задумается, выпучив все свои восемь невидящих глаз, – экая муха! – взбрыкнет, узнавая в движениях танца ритуал искупительной жертвы… Ритуал, которому больше лет, чем Земле. Саша будет тебя отпускать и подтягивать, и ты тоже будешь стараться не упустить ни единой предписанной глупости. Вот она смотрит куда-то в пространство, пока ты целуешь ее, делает вид, что задумалась. Вдруг: отпусти! Ну хватит – я сейчас буду сердиться… Ну не надо же – у меня не то настроение. Бедный – я тебе настроение порчу. И вздох.

ПОХОЖЕ, НО НЕ ПАХНЕТ

Впрочем, большая ошибка подгонять человека под предвзятую схему. Ведь тем самым накликиваешь на него злую судьбу. Поэтому я беру назад все, только что высказанное, и приношу извинения за мое назойливое карканье. Просто я не нашел лучшего способа объяснить, что Илья в общем соответствует Сашиным морософским идеалам. Да и идеалы эти я, пожалуй, изложил, как заправский Прокруст – то есть бесчеловечно и раньше, чем что-либо успело случиться. Просто хотелось дать диалектику их отношений. Но, что бы ни случилось, Саша свое отстрадает. А Илюша? Хочется верить, что в нем сработает механизм отторжения глупости, инстинкт самосохранения. Уже даже сейчас, при почти нулевой информации, он, хоть и делает стойку на Сашины ахи и охи, но в глубине души пожимает плечами.

И точно так же он не может заставить себя относиться всерьез к журналистике. Поэтому и материалы его получаются немного искусственными. Их интересно читать, они порою забавны, не так тягомотны, как обычно в газетах, но наметанный глаз различит, что это не подлинный журналистский материал, а подделка. Обманка, сделанная из иного вещества. Этакий муляжик кучи говна, отлитый из пластмассы и положенный кому-то под дверь.

А каких нравственных усилий стоит Илье каждый его поход в редакцию. Как бы к нему там мило ни относились, все равно ему страшно неловко. Не его это тарелка, не имеет он права… На что? Ну, вот, скажем, принес он материал. Моросова читает… Тут входит еще парторг Артамонов. Саша ему: познакомьтесь – мой новый автор. Илюша встает, пожимает руку начальству и, пока Пудель с Моросовой что-то тихо обсуждают, переминается с ноги на ногу. Не из почтительности, а просто стул-то один – неудобно. Вдруг Саша поднимает глаза и видит мнущего шапку Илюшу. Ну да что же вы – садитесь! – и в голосе ее какая-то даже горькая обида за него. Илья краснеет. Пудель смотрит с внимательным любопытством и ухмыляется.

ПОСТАВЛЕН В НЕУДОБНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Да что же это я за холуй такой – встал и стою перед ними навытяжку? Почему я не могу себя чувствовать на одной доске с ними, вести себя просто? Они мне, правда, помогают быть зюзей, указывают мне мое место – ишь вон заметили, что я стою, и тем еще больше смутили. Но я-то – вот до чего дошло! – я зависим от всех. И этот трепет перед начальством вошел в мою кровь, стал непроизвольным лакейством, привычным вывихом сознания. Ну кто такой этот Пудель? Профессиональная стелька под любым руководящим ветром. Его пожалеть бы надо, хоть он и мордастый и тщательно стриженный. Ведь это у него в характере – любую чесотку начальства воспринимать как свою и чесаться, чесаться, чесаться… Быть колесиком, винтиком – передавать другим этот зуд. Безоглядная самоотдача служителя культа Кибелы, принесшего в жертву «нечто больше, чем жизнь». И ничего-то в тебе нету твердого, ничего, что мешало бы проходить сквозь тебя лучу директивы. Удивительное совпадение человека и места. Стекловидное тело, замученное разве что неумеренным потреблением алкоголя. И вот вдруг кругом голоса, что года сухостоя закончились, что старый бог умер, и все уже скоро будет позволено. Весна, заманчиво улыбаются женщины, и для дела вдруг могут потребовать именно то, что ты так безвозвратно отсек у себя – ради лучшего овладения профессией. Паника! Нос, конечно, по ветру, но этого мало. Надо что-то делать, привлекать свежих людей – даже таких, как Илюша. Потому что без новых людей можно вылететь прямо в трубу. Пудель сам это понял уже, а Илья все чего-то стесняется, демонстрирует свою отчужденность. Ведь это в нем говорит ложный стыд – как, мол, можно сотрудничать с этими Пуделями? Что между нами общего?! Или это ложная гордость: я, мол, ни в чем не участвовал – не грабил лесом, не расстреливал несчастных по темницам.

Но это лишь мнимая гордость, заученная поза добровольного лишенца. Какая там гордость, если за тридцать три года внутренний Илюшин человек натер себе изрядные мозоли на коленях? Ведь какой-нибудь капитан на сторожиных постах мог вдруг ни с того ни с сего заорать: ты чего тут расселся!? И приходилось ведь быть начеку – при нем не сидеть, например, чтобы не дать ему повод себя оскорбить, предугадывать хамство. Потому что – ну что же в том толку, что я выйду гордо хлопнув дверью? На другой ведь работе то же самое будет.

ЗООПАРК В БОЛЬШОМ ГОРОДЕ

Но здесь, в редакции комвоспитания, дело и тоньше, и деликатней. Илюша как раз даже очень хотел бы внедриться сюда, закрепиться. Не так, как он был внедрен на своей сторожильне – свободен от всего и полностью зависим. Хотелось бы каких-то иных отношений, а каких – непонятно. И вот статейка, которую взял как раз сейчас в руки Пудель, прольет нам некоторый свет на то, чего же, наконец, хочет от жизни Илюша. Речь в статье, впрочем, идет не о нем, а о проблемах зоопарка…

Илью, естественно, предупредили, что надо все сделать как можно милей – не надо вот всего этого, что у них территория слишком маленькая и денег нет… Это все и без вас знают. А вы что-нибудь придумайте этакое… Так Саша заказала материал, и, немного пообщавшись с зоологами, Илья написал текст, смысл коего сводился к тому, что потесненная со всех сторон природа находит хитрый ход для выживания некоторых своих видов. Она находит путь к сердцу человека и тем самым создает новые ниши для своего существования. Некие духовные ниши в человеческом сердце, которые связывают человека и природу узами иного характера, чем банальная польза. Человек не только выходит из лона природы, но берет природу в себя. Например, то, что некоторые рыбы кажутся нам красивыми, расширяет их ареал, привносит их в наши дома, позволяет им размножаться и эволюционировать в ином направлении, чем на воле, очеловечивает и одомашнивает их. Причем контакт оказывается взаимным – не только человек радуется красоте, но и рыбы используют человеческие социальные отношения в своих, биологических целях. Если раньше они использовали для своих нужд продуктивность какой-нибудь дальней тропической реки, отдавая ей то, что могли отдать, то теперь этой рекой оказывается, человеческая душа, в которую вкраплены пузырьки аквариумов. В этой реке генофонд таких рыб нашел себе новую родину. «Мы не только разрушаем природу, что неизбежно при нынешней экспансии технологии, – писал Илюша в конце, – мы еще и очеловечиваем природу, вбирая ее внутрь себя. И природе ничего не остается, как только идти нам навстречу, использовать наши социальные институции для своего выживания. Жизнь осваивает энергию и пространство культуры, раз источники природной энергии у нее отнимаются, раз остается все меньше пригодного для жизни пространства».

ТАК НЕ ПИШУТ В ГАЗЕТЫ

Артамонов пожимает плечами, ему как бы даже немного отвратны подобные Илюшины закидоны. Но вот – что именно задевает его в этом безобидном и несомненно «милом» материале? Пудель, конечно, не может понять. Илья тоже вряд ли отдает себе отчет в том, что этим текстом он пытается оправдать перед кем-то свой приход в вавилонскую башню газетной культуры. Ведь за этим его «хитрым ходом природы», несомненно, стоит самоощущение потесненной со всех сторон души – жизни, пытающейся как-то отстоять себя в тисках агрессивного социализма. Делается попытка пойти ему навстречу, вступить с ним в контакт, приручить, одомашнить, освоить, вдохнуть в него душу, очеловечить… Приходится как-то жить, приспосабливаться к этой машине, коль скоро она уже есть. И наоборот; ее к себе надо приспосабливать, насколько возможно. Короче, Илюша мыслит себя рыбкой, пронырнувшей в аквариум, стоящий на редакционном столе. Плавает, приносит толику жизни в эту анонимную машинерию, использует энергию вращения ее заведенного маховика, получает деньжата за свою писанину…

Но Пуделю не по нутру такое вкрадчивое проникновение чуждых элементов. Да и Саше не очень-то нравится новое Илюшино мышление – попахивает каким-то поповским духом. Что это вообще такое – «воля генофонда»? Нет, про зоопарк у вас не так удачно вышло. Я бы лично – это все равно напечатала, хоть оно, конечно, и проблематично. Но вот Артамонов – нет, ни в какую. Он у нас ретроград. Он говорит, что не надо никакого волюнтаризма зверей в зоопарке, а надо сходить к какому-нибудь члену союза писателей. И вы знаете, Илья, не артачьтесь – сходите, действительно. Вот, например, Промарчковский – очень милый человек. Помешан на экологии. Он, наверно в детстве очень любил животных – вот пусть и расскажет, как это повлияло на его творчество…

ПРОМАРЧКОВСКИЙ СКАЗАЛ:

Позиция советских писателей непримирима и принципиальна. В своей пророческой функции литература как бы сливается с политикой партии… Потому что политика партии – это предчувствие будущего. Сколько наша литература написала прекрасного о деревне, сколько сказала удивительного в области экологии. Она сформулировала новое экологическое сознание: природа должна быть производящей.

Вот это Пуделю должно быть близко – запрячь природу и пусть производит. Но тут уже Илюша в сомнении чешет затылок: жизнь дойной коровы на промышленной ферме… Да пусть они сами пишут такое и сами читают. А от меня не дождутся. Я уже все сказал.

В ДУХЕ ИЛЬИ – БЕЖАТЬ ОТ ПОДОБНЫХ ПРОБЛЕМ

– Алло? …Ну как ваш материал о Промарчковском? Почему он до сих пор не у меня на столе? Ладно, не буду торопить. Кстати – в последнем номере «Литгазеты» есть интервью с ним. Посмотрите обязательно – пригодится… Что-то мне ваш голос не нравится. Опять хандрите? Наверно, валяетесь дома на диване? Прекратите немедленно – у вас полно работы. Обязательно при встрече покажите мне, что вы сотворили за последнее время. А я уезжаю сегодня в командировку. Все. Пока. Самолет – восемнадцать сорок из Домодедова.

Последить иногда, чем заканчивается иной цеховой разговор, – обхохочешься. И правда как будто бы был разговор деловой и серьезный, но не настолько же, чтобы так взволноваться… А человек вдруг прямо впал в стресс – ходит из угла в угол, руки дрожат, и не может он даже попасть этими руками в свой собственный карман, где лежат сигареты.

Илья положил трубку на рычаг и стал закуривать. Ну что, идти или не идти? Надо! Пойду.

Страшная буря – такая же точно, как лет сто назад, когда Вронский увязался за Анной Карениной, уезжающей из Москвы в Петербург, – бушевала и свистела над аэропортом Домодедово. Все было занесено с одной стороны снегом и заносилось все больше и больше. Почти все рейсы были отменены, и праздный народ уныло бродил, спал, читал, ожидая погоды. Илюша стоял с Сашей Моросовой на проходе – так, что их все время толкали. Нет, нет и нет, – все твердила Саша, страдальчески вращая глазами, – как будто бы кто ее в пропасть пытается скинуть. Илюша втолковывает ей, что дело, мол, вовсе не в этом… А в чем? Дело в том, что я – здесь. Ты, конечно, права – у меня все это пройдет. Знаю себя – непостоянен. Но ты же видишь, что со мной сейчас происходит? А что будет потом – никому неизвестно…

ОДНАКО ЖЕ ЧТО Я ЗДЕСЬ ДЕЛАЮ?
И ЗАЧЕМ ГОВОРЮ ЭТО ЕЙ?

– Вот потому-то я и хочу все прекратить, – ответила Саша, – не надо нам больше встречаться. Совсем! Иди… Потом, может быть, я тебя разыщу… когда-нибудь…

Но никакие «когда-нибудь» беса, проснувшегося в Илье, уже не устраивают. Долго он сдерживался и вот вдруг сорвался с цепи. Сашин звонок его раздразнил, возбудили словечки «все» и «пока», произнесенные в волнующих интонациях разрываемой противоречиями утробы. Попрощалась рыдающим тоном, заронила волнение в душу и сразу же вдруг назначает свиданье: Домодедово, время… Ну как тут не загореться, не примчаться бегом? И нечего корчить кислую мину воплощенной морали – ты сама всю дорогу провоцируешь Илью на идиотства. Мы давно уже это заметили. Ты его сюда позвала, чтоб он стукнулся рылом об кассу. Вот он стукнулся и удивляется: зачем я здесь?.. И что ему теперь остается? Только начать соблазнять тебя – ради сохранения своего лица. Чтобы не было так неудобно перед кем-то внутри… Ты на это рассчитывала? Нет? Ничего об этом не знала? Не звала его? Как странно. А Илюшин бес тебя понял именно так. И уже начал копать твою подноготную, чтобы вынуть на свет червячка, на которого ловится рыбка страстей.

У окна на летное поле психоаналитик Илья поет песнь косноязычного соловья. Подбивает с Сашей какие-то бабки – семь, девять, пять… Девять лет тебе было, когда развелись твои мать и отец. Семь лет назад у тебя родился ребенок. И вот уже пять лет как длится эпоха застойных явлений. Саша старательно складывает циферки на бумаге, ей кажется, что она занята учетом и контролем, она поднимает глаза, чтобы проверить свое понимание… Но Ильи уже нет. Вместо него в приоткрытое окно просовывает крыло здоровенная птица. Вроде цапли, но только это не цапля, а скорее журавль на коротких гусиных лапах. И еще настораживает в птице буратиний нос дятла и глаза, как у социализма с человечьим лицом. Надо бы закрыть окно, но жалко птицу – о, как хрустнет тогда ее крыло. И к тому же – мощный нос страшно щелкает. Смешанное чувство страха и жалости… И птица уже успела протиснуться в комнату и стоит на подоконнике, наклонив голову вбок. Каркнула: невемор! И вот как ее выгнать? Надо бы совсем распахнуть окно и вытолкнуть птицу наружу, но этому мешает соковыжималка и пустые молочные бутылки, стоящие на подоконнике.

САМОЛЕТ НЕДОУМЕННО ОТРЫВАЕТСЯ ОТ ЗЕМЛИ

Какой сюр! После объявления посадки Саша захлопотала так, как будто уже свой новый идиотический очерк в голове прорабатывала: прощай, Буратино, сейчас я войду в самолет, пряча глаза от пассажиров-попутчиков, и вся буду трястись… И самолет тоже будет трястись, стоя на взлетной полосе… Куда ты, самолет? Ты что это? А он уже побежит от тебя, оторвется от земли и будет взлетать, взлетать, взлетать… Ну наконец улетела! Теперь можно спокойно вздохнуть. Как будто совершил я тяжкий долг – окно приоткрыл, а соковыжималку вкупе с пустыми бутылками не тронул.

Деточка моя, ты никогда не услышишь этих моих слов, поэтому я так вольно могу обращаться со словами и названиями тебя. Деточка моя! А вдруг ты меня уже забыл, или стараешься забыть, или совсем уже разочаровался во мне. Не надо, мне не верится даже, что мы еще с тобой увидимся, и ты меня еще поцелуешь, и если… – то я думаю, что стоит жить и лететь в этом самолете за тридевять земель. Ночь – надо ее как-то переспать. Последние две ночи я немножечко все-таки спала. Значит, сегодня можно и понеспать. Во всяком случае, снотворное я пить не буду. Как ты считаешь? Вот тебя нет, и не с кем мне советоваться, некого слушаться. Да и вообще мне без тебя делать нечего в жизни сейчас.

Но вдруг ты в эту минуту с руганью и треском выгоняешь меня из своей души – только я все равно туда проберусь. Какое счастье, что существует возможность одной в ночной тиши говорить с тобой так долго, ласкать и обнимать тебя, не боясь раздосадовать своей шерстью… Наконец-то я хоть что-то смогла сказать тебе. Мне легче. Но тебе? Тебе-то как? Вдруг с тобой что-нибудь случилось за это время. Нет, не правда! Не правда… Я целую тебя, целую, целую, целую… Тоскливая пустота. Как тянется эта ночь. Ты только до завтра как-нибудь перебудь, не старайся освободиться от меня. О, Господи! Подумаешь, что с тобой может что-то случиться, и опять начинаешь выть от горя. Ты знаешь что? Освобождайся от меня, забывай меня вовсе, только будь жив и здоров.

САМОЛЕТ ПОПАДАЕТ В ЦИКЛОН

Бедная Саша. Эта бурная ночь в самолете, не знающем, где приземлиться, надломила ее. Все ее тайные сумасбродства и вольные мысли скопились, кал гной в головке нарыва, и полезли наружу. Кактусоносный маг превратил ее все-таки в куклу. Крах! Куда подевалась недавняя строгость напористой дамы, приставленной к важному делу? Серьезность взгляда? Решительность речи? Всю жизнь диктовала: «А роза упала на лапу Азора», – читай хоть с конца, хоть с начала – все равно будет верно… А в сущности, ты никогда и не знала, что значит всерьез относиться к тому, что пишешь. Писалось как-то само, и вдруг – что случилось? Да вот Буратино, герой твоего очерка о духовных потребителях, воплотился. Ты и не воображала, что он сможет расколоть реторту, в которой ты его изготовила. А он расколол и явился к тебе, чтобы выбить из-под тебя седло самоуверенности. И вот Саша повисла над бездной, пытаясь поймать дрожащей утробой сладостную пустоту воздушной ямы. Маг манипулирует девочкой.

НО МАГУ ВСЕ ЭТО ЕЩЕ НЕВДОМЕК

– Как?!? Ты в Москве? Нелетная погода? Но ты же улетела… Вернулась? – У нее такой забитый испуганный голос – в чем дело? – Илюша ее не сразу узнал. – Ты правда вернулась? Какой еще маг? Что за кукла? Нет, ты определенно разбогатеешь. Сколько времени? Шесть? Ты с ума сошла.

Илья поражен: что за испуг, напряженка, забитость? Он за нею такого пока что не замечал. Не замечалось! Тонкий срывающийся детский голосок… Что это с ней? А вот то самое – ты ведь никогда особенно-то не думал, что там творится у нее на душе. Все только поражал поверхностной проницательностью да приманивал кучей теорий. Представлял себе нежные родинки светлого женского тела, а тут что-то прямо скандальное…

Илья зевает в трубку. И вдруг как обухом по голове понимание: ах вон в стишках-то про что!!! Теперь только ясно, что нелепым своим поведением, детским своим голоском она провоцирует нашего брата на глупость… Да и как не посочувствовать маленькой загнанной девочке, когда она жаждет участия? Припертые к стенке, мы реагируем автоматически. Реагируем так, как ей это выгодно, ибо было бы верхом бездушия не подыграть ей. Впрочем, словцо «подыграть» не годится. Ведь ты вступаешь в контакт с ее дрогнувшим голосом как бы помимо себя самого – невольно заражаешься. Хочешь не хочешь, а начинаешь ей соответствовать. Ловишь себя на том, что и сам отвечаешь на ее причитания как-то странно – не так, как тебе это свойственно. Тебя просто несет, появляется сладкое чувство гордого всемогущества, проскальзывают покровительственные нотки и хамский кураж. Нажав какую-то кнопку, Саша включила в тебе мага… Этого еще не хватало! Она для того и произвела меня в маги, чтобы потом развенчать. Не хочу! Но ничего не остается другого, как начать манипулировать ею, раз она уже кукла, алчущая руководителя. Только вот – кто кем здесь руководит?

В ЭТОМ ТАЙНА ЕЕ МОРОСОФСКИХ ЧАР

– Я простыла, сижу дома одна. Может, зайдешь ко мне, когда выспишься? Что-нибудь посоветуешь… Это бы надо так понимать: приходи, пока сын еще в школе, а муж на работе. Тонкий намек. А советы – известное дело – лишь благовидный предлог. Какие еще советы? Зачем они ей? И что я могу посоветовать? Скажешь ей что-нибудь, а она потом это припомнит: вот, мол, видишь, а ты говорил… К черту!

Со сна в голове у Ильи все мешается. Ему слышится голос, внушающий: о милый мальчик мой, ты хоть понимаешь, как это опасно – оставаться нам один на один? Ведь это чревато для нас мировой катастрофой и страшным судом. И по крутой филиации диких идей, проникших в сон со звонком телефона, мне уже чудится страшная катастрофа усмирения Сашиных страстей. Катастрофа, за которую осуждают на мучительнейшее наказание. Что за наказание, – подумал Илья, просыпаясь в холодном поту, – и что ей от меня надо? Да как раз же наказания и нужно! Не ходи.

Уже сейчас своими ломаниями Саша начала растить в Илюше гадину отвращения. Что же будет дальше, когда она вылупится из яйца?

Что будет дальше – никому неизвестно, а сейчас обязательно надо сходить к ней. Это кризис. Просто так это оставить нельзя. Надо из нее выпустить пары. Потихонечку все спустить на тормозах… И Илюша пошел подавать руку помощи. Бороться со змеем. Уже на пороге попал под напряженно-восторженный взгляд немигающих глаз затаившейся щуки. Выслеживает зазевавшегося карася: ты не болен? С тобой ничего не случилось? Это во взгляде, а речь завела о другом: тебе обязательно надо прочесть эту книгу – подает, – в ней поставлены все наболевшие вопросы современности. Вон как – и ни больше ни меньше. Что за притча? Ну ладно, прочту… Лицо Сашино смазалось краской досады – вот так на вершине волнения страсти вдруг взял и поставил подножку: пришел совершенно здоровый, спокойный, улыбчивый и не склонный совсем к разрешению всех наболевших вопросов. Саша запнулась. Я тебе больше не буду звонить, – сухо сказала она, – у тебя плохой голос по телефону… А у тебя, знаешь, тоже. Илюша смеется. Он физически прямо-таки чувствует, что вырвал у нее изо рта жирный кусок ядовитой заботы. Ты, может, обиделась, что я не хочу читать эту книжку с вопросами современности? Нет, она не обиделась, а просто не может понять, как Илья может быть таким безучастно спокойным.

ПОСЛЕ НЕКОТОРОГО МОЛЧАНИЯ:

Ну расскажи, чем ты занят?.. И энергично: ничем?!? Это плохо. А как же Промарчковский? Постепенно впадает в свой менторский тон, окрашенный кукольной детскостью: нет, Илья, так нельзя, не пойдет. Ты должен много работать, чтобы чего-то достигнуть в жизни, чтобы выработать свой стиль. Ты должен быть напористым… Ну хорошо, пусть у тебя еще не все получается – все равно надо быть стойким. А то что же – увидел препятствие и сразу скисаешь. Или хуже того – безразличен совсем. Тебе имя надо делать… Кстати, сейчас до зарезу будут нужны острые материалы – постарайся пробиться на этой волне. Выбирай любую тему – вот например, интересно бы было разобраться, откуда берутся безынициативные люди. В связи с интенсификацией человеческого фактора. Причем не надо делать интервью, а сам порассуждай. Кому же и взяться за это, как не тебе. Узнай у социологов какие-нибудь такие чувствительные места – что и почему? – возьми какие-нибудь примеры из жизни своих знакомых и, исходя из этого, дай точку зрения журналиста. Ну да ты сам разбираешься в этих вопросах не хуже меня. И не бойся – делай все, что придет в голову. Главное, чтобы это было высокохудожественно и глубоко. Сейчас это можно. Договорились? Ну… я жду.

Чего она ждет? К сожалению, Илюшино внимание раздваивается между коленями Моросовой и тем, что она говорит. Он, собственно, даже и не улавливает конкретного смысла ее предложений, но зато – чутко реагирует на обильную грязь оговорок и скрытых подтекстов. В этих призывах к напористости, стойкости, остроте, интенсификации, глубине и чувствительным местам ему слышится слабо прикрытый упрек: ну да что ж это ты, мол, пришел и сидишь себе сиднем? И он заключает: она ждет решительных действий. Посмотри, как другие это делали, и не бойся, давай – получится. Илюшину душу, конечно, смущает некоторая провокационность Сашиных слов. Как ему понимать эти «примеры из жизни знакомых»? Что за черт это: «откуда берутся безынициативные люди»? Да еще с точки зрения журналиста… Она что же, хочет статью с рассуждениями темной лошадки о судьбах человечества? А что это значит? И разве это газетное дело? Нет, здесь явно какой-то подвох. От нее всегда жди подвоха, когда она говорит этим менторским тоном безумной Мальвины. Заведет, как Сусанин, в кусты и бросит. Или я ее сразу же брошу. Примеров из жизни знакомых – навалом. Но для того чтобы бросить, надо сперва соблазнить. Вывести ее из этого менторского состояния. Ну в конце-то концов – она женщина, мы друг другу совсем не противны. Она мне даже искренно нравится. Я это доподлинно чувствую…

ГДЕ ЖЕ КУКЛА, О НЕОБХОДИМОСТИ КОТОРОЙ ТАК МНОГО ГОВОРИЛИ

Илюша посмотрел на ждущую его ответа Моросову. Хорошо, я попробую, – сказал он… И тут Саша вспыхнула вся и в этом огне вдруг начисто потерялась как редактор. Стала проявляться маленькой Сашенькой. Правда, все еще цепляется за прежнее, но речь уже завела о другом: ну теперь расскажи все же – как ты живешь? Что читаешь? При этом опустила голову и спрятала взгляд… В прежнем ключе говорить уже невозможно – отсюда некоторая перенапряженность голосовых связок, когда она переспрашивает: Толстого?!? Моло-дец!! Ну и как? Это, видимо, в смысле: как Толстой Илье нравится?

Саша окончательно уже созрела для превращения в куклу, и Илья ей помог превратиться, взмахнув своим кактусом, – он сказал: да ничего чувак пишет, нормально, хотя – кое-что меня раздражает… Ну это… ты чего-то не понял – перечти, разберись… Но в этот момент, подняв глаза, Саша видит перед собой насмешливую физиономию, и – вот оно: щелк – Илья уже маг, а она – окончательно кукла. Не надо, Илюшенька, ну зачем ты так? – торжествует просительный тон очень маленькой девочки. Извини – ну я глупость сказала. Не могу, когда ты на меня так смотришь. Это хуже всего. Я теряюсь. Чувствую свою шерсть. Но я избавлюсь от нее – ты только поверь, подожди. Я меняюсь, ведь правда? Дай же мне руку, иди сюда… У тебя синяки под глазами. Ты не болен? Ну ничего – ты теперь не один, а вместе не страшно. Хорошо тебе?..

НАД ВСЕЙ ИСПАНИЕЙ БЕЗОБЛАЧНОЕ НЕБО

Есть единственный способ заставить ее замолчать – заткнуть рот поцелуем и под этим кляпом любви побыстрее провести обнажение чувств. Ходящие ходуном нервной дрожи коленки. Панический взгляд. Отчаяние теряющей целомудрие матери взрослого сына. Капельки слез расставания с умственной девой. Сопротивление, увы, бесполезно, когда уже внутри вас пятая колонна противника. Набухают ложесна свербящего чувства. Не спеши – длится мука желаний. Затаись. Время – стой! Еще миг – бутон лопнет, ветерок понесет легкий всхлип облегчения. Идет дождь – умойся слезами долины, спи убаюкана шелестом капель… Нет, это не сон, а полет в яйцевидном пространстве любви, где параллельные линии сходятся…

И ВОТ НАКОНЕЦ САМ ПОСТУПОК:

Слушай, Илья, подожди минуточку. Так нельзя. Давай разденемся, – вдруг прервала самотек событий Саша Моросова. Илья смотрит и видит, как лицо ее опять сковывает холод строгости. Он уже знает – подобная маска бывает у Саши на лице, когда она занята делом: я сейчас постелю постель, а ты пока раздевайся… Аккуратно, аккуратно… Сложи брюки как следует и повесь. Что ты их комкаешь? Вот так. А ты в последнее время был близок с женой? Я с Павликом – нет, не была. Ну ложись. Подожди, я сейчас… приду… Все говорится с мукой, через силу – аж рот перекосило. Ответов не слушает. Вернулась уже в ночной рубашке. Волнуется, как винная очередь перед закрытием магазина. Сказала отчетливо громко: ты первый и единственный. Я никогда еще мужу не изменяла. Никогда!

Ну, вот и прекрасно – слава Богу. Потом об этом переговорим, после… Иди ко мне, успокойся – вот так…

О Боже мой, как зажат у нее вагинальный сфинктер! Илья было ткнулся в эту шерстяную соковыжималку, но нет – не войти. Так же трудно проникнуть, как в журналистику. Что с тобой? Да простыла, наверно…

И вот маг Илья начал над ней колдовать – ее расколдовывать. Манипулировать в самом прямом смысле этого слова. Пальпировать, дабы развлечь ее, успокоить и сделать доступной. Саша ему не мешала. Возникало впечатление, что она именно к такому образу действий привыкла. Кисть старого маляра начала для Ильи воплощаться реальнейшим образом.

Вдруг Саша сказала: скорей, уже можно. А Илья так увлекся решением загадки простуженного сфинкса, что совершенно остыл. Стыдно сказать, у него… не получилось. Верней, получилась осечка. Сейчас, подожди… Ну же скорее, скорее… Что ты там еще выдумал? Сейчас. Илюша покрылся паническим потом… Скорей! Наконец уже титаническим усилием воли удалось как-то поставить все на свои места. Фу, теперь побыстрее кончить и сразу домой.

…НО НЕ СКОРО ДЕЛО ДЕЛАЕТСЯ

В постели Моросова оказалась пресной, как кошерная маца периода застойных явлений. Трахается, так сказать, косвенным образом – отодвигает это дело немного в сторонку, делает перед собой вид, что не трахается, а продолжает заниматься благотворительностью. Наверное, воображает, что устраивает Илюшину судьбу – то есть, опять-таки, гадит! – и тут-то слегка возбуждается. Начинает мычать, как Герасим: муа, мальчик мой ненаглядный, Илюшенька, аах… Но вообще-то, фригидна, как пень, хотя, видимо, где-то читала, что в оргазме надо что-то стонать, изображать из себя невозможную страсть.

Итак, вместо того, чтобы просто трахаться, Саша воплощает некую концепцию, совершает поступок гражданского мужества, обнажает отдельные пороки с разрешения властей предержащих. Она думает, что это и есть то, что нужно – поразительная гласность! – мальчик мой маленький, теперь уже можно… Теперь можно в газетах писать что угодно. Все только и требуют как можно острей материалы. В телевизоре говорят перед миллионами публики такие неслыханные вещи, что сами воровато оглядываются – не дай Бог кто услышит. Не бойтесь, это разрешено, разрешено. Полная свобода – нам разрешили говорить все, что разрешили. Правда, настоящего удовольствия от этого все равно почему-то не получаешь. Ну приходится делать вид, что получаешь. Чуть-чуть притворяться. Ведь как-никак поступок разрешили совершить, а за это надо разрешившему удовольствие доставить. Так скажем: духовную радость начальству в себе, разрешившему вольный поступок. Илья, ты доволен? Я никогда, слышишь, еще никогда не изменяла мужу. Ты первый. И ты последний, любимый мой, милый, желанный…

Заткнулась бы, дура жареная. Илюша у нас, слава Богу, стреляный воробей, его на этой мякине не проведешь. Он отлично слышит всю фальшь освобожденной печати. Он прекрасно понимает разницу между актом и фактом. Он предпочел бы, чтоб ты просто еблась, а не совершала поступки в постели. И не стонала, как порнозвезда в иностранном кино. Ибо твой мимезис отвратен. Все твои действия подобны разговорам глухонемого, который, не слыша себя, говорит механически громко. Ты не понимаешь существа дела, так не лучше ль молчать? Вот была б на стоящая гласность. Молчание красноречиво.

И наконец, при всей своей безумной страсти, Саша на всякий пожарный случай не забыла подстраховаться. Она воспользовалась каким-то ужасным противозачаточным средством с резким химическим запахом. Пена прет хлопьями, как из огнетушителя, и прямо въедается в крайнюю плоть. Шлеп – выскочил скоагулированный ошметок спермы. Тошнотворное зрелище. Соковыжималка выбросила жмых. ДАЛЕЕ: Глава седьмая >>


Comments are closed.

Версия для печати