Обложка и эпиграф — здесь. Глава первая — здесь. Предыдущая глава — здесь.

Даём здесь выдержки из Илюшиной статейки, о которой столько уже говорилось. Он очень много в нее вложил стараний и очень остро переживает из-за того, что её никак не печатают. Неоправданно остро переживает. Пожалуй, он действительно очень болен. Неизвестно точно, как эта болезнь называется, но она сопровождается ни на чём не основанном чувством страха, суетливым волнением и тоской.

В качестве примеров для своей статьи Илюша, конечно, не стал брать случаи из жизни знакомых. Он просто выдумал ситуацию и подходящего к ней героя. Заставил некоего Борю М. неудачно выступить на производственном собрании – тот, мол, внёс какое-то ценное предложение, а начальник резко его осадил, после чего юный Боря осёкся, покраснел до слёз, хотел что-то крикнуть, но голос сорвался… В общем, парень, что называется, не сумел защитить свою позицию. И вот Илья начинает рассматривать этот банальнейший случай – анализирует им же выдуманные отношения в коллективе, застенчивость несчастного Бори с девушками, обстановку в его семье. Нет, конечно, не всё здесь чистая фикция – Илье удалось получить кое-какую реальную информацию у психологов и социологов, но всё же Боря – никак не реальный человек, а скорее нечто собирательное. Впрочем, это неважно – для общих рассуждений всё сгодится – Илюше лишь бы извлечь из синтезированного им образа свои же предвзятые мысли. Те самые, которые весь этот материал скрепляют.

ВОТ ОНИ ЭТИ МЫСЛИ. ИЛЬЯ ПИШЕТ:

«Посмотрим, как складываются такие характеры. Боря – единственный ребёнок в семье. Мать его – очень волевая и жёсткая женщина. Отца она выгнала вскоре после рождения сына, потому-де, что он (отец) сильно пил и «был тряпкой».

Больше замуж не вышла ибо «все мужчины одинаковые ничтожества». Борю постаралась воспитать непохожим на них. Все его детство прошло под девизом: не будь как отец. Если ему случалось провиниться, он – «такой же подлец, как отец». Если же он делал что-то хорошее, он молодец – «не то, что папаша». Причем, как удается проследить, противопоставление плохого и хорошего в глазах этой матери тяготеет к противоположности мужского и женского. Мужские качества тщательно вытравлялись, а поощрялись женские.

Что это значит для воспитания? Мужской характер вырастает из многих задатков. Среди них и те, что доставляют немало хлопот родителям и педагогам, – склонность к авантюрам, некоторая агрессивность, даже жестокость, упрямство, неуступчивость. И все это находит питательную среду в «дурной мальчишеской компании». Эти задатки и впрямь опасны, с ними трудно управиться, они и действительно могут дать крен в нежелательную сторону. Для их обуздания и направления в русло дозволенного (где они будут работать во благо) нужна твердая мужская рука, нужен отец. Крамольная мысль: женщине трудно понять, как обращаться с этими задатками, ведь они ей не очень-то свойственны, несмотря даже на самую высокую степень эмансипированности. Если угодно, у неё нет соответствующего органа. А уж женщине вроде Бориной матери, – женщине, неприемлющей все мужское, такие задатки просто враждебны. Она старается начисто искоренить эти тревожащие душу мужские качества. Но ведь таким образом у мальчика, будущего мужчины, обрубаются потенции к умению принимать ответственные решения в трудных ситуациях, ростки предприимчивости, социальной смелости, умения жить в коллективе, элементарной контактности. Все то, чего так не хватает робкому Боре М., и подобным ему застенчивым юношам».

И ЧЕГО НЕ ХВАТАЕТ ТАКЖЕ САМОМУ ИЛЮШЕ

«Впрочем, не все они получают столь жесткое воспитание, как Боря. Возможен, например, следующий путь. Муж нужен женщине только затем, чтобы произвести на свет ребенка. Дальше, сколь бы хорош этот муж ни был, на него смотрят как на что-то ненужное и даже мешающее. От него неплохо как можно скорее избавиться – чтобы уж всю оставшуюся жизнь посвятить малышу. «Я даже не заметила, как он вдруг исчез, – сказала мне одна такая мать о своём потерявшем в её глазах всякое значение муже, – платит алименты, и ладно». В этом случае родившийся ребенок – обычно идол, на которого молятся. Днем и ночью фанатичная мать готовит, стирает, наряжает, сдувает пылинки, хлопочет, оберегает от вредных влияний. Постепенно пресекаются все её контакты, затухают былые увлечения. Остается только общение с сыном. И естественно, она ждет соответствующей отдачи. Не шалить, поменьше встречаться со сверстниками – «во имя любви к маме, все пожертвовавшей ради сына». В результате юноша получается тоже застенчивый, но хорошо хоть не очень забитый.

И эта нежная мама, и жесткая Борина мать готовят таким образом себе и своим сыновьям немало неприятностей в будущем. Ведь помимо сына и матери на земле живет много людей, и они тоже как-то влияют на ребенка. Рано или поздно наступает конфликт – мальчик пытается выйти из-под материнской опеки. Жесткая мать ругается, злится, но уже иногда и плачет. Нежная воспринимает как измену и ужасную неблагодарность. То, например, что её восемнадцатилетний сын собирается встретить новый год где-то в гостях со своими друзьями. Какие еще друзья?! Она всю жизнь принесла ему в жертву, а он… А он просто пытается спастись бегством, отстоять свою независимость. Это нормально, это как раз даже очень хорошо. Гораздо хуже, если уже и тридцатилетний сын все еще никак не может найти себе места в жизни. Скажем, не может жениться, ибо его избранницы не нравятся ревнивой матери. И вот он жертвует своей личной жизнью ради матери, «положившей всю жизнь на него». Он любит мать, она больна, она не перенесет, если он будет жить отдельно от нее, – таковы отговорки перезрелого недоросля. Отговорки? Нет, это серьезнейшие аргументы, они убеждают: действительно, а как же мать? Из подобных силков почти невозможно выбраться»…

ИЛЮША ПОДВОДИТ МАРКСИСТСКУЮ БАЗУ

…«Может быть, не всегда причиной подобных изъянов в мужском характере является одинокая мать, но, поскольку такое случается, имеет смысл посмотреть, что же это за женщина? Оглянемся вокруг. Наверняка каждый вспомнит среди своих знакомых женщину, которая воспитала свою дочь без отца. И с очень большой вероятностью эта её дочь уже сама успела стать безмужней матерью. Или, быть может, вы вспомните женщину, у которой все вроде бы в жизни шло хорошо, но в какой-то момент (после рождения ребенка) муж вдруг начал пить, и естественно (с её точки зрения), они расстались. А затем та же женщина вышла замуж во второй раз, и опять у нее родился ребенок, и второй муж тоже начал пить, и с ним она тоже рассталась. И скорей всего, уже по третьему кругу у неё начинается та же история… Что это? Неужели это случайность? А попробуйте расспросить её о родителях. Наверняка окажется, что и мать её ходила по тем же бессмысленным кругам. Очевидно, у некоторой части женщин, вступающих в брак, уже существует предрасположенность для вывода будущего отца – этого, как говорят математики, постоянного члена – за скобки семьи. И конечно, эта предрасположенность вызревает в процессе воспитания. Одинокая женщина обычно и дочь свою воспитывает в духе некоторого пренебрежения к мужчинам. Мать и дочь в этом случае чаще всего – подружки-амазонки. Причем, вовсе не обязательны между ними разговоры типа: «все мужчины – подлецы». Или: «сейчас нет настоящих мужчин». Разговоры на эту тему – обычно лишь беспомощная рационализация каких-то смутных ощущений и обидных неудач, связанных с отсутствием опыта нормальной семейной жизни. Да и откуда же возьмётся этот опыт, если все делается для того, чтобы семья распалась раньше, чем он начнет накапливаться и давать положительные результаты?

Мы все твердо убеждены, что никто не может знать лучше нас, как нам воспитывать собственных детей. Мы так много об этом думаем. Иногда мы кладем в основу воспитания какие-нибудь головокружительно модные методики, иногда воспитываем по старинке. Но ведь главным-то всегда остаётся личный пример, какие-то наши не очень осознанные действия и слова, которые обязательно откладываются в восприимчивой детской душе. Бывают моменты, когда из нас прямо-таки рвется желание что-то сделать, сказать, и мы, даже понимая, что это нельзя – непедагогично! – все-таки делаем это и говорим. Женщина не хочет, чтобы её сын был таким, как отец. И все же, когда сын ведет себя, с её точки зрения, плохо, она говорит: «ты такой же». Зачем? Ребенок, может быть, никогда не видел своего отца и никогда не увидит. Если уж вы так хотите, чтобы он не был похож на отца, не объясняйте ему, как надо вести себя, чтобы стать на него похожим. А так вы просто учите его дурному отцовскому поведению. Да полноте – вы ли говорите всё это и делаете? У вас же совсем другие намерения. Нет, пожалуй, не вы, а в вас что-то говорит. Скорей всего – тот наследственный навык, который таким образом рвётся воплотиться в ваших детях. И часто воплощается: сын становится безынициативной тряпкой, а дочь – амазонкой, которая, когда вырастет, естественно, будет искать себе тряпку в мужья, ибо с тряпкой ей легче будет воплотить в жизни свои неосознанные наследственные задатки. «Они не сознают этого, но они это делают!» – говорит Маркс, и это, конечно, можно отнести не только к тайне товарного фетишизма, таков и вообще весь социально-знаковый характер человеческих отношений со всеми его тайнами»…

ИЛЬЯ ИЩЕТ ЭТИОЛОГИЮ АМАЗОНСКОЙ БОЛЕЗНИ

…«Честное слово, я далек от мысли обвинить в чем-то подобных женщин, а также их мужчин. Взаимных обвинений и так слишком много звучит во время семейных ссор и бракоразводных процессов. Сейчас речь идет как раз об объективных обстоятельствах, действующих независимо от наших субъективных желаний. И если говорить о причине возникновения наследственных линий матерей-амазонок, этой причиной должно быть насильственное изъятие из семьи в каком-то из предыдущих поколений её главы, отца, носителя мужского начала в воспитании. И как следствие – перекладывание мужских функций на женские плечи. В нашей истории было немало потрясений, выбивавших отцов из семей. Среди них самое близкое и самое ужасное – война, унесшая миллионы жизней. В результате войны создалось совершенно ненормальное положение в сотнях тысяч семей, и это тяжелое наследие, как эхо, до сих пор продолжает сказываться в новых поколениях»…

И ТАК ДАЛЕЕ В ТОМ ЖЕ ДУХЕ

К концу Илюша впадает в занудливый тон отцовского морального наставления, – мол, нужно всем объяснить, что своим поведением мы ломаем жизнь не только себе, но и своим детям. Оно-де, конечно, что счастье и несчастье – субъективные категории. И если какая-нибудь женщина считает себя счастливой в своём одиночестве, а какой-то мужчина – в своей забитости, их не переубедишь. Но всё-таки вовсе не так уж безысходна судьба всех детей в неполных семьях, ведь есть же родители, которых беспокоит… В общем, как говорит Поциковский, дети становятся всё более думающими, сознательными и ответственными.

Пожалуй, стоит признать, что Илюшины рассуждения не слишком убедительны. Но какая-то правда в них всё-таки есть. Во всяком случае, Моросовой поначалу они очень понравились. Она назвала Илюшину писанину продуманной и глубокомысленной, а потом взяла ножницы и так обработала, что без слез буквально не глянешь. Но и в такой оскопленной редакции этот опус пока что не идет. И неудивительно – Илья, когда еще писал его, чувствовал, что где-то чуть-чуть переходит какую-то грань. Он все никак не мог взяться, но вот, наконец, пересилил себя – закончил и сдал. Слава богу! Однако же, черт побери, – тревожность и чувство вины теперь ещё только усилились. Как будто он у кого-нибудь что-то украл и ожидает возмездия.

Нет, конечно, Илья не считает, что совершил что-то дурное, напротив… А все же кошки на сердце и неудовлетворенность, оборачивающаяся неотвязной мыслью: лучше бы и не писать. Ведь всё равно же такой материал не пойдёт. Невозможно. Уже хотя бы потому, что слишком прозрачны намеки на сталинские репрессии. Да и не газетно всё это. И потом – что это за фантазия такая: из единичных примеров делать глобальные выводы? У нас так не делают. Саша-то ляпнула сдуру – порассуждай, мол, – а я теперь рылом об кассу. Порассуждал! Ей, видно, не очень удобно сказать так вот прямо в лицо, что это им все не ко двору, будет теперь на Пуделя Артамонова ссылаться, какой он консерватор, будет долго мурыжить, пока мягко не спустит все на тормозах…

ПОПЫТКА ИСКАТЬ ВИНОВАТЫХ В СВОЕЙ НЕУДАЧЕ

Да вы боитесь, что ли, напечатать такую статью? Так и говори. …Неосторожное замечание. Саша делает молниеносный выпад: ишь ты какой – боитесь. А тебе не приходит в голову, что это ещё слишком сырой материал, как я ни старалась его дотянуть. Ты ещё как следует не научился писать. И ещё: у тебя не нет ни имени, ни учёной степени, чтобы поднимать такие сложные вопросы. От чьего имени ты говоришь? Ах вот оно что! Значит, все дело в том, что у меня нет профессиональных навыков, заверенных гербовой печатью. Что ж ты раньше у меня эту справку не? Значит, выходит, ко мне нет доверия, поскольку я серая лошадка и не разбираюсь в конъюнктуре ваших отношений. Тебе нужна справка, что я не наделаю ошибок, потрафлю кому следует, выражу нужное мнение, то есть – банальность. А тогда, значит, дорога открыта?.. И тебя совсем не смущает, что такая справка с печатью получается на экзаменах лизания зада начальству застойных явлений? Да это не печать у тебя, а знак качества – что ты можешь быть использована в качестве популяризатора. Клеймо, удостоверяющее невозможность твою и нежелание иметь собственное мнение. Вот и остаются тебе только возвышенные парения в холодной постели имитации сильных гражданских страстей. Ты, значит, знаешь конъюнктуру?.. Так какого же чёрта тогда ты мне заказывала эту статейку? И просила написать именно в такой вот форме размышлений журналиста-пророка общественности, а не в какой-то другой. А теперь я потратил время на эту писанину, денег получил ровно фигу. И фигу получил ещё и морально – мол, не умею писать, не имею имени, степени…

– Но я же думала, что ты возьмёшь какой-нибудь конкретный пример, как подавляется инициатива, и опишешь…

– Так это же ясно всем, что она подавляется. Вот и ты сейчас со мной этим подавлением занимаешься.

– Неправда. Ты просто пошел не по тому пути. Ты не веришь жизни – не веришь мне, не веришь себе. Вот и вся недолга. А что делать с этим, я не знаю. Если бы знала, ты бы давно уже был счастлив.

КАДРЫ РЕШАЮТ ВСЁ

Правда, Илья, зря ты так расходился – не по делу все это. И к тому же сейчас наступает момент облома, о котором тебя давно предупреждали. Так что нечего теперь посыпать себе волосы пеплом и впадать в ритуальную истерику – ты же знал о сусанинских наклонностях Саши Моросовой. Знал, что она заманит тебя в тёмный лес своими посулами и бросит там на произвол зимних вьюг. Ведь это такой уже характер. Ты только вспомни, как она своим безобидным трепом о тех, кто не работает по специальности, спровоцировала карательную рубрику в своей газете – «О тех, кто не работает, но ест». Она, правда, только хотела сделать как лучше – привлечь к этим людям внимание. Привлекла и – в кусты. Со стороны наблюдала за тем, как под знаком борьбы с нетрудовыми доходами крушат теплицы и гоняют тех, кто единственно у нас только работает. Так что напрасно ты теперь вообще к ней обращаешься. Она тебя не услышит, несмотря на всё своё к тебе благорасположение. Она сейчас, так сказать, в другом образе – на работе она, на посту. Она со своим мальвиническим характером для того и поставлена здесь, на переднем краю обороны, чтобы в тяжёлых позиционных боях измотать противника – втянуть его в бой, а потом погасить его безрассудный натиск.

Ничего не поделать, это уж место такое – здесь может усидеть только человек изматывающего темперамента. Всякий другой с него сам убежит без оглядки. Место это изначально именно так устроено, что у него у самого есть свой особый темперамент, которому надо соответствовать. То есть Сашино место, как и всякое место в жёсткой системе, это нечто вроде ячейки в сите – здесь может задержаться лишь человек, идеально к месту подходящий. Наиважнейшее свойство уместного кадра: своим охранительным нюхом он должен заранее чуять, где лежит чуждый дух, который надобно тут же начать безотчетно душить. Этим ценным свойством вполне обладают лишь невротики социума, которые, сами того не зная (только лишь соответствуя занимаемой должности), воспримут как гносеологическую гнусность, как покушение на своё человеческое достоинство, на коренные установки своего невроза всякую попытку поколебать этот невроз, сказать хоть какое-нибудь, пусть даже пустяковое, словечко о его происхождении. Невротики страшно чувствительны, особенно – если дело идёт о самом их неврозе, питающем их, делающем их устойчивыми. А тут еще невроз поддерживается всякими благами в виде хорошей зарплаты, толики власти и приличного социального положения. Так что выходит, Илья, само это место и есть воплощённый невроз, и значит, ты уже имеешь дело не с Сашей, но с вязкой и ко всему безразличной системой непонятных тебе отношений.

ЧЕЛОВЕК – СОВОКУПНОСТЬ ТАКИХ ОТНОШЕНИЙ

В общем, напрасный труд искать виноватых. Их нет. Другой бы, конечно, свалил всё на Моросову и успокоился, но Илюша после разговора с ней, увы, окончательно сник, гложет себя, растекся соплями по древу – неужели и вправду сделал что-то не так, чего-нибудь не понимаю? Конечно. Ты не понимаешь того, что внутри тебя тоже сидит строгий цензор, не позволяющий развернуться, поднять руку, написать что-нибудь чуточку нетривиальное. А напишешь – накажет. Вот твоя морософская суть: к руке твоей примонтирован оголённый электрический провод. Чуть не то слово – бах! – удар тока. И ты корчишься в экзистенциальной тоске, смысла которой не понимаешь. Но этот смысл ищет выхода и, не найдя, громоздится в кривые кристаллы сомнений. Сомнений во всём. И в своей правоте.

И вот уже Илья дошёл до того, что вряд ли вообще правомерны выводы из такой, прямо сказать, сомнительной психологии. Ему уже и самому кажется неубедительным то, что изъятие из семьи отца влечет за собой в поколениях больную традицию амазонствующего матриархата. Его самого коробит напрашивающийся из его статьи дикий вывод: поскольку гнездо наших предков основательно протравлено дихлорофосом, нынешнее поколение советских людей не годится уже ни в узду, ни в красную армию. Но я же этого не хотел сказать. Ведь у меня есть отец, но…

ОТЦЫ ЕЛИ КИСЛЫЙ ВИНОГРАД, А У ДЕТЕЙ НА ЗУБАХ ОСКОМИНА

Собственно, эту оскомину на своих зубах Илюша как раз сейчас чувствует. Он как будто подвешен между небом и землёй, делает карикатурные движения расстроенной марионетки – не за что зацепиться! – бьётся внутри себя, как змея с перебитым позвоночником, пляшет виттов брэйк-данс. Ему хочется плюнуть на всё – на себя, на ублюдище жизни, на Моросову, на всю эту писанину. Свернуться младенцем в клубок, лицом к стенке, чтобы не видеть никого. Смотреть лишь беззубые сны телевизора. Дарья права – я не мужчина, а тряпка. Но, чёрт побери, как мне скверно, как рвётся душа, как мне хочется плакать, хочется капли участия. Файка ходит за дверью, поёт: я в душе всё та же школьница. Та, да не та же. Обратишься к ней – всё ведь известно, чем кончится: станет жилы мотать. Нет, лучше не надо, пусть лучше слезливый комок этот в сердце печёт. Я и так виноват перед ней. Когда она любила меня, я её мучил. Что она видела со мной? Ничего. Только вечная нищета. Постарела со мной в нищете. Распускал перед нею павлиньи перья, обещал интересную жизнь, а получилось – помойка…

У Илюши снова страдальческий лик человека, мучимого зубной болью. По такому выражению Дарья безошибочно узнаёт, что его уже можно начать таскать за уши, бить по башке, сыпать ему соль на открытые раны, лезть в душу: из этой твоей статейки дурацкой прямо следует, что ты развестись хочешь. Сам к этому всё время ведёшь. Подогреваешь себя, настраиваешь, чтобы стать ненавистным жене. Небось, когда писал, физиономию в соплях содержал всю дорогу. И ныл! То-то, я чаю, жена была рада. На тебя же противно смотреть, когда ты такой. Я прямо вижу, как это было: ты ей эти рожи корчил, она на тебя плевала, а ты выводы делал – писал. О себе и о ней.

СТОЛЬКО СТРАСТЕЙ ИЗ-ЗА ЭТОЙ СТАТЬИ. В НЕЙ ЛИ ДЕЛО?

Да, ты права, я довёл до такого. Это всё моя болезнь. Не болезнь, а боязнь заболеть. Предчувствие и накликивание болезни. В болезни-то я как раз тихий, а перед этим – ворчу и занудствую, пока она меня не схватит за горло. Я ничтожен, отвратен, я одним своим видом отталкиваю людей. Я сам всё себе порчу. И с тобой – тоже. Эти гнусные интонации отцовского плача. И я отупел. Кому я такой нужен? – я опускаюсь. Я прямо чувствую, как я гибну. Неудачник. Люди видят, что я неудачник и отворачиваются от меня – потому что им противно и больно. Потому что голос и вид неудачника претит их чувству человеческого. Они спешат повесить трубку, когда я бросаюсь за утешениями: ой, извини, у меня картошка горит на плитке, все, пока, созвонимся… Мне это понятно: не до тебя, мол. Заразиться боятся, бегут. А Файке бежать некуда. Её можно только пожалеть. Она ненавидит меня, ибо я одержим. Она ненавидит того, кем я одержим. И я его ненавижу, болея. Нет, это не болезнь, это скорее чужая душа подменяет меня во мне же. Я обуян мелким бесом.

И вот почему с ним так трудно бороться: ведь, когда он во мне, меня, собственно, нет. Это похоже на то, как, ужасно напившись, несёшь всякий вздор и совершаешь такие поступки, что, если бы посмотреть на себя со стороны, волосы бы, наверное, встали дыбом. И потом ничего не помнишь, ибо делал не ты. Это какой-то ужасный кошмар, который не снится, а случается с тобой. Видят же его другие – те, кто тебя окружает. Им и смешно, и противно. А ты в этом не больше виноват, чем в том, что случается в подлинном сне. И как тут собой управлять, как не заболеть, когда для этого беса тело твоё не более реально, чем для тебя бодрствующего – тело сновидения, в котором ты выбрасываешься из окна на шестом этаже.

ЭТО ИЛЬЮ ПРОСТО МУЧАЕТ СОВЕСТЬ

Младенческое ощущение полной беспомощности, когда, например, зашалившись и что-нибудь сделав не так, ожидаешь наказания. Ты при этом подчас как будто не ты, а кто-то другой. Смотришь на себя со стороны и видишь ребёнка, скованного ужасом перед пастью дракона. Ты как бы загипнотизирован собственным взглядом. Прострация, тяжесть вины, раздвоенность, скованность воли. Действительно, не стоило писать такую статейку, раз это так основательно запрещено. Кем запрещено? А никем. Разве нужен какой-то формальный запретчик, если ещё на наших глазах людей за подобные безобидные парения мысли отправляли весьма далеко и надолго. А порой – без возврата. Разве Илюшин двоюродный брат не сидел всё Илюшино детство в тюрьме за то, что читал роман Пастернака? Разве теткины слёзы, шушуканье с мамой и пустые хлопоты по казённым домам прошли для него незамеченными? Нет. Илья заразился от взрослых мистической дрожью перед грозно за всё взыскующим богом. Тем более – и папа битьем отучал его от парения мыслей. Желал Илюше хорошего, тихой сапой протырился в гланды. Он там в гландах уверен, что Илюшу теперь, несомненно, посадят за такую статейку. И его, папу, значит – тоже… Но ему так не хочется вновь на этап. Он ведь на собственном опыте знает, что такое тюрьма – унижения, холод и боль.

КУДА ДЕВАЕТСЯ СТРАХ, КОГДА ОН ПРОХОДИТ?

Никуда не испаряется, но накапливается и работает так или иначе в детях и детях детей. Илюша об этом и написал. Собственно, почему он избрал для своего печального опуса вот такого вот именно Борю М.? Он ведь его, пожалуй, даже не выдумал, но – вычленил из себя. И таким образом сам в него превратился. То есть, написал автопортрет? Не совсем. Скажем так: в Илюше застенчивый Боря жил изначально, но теперь, когда пришлось столько о нём размышлять, он отождествился с ним, вытеснил из себя все другие компоненты своей натуры, стал чистым Борей. Боря в нём всплыл, как кусок дерьма в проруби. И вот эти вот чувства, которые мы в нём наблюдаем сейчас, они не совсем ведь Илюшины. Вся эта прострация, комплекс вины – это то, что чувствует Боря, изменивший своей строгой матери. Боря, выступивший на производственном собрании. Или, скажем, – влюбившийся. И теперь из-за этого мамочка будет жестоко страдать, заболеет. Нет, лучше не надо никаких других женщин и этих газетных затей. Только бы мама была мной довольна.

Такова реальная подоплёка переживаний Илюши. А может быть и не Илюши? Может – Бори? Или Иван Лукича в Илюшиных гландах? А правда, кто всё это переживает? И кто всё же действует? Кто следит за Илюшиными действиями в нём самом? Кто за папиными? А кто за действиями Бори М.? Кто он, этот стукач? Поймёт ли Илья, если ему объяснить, что он подрыл свои корни? Что не о каком-то абстрактном Боре М. написал, но о самом себе лично? Вряд ли поймёт. Ну а если он это поймёт, станет ли ему легче? Эй, Илья, хорошо ли быть Борей?

СВИНЬЯ ПОД ДУБОМ ВЕКОВЫМ

И всё же Боря М. молодец, хороший мальчик, втайне от себя самого сумел докопаться до самых болезненных точек в Илюше. Сумел даже отчасти проанализировать их с завязанными глазами. Выставил их, как Илюша надеется, на всеобщее обозрение. Зря Дарья говорит, что он не мужчина. Ведь для такого поступка надо иметь какое ни какое, а мужество – что-то в себе перешагнуть, пересилить, осознать, Илюша и писал свою статейку, почти что сознательно превозмогая в себе Борю М.

Конечно, нельзя от Бори-Илюши требовать полного понимания всех обстоятельств, относящихся к нашей психосоциальной ситуации. Это пока ещё только первый шаг в подпочвенный слой, робкая попытка понять свои основания. То есть – разрушить их, выбросить из себя Борю М.

К сожалению, Боря в Илье спасовал – не решился уйти до конца, остановился в поисках корней своего недотепства на сталинском терроре. Мол, пришёл грубый дядя и всё нагло опошлил. А на вопрос: как случилось такое, и не был ли дядя призван народом, не был ли дядя тайным чаянием многих поколений? На такие вопросы ты отвечать не умеешь. Ты их даже ставить не смеешь. Ты до них не доходишь. Не приходят они тебе в голову. И не потому, что это опасно в том смысле, что вот сейчас за это посадят. Не посадят, а здесь дело глубже, здесь цепь страха замкнута накоротко, здесь боязнь окончательно выкорчевать в себе тот самый дуб…

Вот он, этот старый корявый дуб, который так странно и памятно поражает нас в баснословном краю Лукоморья. Он, вероятно, раз в десять толще берез, составляющих лес. В десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Сердитый презрительный урод среди улыбающихся берез, он не хочет подчиниться обаянию весны. Не хочет видеть ни весны, ни солнца благих перемен. Он как будто говорит: и как не надоест вам все один и тот же глупый и бессмысленный обман?

Всё одно и то же и всё обман, – думал Илюша, сидя под дубом в долине, полной видений. Ему грезились там чудеса: между сухими ветвями родового дерева русского духа раскачивался большой белый предмет. Что они там повесили? Труп? Да, это был труп князя Андрея в полной парадной форме кавалергарда. Звенит орденами и пахнет… Странные, однако же, видения несут волны воображения, скованного золотой цепью домашней учености. На, выпей-ка мёду, Илья, и отодвинь в сторонку сомнения в своей правоте.

КТО Я – ТВАРЬ ДРОЖАЩАЯ, ИЛИ ДУБ ВСЁ-ТАКИ РАСЦВЕТЁТ?

Права всё же Дарья – не хватило тебе внутренней правды дойти до конца, вот и свалился ты в своей сопливой гундосости. Не сумел ты, брат, осознать, что своей писаниной ты восстал против предков, против законной их жажды принести тебя в жертву себе. Они-то тебе уже руки связали, и дров нарубили для всесожжения, и нож занесли, предвкушая, как будут сейчас обонять сладкий дым от тука застойных явлений в тебе, а ты, безумец, их путы распутал и – деру в кусты. Несолидно. Отцы, бедолаги, плачут над тобой непутёвым, не пожелавшим понять, что нужно для нормального функционирования их миростроя. Жалко их. Глядя на их терзанья из чащи куста, ты размазываешь по лицу своему слезу сострадания и уже готов вернуться к ним в образе жирного бяшки, чтоб они тобой всё же полакомились. Конечно – тебе неудобно, неловко, обидно – обидел родных, самых близких. В тебе всё прямо переворачивается. Это отцы твои ворочаются в могиле твоей души. Отцы, основные принципы твоего бытия в тебе, они недовольны твоим поведением, они недовольны тобой. Ты сам недоволен собой. Ведь, в конце-то концов, ты и себе не принёс этой жертвы. Жертвы молчания и благодарного подчинения заведённому обиходу. Вот он, твой грех.

ГНИЛАЯ ИЛЮШИНА КАРМА

Но с другой стороны – ещё больший грех это то, что ты слишком уж подчинён своему прошлому, слишком уж страстно ему сочувствуешь, переживая прострацию сомнений в своей правоте. Подчинён, как говорит Дарья, авторитетам. Нет, правда, Илья, – либо-либо… Либо ты себя прошлому в жертву приносишь и тогда уж не борешься с ним, не пишешь провокационных статеек, покушающихся на незыблемость прошлого этого. Либо – раз написал – будь доволен этим, а не заламывай рук. Будь свободен. Живи по-другому. Не буди в себе Борю, забудь про отца. Постарайся сбросить путы его до конца. И не возвращайся мыслью к тому, что ты в чём-то неправ. Тем более что тебя всё равно не напечатают.

Но Илюшу трудно извлечь из прострации – таков человек. Он думает о том, что надо поскорее съездить к отцу. Грехи замолить, что ли? ДАЛЕЕ: Глава десятая >>


Comments are closed.

Версия для печати