Обложка и эпиграф — здесь. Глава первая — здесь. Предыдущая глава — здесь.

Истекая соплями своей аллергической простуды, Илья все же написал и отнес в редакцию заказанную ему Моросовой статейку о человеческом факторе, но ее что-то до сих пор еще не напечатали. С содержанием этого опуса мы ознакомимся в следующей главе, а здесь интересно отметить такую деталь: Илья наконец-то заметил, что один и тот же человек в разные моменты говорит разными голосами – с иным тембром, иными интонациями. И даже черты лица у него от случая к случаю меняются неузнаваемо. Как будто это не один и тот же человек…

Этот автор, когда он был еще в детском саду, любил ковыряться в старых трухлявых пнях. Он искал в них всякую живность. Старый пень ею просто переполнен – здесь и жучки, и личинки, и куколки самого разнообразного размера и формы. Все это открывается постепенно, по мере того, как снимаешь слой за слоем прель когда-то цветущего дерева. Естественная история смерти… В пне нет своей сути. Он не живой организм, а скорей общежитие. Кто-кто в теремочке живет? Погибло дерево, и вот пришли поселились в нем разные мелкие твари. Лесная нечисть – личинки и лярвы, как в голове Ильи или Дарьи. Светится ночью астральная плесень…

Но если задуматься – что толкало меня ворошить старый пень? Радость найти еще одну куколку, спящую в толще древесного праха? Ждущую времени вылететь бархатной бабочкой в мир, где она среди веток и трав найдет себе пару, закружиться в тусклом ночном хороводе, чтобы в новых гнилушках оставить после себя спящую память о трепетных играх души. Расщепив труху пня, брал я в руки грезящие играми памяти сгусточки, подносил их к глазам, видел жирных, синюшных, противных копошащихся червячков. Больше-то я ведь тогда ничего не мог видеть…

Ну а что сейчас видишь? Ворошишь души людей, находишь живущих в них червячков, рассматриваешь их – ага, это, значит, личинка майского жука, а это что, интересно? Эх, исследователь, экспериментатор… Не трогай чужую душу – ты ее разрушаешь, как пень. Душа с червячком в симбиозе – они ведь друг друга питают, а ты, называя червя червяком (кукушкиной деткой), нарушаешь единство. Убиваешь грезы. А что предлагаешь взамен этой прелой сладости грез? Червивую душу Ильи как реальность? Какой сюжет – Даша Ахохова полюбила слизня Илью Слепнева, а он без ума от куколки Дарьи. Вот они возвращаются с какой-то выставки, куда Дарья затащила Илью показать работы своего бывшего мужа. Она в ударе. Личинкам пришло уже время явиться наружу, расцвести ночными бабочками любви на сбившихся простынях наслаждения.

УРОК ШИРОТЫ ДУШЕВНОЙ

Всю дорогу Дарья болтала с таксистом, травила анекдоты – совсем не смешно, но Илюша участливо улыбался. Почувствовал себя немного униженным, когда она сунула ему в руки червонец – расплатись, мол… Сдачи не надо, – сказал громко Дашин отец, когда таксист полез в карман. Шесть рублей на чай? Это слишком. Таксист пожимает плечами… Но – кавказские наклонности. И это в то время как мне иногда просто нечего есть. И она это знает… А ты что хотел – чтоб она тебе эти шесть рублей подарила?

ДИАЛОГ ИЛЮШИНОГО ОТЦА И ДАШИНОГО ДЕДА

– Ты надулся из-за этого таксиста?

– Да нет, в общем, но как-то неприятно себя чувствовать…

– А ты не чувствуй. Раз уж стал со мной общаться, принимай все как есть. Я ведь не стеснялась с тобой рядом по выставке ходить, несмотря на твой вид кошмарный. А ты в своей нищете непоследователен. Гордишься ею, так должен гордиться и тем, что я за тебя заплатила.

– Я не горжусь…

– Интересно, как ты в своей одежде ходишь интервью делать с приличными людьми?

– Это не имеет значения.

– Ты думаешь, почему у тебя эта статья не идет о застенчивых людях?

– Потому что я плохо одет?

– И поэтому. Почему ты не можешь писать нормально, как все?

РАССЛАБИТ И ВДРУГ ДЕРНЕТ ЗА САМЫЕ…

Ну послушай – ведь в тебе все пижонство. Эта твоя кошмарная нищенская одежда – ведь это пижонство наивысшее, это для тех, кто понимает. Ты хуже мальчиков, что в одном ухе серьгу носят. Твоя одежда еще более значима. Это униформа – мундир, которым ты даже особо кичишься. Понимаешь ли ты, что это не от бедности, а модничание бедностью? Какой отвратительный шик. Гордость с гнильцой. Тебе и деньги не хочется зарабатывать, потому что хочется принадлежать к этому особому классу пижонов. Это та самая духовная нищета извращенная. Знак принадлежности к касте. Неприкасаемых. Недотрог, не желающих иметь с обществом ничего общего. Выбегающих вечером, когда все нормальные люди домой идут, сторожить советские учреждения. В рваных штанах и с томом Канта под мышкой. Вот Кант-то и есть серьга пижонства в твоем носу. И я для тебя что-то вроде этого Канта. Изысканное лакомство. Тебе ведь не всякая нужна была. Ты ведь меня выбрал – вон на что посягнул. Да ты только и в Канте своем вряд ли что смыслишь. Он тебе для показухи, для цитат.

УДИВЛЯЮСЬ, КАК ТОЛЬКО МОЖНО ТАКОЕ ТЕРПЕТЬ

Почему же ты, сучка, тогда с ним общаешься, если всерьез думаешь, что он такой? Смотрит и видит буквально черт знает что – одно сплошное зюзеобразное нечто. Окстись – он, в общем-то, малый нормальный, как все мы, а ты… Ты бьешь его, эта… – лепечет Илюшин отец, – по самым болезненным местам. Зачем это? Находишь там что-то плохое и глумишься. Плохое всегда есть рядом с хорошим.

А при чем здесь дурное-хорошее? Ты просто ни рыба ни мясо. Где твои корни, если ты ни черта не зарабатываешь – семью не кормишь, отцу не помогаешь? Ну хоть откуда-нибудь взял бы денег – укради, работай, получи наследство. И не пиши дурацких статей – это стыдно. А иначе – смерть для тебя как мужчины. Приживальщик.

МОНОЛОГ РАССТРЕЛЯННОГО ПОЛКОВНИКА МАКОВА

Получи наследство? – хорошо сказано. Откуда? И как заработать? Да быть мужчиной у вас – это значит быть вором, подонком и шулером. Это значит надо участвовать в общем бедламе. Сегодня прикажут одно, завтра противоположное – сделай, да еще со всей искренностью. Я не так гибок морально и я презираю всю эту подлость. Как ты не понимаешь, что это последняя надежда мне быть человеком. Я нищ во всем, ну так на чем-то должно держаться мое человеческое. Мой дух, моя честь… Я честный человек – им и останусь в отличие от тех, кто каждый лень переписывает историю заново. Я историк, а у вас нет истории. Неужели это непонятно? Неужели ты думаешь, что я бы себя лучше чувствовал, если бы ломал себя под вас? Да, я и сейчас уничтожен, но тогда б это было непоправимей.

И В ОТВЕТ СЛЫШЕН ГОЛОС ДАШИНОЙ БАБУШКИ:

Это ты все придумываешь, вместо того чтобы стать мужчиной. Стань мужчиной и перестанешь вести эти дурацкие разговоры о чести. В постели-то вы все, конечно, орлы, а вот в жизни – плюгавы. Может быть, ты в чем-то и прав, но я-то люблю мужчин с крепкими руками и спортивной осанкой. Такого, чтоб не пускал сопли из-за каждого пустяка. За которым можно было себя чувствовать, как за шкафом. Вот именно шкаф нужен мне. Понимаешь?

Ну конечно Илья понимает – давно уже понял. В ласках их всегда наступает особый момент, когда Дарья, чирикающая тоненькой птичкой, вдруг затаится вся, изогнется, привстанет в ожидании, насторожится… Лань! Чуть не прядает ушами, готовая сорваться в бег. Дико поводит глазами – косит назад, ожидая, что вот сейчас кто-то там подкрадется и… Быстрым движением язычка проводит по пересохшим губам, раздувает широкие ноздри: ну же!.. Ожидание это растянуто, как овеществленное время полового акта мраморной статуи, и пузырится в себе углекислою страстью откупориваемой бутылки: вот сейчас, вот …да, да…

Но Илью удручает, что он здесь только какой-то придаток, что Даша о нем позабыла… А вот грядет таинственный некто со спортивной осанкой и грозный, как шкаф. Его она ожидает, вся вытянувшись, с ним она хочет играть… И играет уже в твоих же объятиях. Ах, Илюша, Илюша, торжество твоей мнимой победы перехватил некий страшный амбал, ярый бык, палящий, как солнечный диск в зените июльского полдня. Ты на него не похож. Она сейчас с ним, не с тобой. Потому и кричит ему что-то на непонятном гортанном наречии.

Как не задуматься над этим странным психологическим феноменом. Над почти физическим ощущением присутствия кого-то третьего, здесь и сейчас, в этой постели. До такой даже степени, что чувствуешь себя не у дел на этом пиршестве покрываемой плоти. Но, может быть, это она что-нибудь в тебе так воспринимает, на что-то в тебе реагирует? Оно привходит в тебя незаметно, и ты его не узнаешь? Первобытный амбал, орангутан какой-нибудь рыжий…

– Где ты витаешь, Илья?

– Извини, сейчас пройдет.

– Заболел опять, что ли?

– Да нет, все в порядке.

– Удивительно, как это мы сегодня еще не поссорились. Ты даже ни разу меня не оскорбил.

– Потерпи…

– А вообще-то, ты позволяешь себе быть жестоким со мной. Есть в тебе какой-то циник-душитель.

– Ну прости ради Бога.

– Ладно. Дашенька-умничка пойдет сейчас на кухню приготовит нам что-нибудь, а ты полежи пока что один – погрусти.

СБОЙ: ДАРЬЯ ВДРУГ ОБЕРНУЛАСЬ СЕСТРОЙ ДЛЯ ИЛЬИ

– Ну ты, это самое… чего беспокоиться…

– Что-то ты сегодня мне не нравишься, братец.

– Не обращай внимания.

– К тебе не пробиться. Я о тебе даже не знаю ничего. У тебя там какой-то провал, запретная зона. На глухую стену натыкаешься. Идешь и уже знаешь, что будет стена. И я ни о чем спросить не решаюсь. Что с тобой?

– Просто у меня какое-то паршивое настроение.

– Так чего ж ты сюда притащился? Я что – тебе еще настроение поднимать должна? А?

– Ну зачем ты это?

– У меня сегодня было так легко на душе! Я так радовалась, что ты придешь. Я тебе улыбалась все время, а ты…

– Дарья, ну…

– Ты ходишь сюда, чтобы кровь пить. Насупился. У тебя что – зубы болят?

– Нет.

– Ну так что у тебя там? Говори что-нибудь, не молчи.

– Все в порядке. Не наседай только так. Тоска…

– С тоской дома надо сидеть, а раз пришел – говори.

– Да просто в крови моей сейчас бултыхаются гормоны предков.

– Ты хочешь все страсти людей на биохимию свести? Тогда немедленно себе оздоровительную клизму поставь.

– Я ничего ни на что не свожу. Просто вспомнил один стишок Рильке – что-то вроде: отец мой, ты, который внутри меня боится за меня…

– Ах, ты опять за цитаты? Ты без согласования с авторитетами уже и шагу не можешь ступить?

Я ПОРОЮ ГОВАРИВАЛ ДАРЬЕ АХОХОВОЙ:

До чего и у тебя невозможный характер. Ведь вот то, что ты с пол-оборота готова насупиться, начисто лишает всякого, кто с тобою общается, почвы под ногами. Ты провокаторша. От тебя так и ждешь какого-нибудь облома. Уж и не знаешь, как с тобой говорить-то. А между тем сам принцип твоих издевок ужасно банален: прицепиться к первой попавшейся метафоре в чужой речи и сделать вид, что понимаешь ее буквально. Ну куда это: гормоны предков? – так поставь себе клизму… Ты не обращаешь внимания на подмигивание тебе, содержащееся в Илюшиной речи, и тем самым разрушаешь человеческие отношения, которые он пытается с тобой установить. Они были уже установлены, эти отношения. Еще пять минут назад ты сама обращалась к Илье с такой же дружелюбной метафорой и ответила бы на его горькую шутку понимающей ухмылкой. Но сейчас ты уже ощетинилась… Что, собственно, тебе не нравится в его цитатах? Это те же метафоры!.. И не так уж их много. Тебе не нравится, что это, мол, отражение его «преклонения перед авторитетами» Так ты формулируешь? Но ведь это «преклонение перед авторитетами» – тоже как будто цитата. Что-то уж больно попахивает школьным учебником… Ты бесконтрольно перепеваешь то, чему выучилась в детстве. Цитируешь авторитеты. Бабушку. И преподносишь их так, будто это тщательно выверенная тобой истина в последней инстанции. Притом говоришь столь пифическим тоном, будто все насквозь видишь, будто там у тебя во рту, взамен языка – жало змеи. Как угодно, а меня начинает буквально трясти от подобной самоуверенности. Потому что пифизм – вещание из человека хорового начала. То, что ты сам постиг, не может звучать столь безусловно.

НЕУМЕЛЫЙ ПЛОВЕЦ В СОПЛЯХ СЧАСТЬЯ

Но Илья выслушивает Дарьины вещания с подозрительной радостью. Страстно заглатывает их, хоть и чует какую-то несправедливость – яд, ботулизм. Илюшин мазохизм пытается скрыть Дашин зверский наскок от Илюшиного же ума посредством мудреных рассуждений о том, что вот именно здесь где-то, под ее беспардонной манерой, залегает золотая жила благородства. В ее суровых речах дает себя знать порода, неосознанная установка – выжить среди хаоса и унижений. Надо только ухватить и усвоить (рассуждает Илья) этот вот жест достоинства. Ведь тут не один только жест – за ним вся онтология сжатых зубов и надежды, наработанная поколениями этих угнетенных горцев.

Черт знает какой огород. Нет, ну конечно, с другой стороны, Илья изо всех сил цепляется за мысль, что Дарья не может быть во всем права. Все эти – «ты трус, ты слабак, ты не мужчина» – это только слова. Не стоит обращать на них внимания. Важно лишь то, что за этим стоит. Она толкает меня на правильный путь… Или, может быть, только удовлетворяет мою потребность помучиться? Впавши в это сомнение, Илья пытается бунтовать, защищаться: ты хочешь из меня сделать собачку себе, лишить меня собственных мнений и воли, дрессируешь меня. Ты хочешь вышибить почву у меня из-под ног. Авторитеты – это то, на что мы должны опираться, чтобы понимать друг друга. Рильке – твердая точка в болоте текущего смысла. Все наши отцы таковы. А иначе – хаос, пойми. Ведь ты тоже хочешь стать для меня авторитетом…

Я? ДЛЯ ТЕБЯ? АВТОРИТЕТОМ?

Шипит разъярённая пифия, чувствуя в скорбной Илюшиной манере угрозу себе. Я его дрессирую!?! Да я просто твои поползновения растительные обламываю. Ведь тебя если не обломать, ты со своим нытьём на шею вкрадчиво сядешь. Ты из тех, кто середины не знает, – либо подставляешься, либо сам нытьём изведёшь, если это позволить тебе. Нет, оставь, из тебя никогда ничего не получится путного. Ты давно уже исчерпал себя, погряз в своих крайностях. Провинциал. Ты и в аспирантуру-то не пошёл потому, что бездарь. Вот и молчи себе в тряпочку. А то ишь – Рильке… Становится в позу пророка, ломается. У тебя, небось, название этой статьи про матерей одиноких и застенчивых мужчин – тоже цитата какая-нибудь? Все хэниальничаешь?

Так, сгущая атмосферу, Дарья ведет дело прямо к истерике. Илья её молча слушает, ёжится. Сейчас будет взрыв со слезами и брызгом слюней, после чего она успокоится. Ему это слишком знакомо – все как у сестры. Весь механизм её истерик – тот же самый. Только Дарья пока ещё не смеет бить по лицу. Но, наверно, дойдет и до этого. Может, вам лучше расстаться? Нет, увы – невозможно. Илье очень жалко её – такую глупую, ничего не понимающую. Пусть уж поизгаляется, если это так нравится ей, если это ей нужно для нормального пищеварения. Я расстроил её, но она успокоится, пусть…

Я ВЕДЬ ВЛЮБЛЁН В НЕЁ…

И не влюблён вовсе, а просто привязан. Притом потому, что видит в ней свою сестру. Ищет в них общие черты. И, находя, тешет себя, превращается в забитого мальчика… И вот уже он боится что-нибудь сделать не то и не так. Нет, он вообще-то всё умеет и всё делает очень нехудо. И он не задел бы Дарью, но сестра, стоящая у него над душой с поднятой рукой, заставляет всё время его ошибаться – чтобы ей потрафить. Ведь действительно, надо же как-то удовлетворить запросы сестры, она его так любит. Любит эту возможность ударить его, поиздеваться, а потом приласкать и утешить. Не надо считать, что Полька всегда лишь жестока, напротив, она бывала часто нежна и заботлива. Ну, а как ребенку не ощущать благодарность за то, что его приласкали? И как за это не заплатить высокопробным золотом ошибки, которая даст возможность ей покричать на него? Ведь Полька, она такая несчастная, – у неё нет детей, она так привязана к Илюше. Что ж тут поделаешь, если у неё такой характер? – так думает он и в детскости своей готов считать всё это мифологическое зверство какой-то особенной мудростью. Только вот что-то в нём ещё удивляется: неужели же мудрость так неотделима от постоянно угрожающей позы потревоженной кобры?

НУ ВОТ – ПРЫСНУЛА ЯДОМ И УСПОКОИЛАСЬ

Нет, Илья, меня ужасает, как ты ко мне относишься. Ну что ты сжался? Почему ты решил, что я хочу сделать из тебя собачку? За кого ты меня принимаешь, скажи? За монстра. Боишься взмаха моей руки. Разве я дала тебе повод? Нет, ты просто ни с того ни с сего зажимаешься. Уходишь в себя, и тебя уже ничем достать невозможно. Ведь ты этим меня провоцируешь, чтобы с тобой резкой быть. Я не хочу этого – ты заставляешь. Ты даже не знаешь, как это мне тяжело. Побереги меня, постарайся быть тем, что я в тебе вижу. Будь собой. Ты и не подозреваешь, как я высоко о тебе думаю. А ты всё играешь передо мной какие-то дурацкие роли. Ты перед всеми играешь. Конечно, люди ждут от тебя, что ты будешь вести себя, как им это удобно и привычно, и ты поддаёшься, стелешься перед всеми. А ты плюнь и веди себя так, как удобно тебе. И ты никого этим не обидишь. Наоборот, все будут только довольны. И я – первая. Видишь, я готова принять тебя любым. Тебя, но не твои маски гнусные.

НО НЕ ВСЯКАЯ ДАША ПРИМЕТ ЛЮБОГО ИЛЮШУ

Уже не в первый раз Дарья говорит, что видит в Илюше что-то такое ужасно высокое – его самого. Что она имеет в виду? Что это вообще может быть такое? На мой вкус, если и есть в Илюше что-то хорошее, так это некое особое его состояние лёгкости, которое, впрочем, случается и со всяким, когда он здоров, спокоен и весел. В Илюше это особенно ярко – он, и вправду, бывает очень хорош, впав в счастливую детскость свободного забытья. Принимает удобные позы, ни во что не играет, говорит и мыслит легко, без помех. И нет никаких докучных обязанностей, неприятных долгов… Ибо он не попадается сейчас ни на какие провокации, всё, что нужно, сам с удовольствием сделает, никуда не опоздает, не подведёт. Он сам себе голова, и не живёт отражением постороннего взгляда. Всё отлично – такая спокойная самоуверенность. Неужели это я?

Но, спросив себя так, он вдруг попадется на мысли: а как к этому отнесутся? – и тут изнутри тошнотой вновь полезет тоска. Такая подавленность, что, казалось бы, ни до чего быть и дела не может… Ан вот нет, теперь-то особенно и озабочен тем, как это выглядит со стороны. Играет в свою тяжесть, играет своей тяжестью – циркач на арене. Замечают его игру или принимают эти ломания за чистую монету? Если замечают, то лучше остановиться, но он что-то всё никак не может остановиться. И от этого всё тяжелей…

– Что это ты? Ну перестань, я не могу, когда ты такой. Что случилось?

– Да ничего. Просто мораль заедает. Сейчас пройдет. Подожди.

– Чего я ждать должна?

Нет, правда, Даш, пережди чуть-чуть, дай ему выбраться. Неужели тебе непонятно, как с этим трудно бороться – с собой. Ведь это идёт из глубин. Ведь для Илюши быть чем-то – значит быть чем-нибудь в глазах окружающих. Быть свободным ему очень трудно: а что люди скажут? «Осудют»! Ты-то хоть не осуждай его. Он тут с боку-припёку, тут дело лишь в жёстком воспитании нашей соседской общины. Приходится всё время как бы оглядываться – как на это посмотрят? А потом привыкаешь – сосед входит в кровь. И уже не имеешь мужества быть собой. Мы все таковы. Вот и Илюша: с Моросовой он один, с тобой – другой, со мной – совсем третий. Это зависит от того, на какое место мы заступаем в его душе, какую кукушкину детку мы в ней пробуждаем, кому мы там соответствуем. И он начинает искать сходства – находит, что ты похожа на его сестру, жену принимает за мать, ко мне иногда относится как к отцу, но иногда впрочем – как к сыну. Мне это тоже неприятно, но я же не бросаюсь из-за таких пустяков на него с кулаками.

ГАРМОНИЯ НЕСООТВЕТСТВИЯ

И потом, мне сдаётся, что ты же сама столкнула Илюшу в эту бездну тоски. Он разогнался, забылся… И вдруг взглянул на тебя, а на лице твоём – трепещущие ноздри сурового дедушки. Ведь когда ты в плену своих горских иллюзий, ты не приемлешь не только Илюшиного нытья, но и его детских дурачеств свободы – тоже. Ты приемлешь Илюшу «любым» только сразу после разрыва твоей истерической бомбы – когда только что сбросила гнёт родового пифизма. А потом ты снова начнёшь раздувать капюшон, и опять на лице твоём ясно читается возмущение глупым Илюшиным счастьем – разыгрался… Нет, не счастье хочешь увидеть в нём. Ты хочешь в нём видеть нечто высокое, хотя сама даже толком не знаешь – что именно. Один только дедушка знает. Он-то и смотрит сурово… И ты этим своим недовольным взглядом дикого дедушки возвращаешь Илюшу к сознанию тяжести – так, что, краешком глаза поймав твоё недовольство, Илюша мгновенно скатился с высот беззаботного неба на землю сомнений – что скажут суседи? Точнее, что скажет дедушка в тебе? Чем он там недоволен? Но дедушка не привык давать отчёт никому. А тем более – маленькой внучке. Он автономен в тебе, он внутренний маг, чародей. И тем более – он уже злится. Стоило ему только затрепетать твоими ноздрями, как Илья спасовал, застеснялся, заткнулся, придавлен, играет своей стопудовой глупостью под гипнотическим взглядом сурового зрителя.

Дедушке это, конечно, удобно. И тебе, значит, тоже. Тебе очень удобен Илья в состоянии битого мальчика. Ибо такого его легко водить за нос, наставлять в высокой горской морали, натягивать его душу на кавказский хребет, сбивать с толку разговорами, что он, мол, не мужчина, а тряпка. Императив твоей бабушки: настоящий мужчина должен быть прямосидячим гордым горячим кормильцем без страха и всяких моральных сомнений. Таков дедушка-головорез. А Илюша туда же – да, мол, порода, горские выживатели, надо бы перенять – тянется, тужится, пыжится…

Да где уж там? Он же русский мужик – извечный разгильдяй, рефлексун и раззява. Его слабые попытки бессодержательной формы Кавказа – карикатурны. Ему недоступны многословные тосты и гордая сила во взгляде. Как можно гордо воровать и гордо быть глупым?

Нет, он сидит себе сиднем и вряд ли когда-нибудь встанет – все размышляет о чем-то. По моим коренным представлениям в ответ на кавказское Дашино хамство надо плюнуть ей в poжy и отрясти её прах со ступней. Но Илюша и этого не делает. Никакой вообще гордости, а тем более – горской. Сидит перед ней в жалком виде, пока Дашины предки готовят из его сердца отбивную котлету боли. Они этой болью питаются, а Илюшин отец, проживающий в гландах, как раз любит испытывать боль. Незыблемая справедливость предустановленной гармонии – кошка кушает мышку. Все довольны. Только Илья немного пищит от жестокости кошки. А Дарья возмущена тем, что мышка позволяет с собой так обращаться. Она возмущена, что Илья слишком мягок и нежен – не соответствует её представлениям о вкусной и здоровой пище. Будь собой, будь мужчиной.

ПИЩА – ВОТ ТО ВЫСОКОЕ, ЧТО ВИДИТ ДАРЬЯ В ИЛЬЕ

Ты становишься глуп, когда начинаешь копаться в себе. Всякую ерунду говоришь. Ты и этот свой занудный опус в таком состоянии написал. Прекратил бы ты это. Неужели нельзя более достойного занятия найти, чем эта твоя проституция в газетах? И ладно бы еще написал, как то требуется: постановили интенсифицировать, значит, интенсифицируем – единогласно. Нет, ты вон метнул куда: воспитание. Все из отношений в семье вывести стараешься? А это только одно и означает: в твоём собственном доме что-то не так. Что, я не права, скажешь? Права. Ведь ты только о себе можешь писать. Потому что не профессионален.

Это Даша опять начала постепенно заводиться. Все-таки, видно, задела её Илюшина статейка. Может, из-за неё она и раздражена так в последнее время? Во всяком случае – постоянно к ней возвращается. Да и Илюшино расслабленное состояние так или иначе вызвано этим текстом. Мы поймём, в чём здесь дело, как только ознакомимся с основными пассажами названного произведения.

НО СНАЧАЛА ОДИН ЭПИЗОД С САШЕЙ МОРОСОВОЙ

Она позвонила Илюше и пригласила к себе, чтоб сказать что-то важное. Мы как раз с ним сидели болтали. Он посмотрел на меня умоляюще – испугался, я думаю, ехать один… Я спросил: а она нас накормит? Конечно, но главное – ты мне поможешь чуть-чуть на неё надавить… Ладно, мы вдвоём отправились к Саше. Для Ильи это вышло удачно – я отчасти смягчил ему морософский удар по мозгам.

Но, во-первых, я так и остался голодным в тот вечер, а во-вторых, речь так и не зашла об Илюшином опусе. Саша была как-то очень нервна, поминутно вздыхала, выходила, входила, заламывала руки, сморкалась… Наконец, стесняясь при мне говорить, отвела Илюшу в соседнюю комнату под предлогом дать какую-то книгу. И там, кусая до крови язык, настрочила записочку: «Милый, у нас появился ребенок. Я счастлива. Вот почему я болела последние дни. Но сейчас он уже уходит. Ты ведь меня не покинешь?» И тут же скомкала листик. Не знаю, чем она была так уж счастлива и что хотела сказать странным словом «уходит», но – Илья вышел из комнаты серый, как мышь, положив книгу на голову, высунув прикушенный язык, и со смеющимися глазами. Прямо дзенский монах, оглушённый внезапным сатори.

Сопоставление незабываемого зрелища антизачаточной пены, хлопьями падающей на простыню, и неслыханных воплей записки – приводит воистину к озарению: ах ты служанка Ваалова, да я в твоей пене чуть сам не захлебнулся, а ты мне поешь про ребёнка. Да с таким же успехом огнетушитель может зачать. Да у меня от твоей бытовой химии тоска на грани аллергических соплей, как от стирального порошка…

И К ТОМУ ЖЕ ПОСЛЕ ТРАХА С ИЛЮШЕЙ У САШИ БЫЛА МЕНСТРУАЦИЯ…

С момента своего сатори Илья стал избегать Сашу Моросову. Нет, он не чувствовал себя перед ней виноватым, хоть она и попала в больницу. Говорят, у неё был выкидыш? Ну разве что – метафорический. Ведь она так мечтала Илью удушить в своих хватких объятиях: милый покойничек… Нет, Саша, нет – я так ещё молод, жить хочу!

Скажем коротко: сладострастие Сашино плакать над трупом – бумерангом попало в неё же саму. Она выкинула… Но только ребёнка, конечно, никакого не было, а было, наверное, какое-нибудь воспаление, которое она сама себе быстренько накликала – не оставаться же ей из-за Илюшиной непонятливости с пустыми руками!? Не зря же она, пардон, трахалась, совершала поступок в постели!?.. А вот и ещё резон для Сашиных жизнетворческих метафор: если не удалось Илюшу свалить, так хоть я сама свалюсь. И пусть умрёт во мне этот несчастный ребёнок – наполовину Илья. ДАЛЕЕ: Глава девятая >>


Comments are closed.

Версия для печати