Обложка и эпиграф — здесь. Глава первая — здесь. Предыдущая глава — здесь.

Илья каждый день просыпается с мыслью: надо написать отцу. Но всё как-то откладывает, руку не монет поднять. Наконец, вместо того, чтоб писать невозможные письма, он садится в поезд и едет в свой родной город. Город Илюшу обдал какой-то тоскливой неуютностью. Ужасная неухоженность. Здесь раньшe всё было не так. Или это только так кажется, что люди глядят исподлобья угрюмо, как будто с похмелья? И такое впечатление, что Илья говорит с ними на разных языках… Мы не понимаем друг друга. Как можно скорее уехать отсюда…

– Ну, Илюша, теперь расскажи, как твоя жизнь протекает, каковы у тебя виды? Что и кто тебе окружает? Мене это совсем неизвестно.

– Да ничего, пап, всё в полном ажуре.

– Как ничего?.. Ты говоришь, что теперя в деньгах стеснён. А зачем же тогда приобрёл себе новые книги? Можа, деньги лучше беречь и использовать для здоровья?.. Ну чего ты молчишь? Ты мене совсем не жалеешь. Я старый, Илюш…

– Ну пап…

– Что делать – нет уважения, нет тепла. Ничего, ты тоже будешь иметь от своего сына…

– Оставь это, пап, давай лучше выпьем за всё хорошее.

– Оох-хо-хо-хо!.. Ну наливай. Вот селёдочка, огурчики, хлебушко – кушай… Бррр. Как её люди пьють…

– У тебя кислотность понижена.

– Даа, а я в последнее время попал в дурную полосу. Несколько дней тому опять пошла кровь из попки. Притом – при хорошем желудке. Мучаюсь. Принимаю натощак ложку постного масла, а после еды – тут у мене таблеточки есть… посмотри. Глаза беспокоють. А главное – писитъ совсем не могу. Врачиха… эта, как её… еврейка, говорит – операцию надо. Не хочу. Умру нерезанный. А у тебе как со здоровьем?…

– Хорошо.

– Не болеешь? Ну ничего. Старость – не в радость. Даа, дурная жизнь. Безошибочно – это, брат твой причиной всему. Создает такую жизнь мене – сплошная полемика. Из дому всё тащить. Допился вконец…

– Ну не расстраивайся – как-нибудь всё образуется.

– Дааа – образуется… Ты Андрея Черненку не знал?

– Ну как же…

– Умер. А помнишь, у нас наверху бабка Марья жила?

– Ещё бы. Она ещё…

– Умерла…

– Кольку Костюкова – с тобой в классе учился – Котика… помнишь?

– Конечно.

– От белой горячки. Допился.

НА УЛИЦЕ – ВСЁ ТО ЖЕ САМОЕ

Старики обмениваются знаками учтивости. Трое сидят на лaвке, проходит мимо еще один. Прогулочным шагом, полным достоинства. Подходя к лавке, шаг замедляет. Наконец – останавливается, выставив левую ногу и слегка развернув тулово… Петиметр со старинной гравюры. Подавляя самодовольную улыбку – чтобы чего не подумали! – но очевидно гордясь собой и своей ненапрасно прожитой жизнью, начинает рассказывать, как он раненько встал, приобрел газетку… А вчерась перед сном выпил две таблеточки ревеня. Утром имел желудок – хороший, после утреннего завтрака. Рыбки отварил, вермишельку поел, кофейку с молочком. После принял карболен… Но в общем желудок работает скверно. Вернее – кишечник. Когда принимаешь карболен, то только на третий день экскремент становится черный.

Люди на лавке слушают это, рты буквально разинув, – один весь подался вперёд, корявыми пальцами нервно вцепляется в лавку, женщина недоверчиво и удивленно покачивает головой… Это вам не светская болтовня. Прямо какой-то рапсод перед нами. Совершается древний обряд, смысл которого ныне утрачен. Как не хотелось бы мне совершать его в старости, но – и сейчас уже иногда, давясь идиотской улыбкой, я рассказываю своим знакомым, какие сухие сигареты достались мне сегодня в киоске (а вообще-то, можно курить лишь сухие) и какую отличную манную кашку приготовил я нынче на завтрак. При этом на моих глазах появляются слезы восторга и умиления.

Не всегда, впрочем, ясно – отчего навертывается на глаза эта экзистенциальная растроганность. Во всяком случае, на глазах отца подобные слёзы всегда появлялись, когда он вспоминал свой деревенский потерянный рай. У них там был дом, была лошадь и овцы. И была большая семья. А потом, когда отцу было лет пять или шесть, всё пошло прахом. Началась революция, потом военный коммунизм с его продразвёрсткой. Позднее деда Луку раскулачили, и он где-то исчез, неизвестно где. Ну почему вот так – ни с того ни с сего? Что ребенок Иван Лукич мог понимать в лозунгах о светлом будущем человечества? Его просто жутко надули, и эту обиду он пронес через жизнь как судьбу. Эти ностальгические воспоминания отца о своём мифологическом детстве с конём, членом семьи, многое объясняют. Объясняют и вечные слёзы обиды в его пьяных глазах, и его роковое нытьё, и его неудачливость. Все поступки отца всю жизнь сводились к тому, чтобы, достигнув чего-то в жизни, тут же сорваться – запить, всё бросив, пуститься в бега. Он всю жизнь рвался в рай, а потом делал так, чтоб оттуда его с треском вышибли.

ЕМУ НУЖЕН ЛИШЬ ПОВОД ОБИДЕТЬСЯ

Всей жизнью своей поминает отец ту свою раннюю обиду. И передал её мне по наследству. Я это чувствую сердцем, когда на вершине удачи меня начинает что-то беспокоить. Я буквально боюсь своей удачливости и начинаю думать, что лучше бы вёл свои дела, если бы не был так счастлив. Я почти призываю несчастье, тоскую. Тоска захлёстывает меня, как быстрое течение на реке. Я ещё с ней борюсь, но меня уже сносит. И вот уже страх и тоска так сильны, что трудно их вынести, кусаешь губы, чтоб не заорать. Я всё бросаю, ибо не могу в таком состоянии ничего делать. Задыхаюсь, тону… И естественно, моё удачливое начинание разваливается. Ибо я узник этого состояния.

Вообще, это наша родовая отметина – постоянная тяжесть и страх. Мы без этого просто не можем. Мы сами своими руками создаём себе свой дискомфорт. Вся атмосфера нашего дома была пропитана злым ожиданием чьей-то ошибки, страхом и визгом застенка, где все постоянно мучат друг друга и бьют. Лишь редко случалось, чтоб все было спокойно. Всегда исподволь нагнеталось удушье, слизь перманентной истерики, плача, нытья. Без поминания боли жить не могли – как без пищи. И без вздохов, что денег нет, – тоже.

Отец каждый вечер рассказывал, как ему трудно пришлось на работе – постоянный аврал, суматоха, прорыв. Он показывал в лицах: приехал какой-то Рыжак и как -а-а-а !!! я вас… – заорал. Мне представлялась такая сюрная картина, что я даже плакал ночами от жалости к папе. Особенно было ужасно, что ему всё время надо было писать какие-то липовые процентовки… Эх-хе-хе, горе мене, горе… Вот-вот его за это посадят. Но рабочим ведь надо как-то зарплату выводить… Да, эта… Лен, у нас «сделан» свет или нет? Это термин нашего домашнего жаргона. Сделать свет – значит остановить счетчик. Мы воровали электроэнергию вовсе не от крайней нужды, но – от любви к постоянному стрессу. Вздрагивали и бегали, как тараканы, при всяком звонке в дверь. Я и до сих пор дергаюсь от всякого звонка – боюсь, что соседи следят за мной. Суют свой нос в мои дела: а где ты работаешь?.. Что вам надо? Я не преступник. Я работаю не меньше вашего. Я не тунеядец. Я не могу не работать. Меня мучит отцовская страсть к хождению на работу. Я места себе не нахожу, когда сижу дома. В конце концов, я готов без зарплаты работать – лишь бы не трогали.

ЭТОТ ИНСТИНКТ ВО МНЕ БЕЗУПРЕЧЕН

А что на работе можно ничего не делать – это уже другой вопрос. Для нас сейчас важен только вот этот вот благонамеренный инстинкт – необходимое условие некоторой регулярной механической деятельности. Я, например, прихожу в слезливое настроение, заслушав знакомые интонации какой-нибудь патриотической песни, даже если слова этой песни – постыдная чушь. Сработал условный рефлекс кукушкиной детки. И так же автоматически я горжусь какой-нибудь дикостью из нашей истории: вот народ! Несмотря на то, что его…! А он всё же… Ведь во мне с пелёнок формировали представление о национальной гордости великоросса. Назовём это давлением социальности, которая осуществляется в моей психической конституции отцом, живущим внутри меня. Ему страшно, что меня осудят, если я буду зарабатывать мало денег, чему-нибудь не тому научу своего сына, ляпну на людях что-то не то.

ПАПА ПРЕДОСТЕРЕГАЕТ МЕНЯ, КАК ДЕМОН СОКРАТА

Вот мне надо сейчас послать к чёртовой матери Моросову со всеми её претензиями на меня и на знание – как мне жить дальше. Сказать ей в лицо всё, что я о ней думаю, – лучшее, что я могу сделать для неё. И сделаю. Но Саше это будет ведь больно. От одной только мысли об этом папе уже неудобно во мне. И мне поэтому не по себе. Ибо – не по нему. Он предпочёл бы, чтоб Моросова пропустила меня через свою мальвиническую соковыжималку. Чтоб она меня била, как Даша, и жилы тянула, как Файка. Ничего, Илюш, пусть – зато люди не скажутъ, что ты нехороший… Таким способом общество давит на нас через наших отцов, пробравшихся в нас путём воспитания. Им неловко за нас. Мне ужасно неловко, но – в конце концов, я себе всё же вырежу гланды, избавлюсь от папы в себе, от болезни своей социальной ангины. Нехорошо, неудобно, опасно, а всё же придётся. Начну с себя, раз уж по всей стране началась перестройка – болезненная схватка между новым и старым, в которой то сына отец богобоязненно приносит в жертву отжившим своим иллюзиям, то сын по-хамски анализирует наготу пьяного отца ради мнимого шага вперёд.

Подвыпивший Иван Лукич уснул. Илюша болтается по дому без дела, перебирает старые вещи, записки, альбомы. Нашёл коллекцию бабочек, которую он собирал ещё в детстве. Многие бабочки полиняли, у иных оторваны крылышки, все они кое-как беспорядочно приколоты. Надо бы всё это привести в порядок. Илья вынул бабочек, сидящих на заржавевших булавках, смахнул пыль, чуть правее от центра коробки приколол цветок бессмертника. Правее – потому что сразу решил внести элемент асимметрии. Ему, правда, сперва захотелось приколоть цветок слева от центра, но он подумал, что справа – лучше. Ибо именно так он будет испытывать какое-то неудобство, беспокойство, диссонанс. И значит, будет волноваться, когда будет накалывать бабочек, – выйдет из себя, что передастся всей композиции. И она будет нервная, взвинченная. Бабочки будут кружить над цветком, как живые, хотя ведь они отпорхали лет двадцать назад…

ЗАСТЫВШИЕ КРЫЛЬЯ ПЕЧАЛЬНОГО ДЕТСТВА

Однажды в начале учебного года маленький Илюша разлил чернила на тетради и книги. Чем это чревато, он знал прекрасно и потому убежал в парк. Скитался полдня, запускал в пруду кораблик. Сквозь катушку от ниток, как в подзорную трубу, смотрел на его борьбу с осенней волной. Возникало полное впечатление настоящего плавания, несколько красных клопов-солдатиков были испанскими пехотинцами в дебрях Нового света… Но начал накрапывать дождь, сели серые сумерки – деваться некуда, и Илюша вернулся домой.

Никого ещё нет. И то хорошо: хоть за скитания не будут ругать. Посмотрел на загаженные книги, напялил на себя два свитера, зимнюю шапку – приготовился – всё-таки, может быть, будет не так уже больно… А родители пришли весёлые – что это ты так вырядился? Испортил учебник? Вот ведь как… ну, бывает… Приласкали. Потом пили чай с пирожными. Что это они – зарплату, что ли, получили?

Трогательное воспоминание. А помнишь, как ты помогал отцу сечь брата? Жорка катался на льдинах весной и курнулся. И потом где-то в парке долго сушился, боялся домой показаться. Отец его всюду искал. Нашёл и велел тебе держать его. А сам лупил хворостиной – по чём ни попадя! – так, что тебе тоже по рукам доставалось. А ты всё держал. А Жорка кричал: папочка, ну не надо, Илюшенька, ну пожалуйста – отпусти меня, я больше не буду. Прости! И целовал тебе руки, а ты всё держал. И, наконец, он описался. В вас с отцом тогда как будто бес вселился. Садисты – ничего не слышали и всё только зубами скрипели. За что? Он же и не пришёл сразу домой потому, что вас боялся. А теперь вы хотите, чтоб он вас любил и приносил вам жертвы послушания?

ЖОРКИНО ПЬЯНСТВО ЕСТЬ СПОСОБ ОТ ВАС ОТОРВАТЬСЯ

Соблазнительно простая мысль, извлечённая Илюшей из опыта отношений в родительском доме и положенная в основу его статейки, состоит в следующем: механическая часть души рождается из битья и приказа: делай как я. Битьё выбивает инициативу, а «делай как я» прививает родовой стереотип. Хорошо ещё, если этот стереотип богат культурой и смыслом. Ну а если он туп, тощ и хил, горит изуверским огнём, выхолощен до основания? Тогда он уже ничего с собой не несёт, кроме себя самого – своей пустой гнусной формы: делай как я. Да ведь делать-то ты можешь только одно: бить и мучить. А значит – обратная сторона той же самой медали – терпеть побои и мучиться. Если ваша душа – механизм, репродуцирующий лишь свое устройство – делай как я, то есть бей! – вам нечего передать своему ребёнку, кроме желания мучить и мучиться. А уж дальше – как повезёт: нападёшь на сильного – подставляешься, извлекаешь пользу из чистой жертвенности. А в противном случае – становишься сладострастным палачом с парадигмой: ну сделай ошибочку, чтобы я мог тебя наказать. С одним человеком ты жрец, а с другим превращаешься в жертву.

САМОУТВЕРЖДЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА

Я и в Москве-то подвержен влияниям папы, а здесь уж… Совсем впал в его руку. Превратился с ним в тряпку. Надо скорей уезжать. Как это всё-таки грустно – поговорил с ним, и сразу проснулись все отроческие заскоки. Сделать всё наоборот. Не жить, как они. Убежать от опеки. Затеряться в толпе, где не знают тебя, не осудят. Раствориться в пространстве – умереть для рода…

Оторваться от родителей и уйти как можно подальше – это судьба. Это сам папа велел. Он ведь на деле не слишком обеспокоен тем, что с тобой происходит, чем ты там занимаешься. Боится поинтересоваться. Думает, наверно, что я присяжный историк. Это его – «пиши открытку раз в месяц, что ты жив и здоров» – это только способ отделаться от сына: уходи, мол. И сегодняшнее его нытьё – тоже как раз только способ оттолкнуть, сделать себя невыносимым. Он гонит меня. Нет, он хочет, очень хочет, чтоб я приехал, – зовёт, – но вот я приехал, и он нытьём и придирками выгоняет меня. Изводит. Для того и позвал. Всем своим поведением говорит: уходи, ты мене беспокоишь. Талдычит о смерти, болезнях, а я не могу его даже прервать. Ибо, если стану перечить, обижу его, как обижал, было в юности, когда говорил в лицо, что мне вовсе не в кайф здесь с ним прозябать.

Да, это было – ребёнком Илюша вставал в гордую позу перед родителями, всё делал наоборот. Потому что у него в заднице пионерские костры горели. И сейчас ещё мир отцов ненавистен ему. Глупо, но всё же это поведение от противного трудных подростков имеет глубокие корни и смысл. Этот уход из дома очевидно должен быть связан с какой-то опасностью. Взаимной опасностью, вытекающей из неизбежности столкновения двух взрослых мужчин, живущих под одной кровлей.

РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК НА РАНДЕВУ С ПРАЩУРАМИ

Интересно представить себе, что случилось бы с Исааком, если бы его благословенный сынок не убежал, а остался дома и стал бы применять свою не считающуюся ни с чем благословенную предприимчивость непосредственно прямо к отцу, а не к несчастному дяде Лавану, который, в отличие от Авраама, буквально принёс своего сына в жертву жестоким богам. Вряд ли бы Исаак при полном отсутствии у него индивидуальности, отобранной в детстве отцом ради бога, – вряд ли бы эта слепая жертва Авраамова воспитания, дожившая под жёсткой рукою отца до седин, – вряд ли бы она протянула особенно долго, видя своеволие, на каждом шагу заявляемое сыном Иаковом. Ведь еще у отцовских шатров он наделал премного предерзостей, науськиваемый нежной матерью, а уж дальше…

Нет, пожалуй, уж лучше уйти – убежать или быть изгнанным, повиноваться обычаю или зову сердца, но – подальше, куда-нибудь в люди, в армию, в университет, за границу. Поскитаться, пока не перебесишься, не поймёшь что к чему, не наберёшься опыта… Не надуешь Лавана, не убьёшь на перекрёстке странника – щур, щур меня! – Лая, отца… Не приживешь детей с женщиной, которую и не разберешь в темноте – кто она: Лия, Рахиль, или мать Иокаста? В общем, «уходи» – архетип очень древний, связанный с первыми попытками упорядочить человеческое общество. И живучий, поскольку эта работа до сих пор ещё продолжается в каждой семье.

СЛУЧАЙ ИЗ НАШЕЙ МИФОЛОГИИ

Не зря же у Тургенева после первого же столкновения отцов и детей дети архетипически отправляются развеяться. Подальше от греха. На стороне поискать других женщин… Чтобы не нарушить священных традиций семейного очага, чтобы слово о нигилизме не перешло как раз в дело. Ведь кровь молодая играет, подстрекает нарушить жестокий запрет патриархальных установлений Кадмова гнезда. Споры о высших материях, а под ними зарыта собака нигилизма. Алтарь приготовлен, дымится семейный очаг, Малешоты и Бюхнеры мечутся в нём чужеродными сфинксами, а огонь-то ведь – Фенечка. Но мистерия на этот раз откладывается – дети бегут, испугавшись неладного.

И всё же Базарова, как более распущенного, тянет назад – пошутить с Фенечкой, постреляться с Павлом Кирсановым. И опять поводы находятся чисто идеологические – наука, политика… Но автор над этим уже издевается – он заказал обедню и знает, что она ещё не закончена. После попытки расправиться с отцом и лечь в постель с матерью нигилисту Эдипу Базарову надо расплачиваться. Наступает тиф – чума, борясь с которой, он доводит до логического завершения свой нигилизм – вскрывая труп, каковым и является мир, пораженный чумой отрицания, он ранит «нечаянно» палец и – тем отрицает себя. Социальные установления отцов победили, Эдип принёс себя в жертву. Принёс в жертву свой нигилистический взгляд, которым он видел весь мир. Сам стал отцом – в лице Аркадия женившись на младшей Одинцовой. Погрузился во тьму обихода отцов, перебесился – теперь он полезный член общества в своей милой дремотной Аркадии.

Лишь иногда он ходит с женой на свою могилку помянуть разудалую молодость и размышляет о том, как ловко отец заставил его покончить с глупым собой, с пустыми амбициями стать великим Эдипом, разгадывателем загадок природы. Тебе, Илюш, тоже пора уже стать тихим учителем истории в каком-нибудь провинциальном городке. Аминь…

БУДЕМ ЖДАТЬ ВОЗВРАЩЕНИЯ БЛУДНОГО СЫНА

Но Илья что-то всё никак не перебесится – ищет какого-то бога, сидит в своей сторожке, проникает в суть нищенства. Впрочем, если приглядеться внимательно, станет ясно, что лёд уже тронулся. Пожалуй всё, что с ним сейчас происходит, это начавшийся в нём процесс гормональной перестройки тридцатилетних, как говорят медики. Это недовольство своим положением, эта попытка журналистики, эти скандалы с женой и поиски новых женщин – всё это симптомы процессов, идущих внутри. Эдип исследует свою судьбу, Иаков готовится бежать от Лавана к отцу – вот на каком этапе застаем мы Илюшу. На этапе гласности.

Все это значит только одно: время пришло уже браться за ум – кормить семью, воспитывать сына. Ну а что получается это нелепо, что наблюдаются рецидивы истерик и усиление скандалов, промахов, непонимания, – так это естественно.

Это ещё долго будет продолжаться – возвращение к отцу и побег от его нравопричитательной (и зубодробительной) идеологии. Пока что всё сдвинуто с места, и много путаницы, нелогичных неправильных связей и завязей. Но когда-нибудь всё образуется, вновь устоится застой. Такова уж судьба, – намекает нам великая русская мифология прошлого века. Но как не хотелось бы, чтоб опять всё захрясло, замерзло, срослось по-уродски, – и Илюша бежит от отца в парк, на пруд, как в детстве, пошататься в аллеях лысеющих лиственниц, посидеть под бережком, запустить самодельный кораблик.

Свесившись с мостков, Илья осторожно поставил кораблик на крутую волну. Кораблик нырнул, накренился – пена царапнула парус, но тяжёлый киль не дал ему опрокинуться, лечь тонкой мачтой на воду. Теперь ему было всё нипочём. Он оказался устойчив и всякий раз сам выправлялся, оставленный на произвол стихии. На произвол стихии, – повторил Илюша. Ему всегда нравились такие вот возвышенные выражения. Опять фрегат ушёл на траверс, опять хлебнув морской волны, дитя предательства и каверз… Пьяный кораблик так или иначе через пару часов доберётся до старой плотины, а пока что в душе у Ильи – бушевала прекрасная буря. Сидя здесь, он впал в своё провинциально-высокопарное состояние.

Он был один на один с собой и перед собою играл. Играл собой мальчика Илюшу. А может, наоборот – зависит от точки зрения – маленький мальчик Илюша изображал собой взрослого. Неведомые земли манили его воображение – что ждёт тебя там, за серенькой плёнкой дождя среди кустов топкой местности?

СВЯТО МЕСТО ПУСТО НЕ БЫВАЕТ

Течёт по равнине река, жирует в ней рыба, плавают по ней кораблики, прозябают по берегам леса и деревеньки. Под шелест пустынной волны течёт жизнь своим чередом и не ведает даже, что, врастая ботфортами в почву, на берегу уже кто-то стоит. Кто это здесь? Это он! Кто? Мятущийся Фауст, крутой прораб спертого духа, исполненный смутными думами, грезящей будущим почвы. Сам! И вот уже брошено семя, и богом забытое место беременно завязью смысла – готов стратегический план: стать твердой ногою на горло… Абстрагирующая мощь слепых глаз пронзает медлительность времени. Не видно ни рыб, ни изб, ни деревьев, ни прочих пошлых мелочей, зато вот оно – то, что здесь суждено нам природой. Нам! А если не мы, так другие…

Скорее! – так бьётся бессонная мысль, жаждущая исполнения. Эй, давайте, вставайте, шеренги смыкайте – сюда, плотным строем, дружным скопом. Работать! Рассейтесь цепью, где я укажу. Валить лес. Ковать воспаленную мысль. Кирки, лопаты, тачки землекопам – не лениться, вперед – толпою клади границу бешенству прибоя, веселей, ребята, выравнивай вал, покрывай эту топкую почву гранитом теории. Труд тысяч рук достигнет высшей цели, которую наметил себе один чудотворный строитель. Он прозрел впереди зыбкий миг воплощенных мечтаний и заранее поднял народ, чтобы строить загон для него. Чтобы когда-то, когда миг придёт, быть готовым к приёму его – не упустить, удержать, зафиксировать. О, дальновидный стратег, возводящий на вялотекущем потоке времен днепрогрэсы грядущего смысла, ты узрел его, этот миг, предвосхитил, поймал, поднял как высший миг торжества – на дыбы.

Вот он, мощный властитель судьбы, в ком бушует дикая кровь жеребца. Он летит, слит с конём воедино. Он не знает, кто скачет под ним… Пьяный миг торжества? Или сам он несёт на себе этот миг, зависая копытом над бездной? Ах, как мчит он по миру в своей лунатической скачке, оставляя следы за собой – твердыни железобетонных плотин, взнуздавших ленивые реки… Не реки, а тьмы лошадей – морды в пене, глаз бешеный, страшно топочут, вращая прожорливый жернов истории. Птица тройка, ужо тебе, кто тебя выдумал нам на погибель? Не молния ли это, сброшенная с небес? Что значит это наводящее ужас движение? И что за сила в нём сокрыта? Куда ты скачешь? Дай ответ. Не даёт ответа.

Боится. Ибо над покоренной рекой установлено остережение – изваянный в бронзе воинствующий чекист. На высоком столпе возвышается он над язык прикусившим городом. Стоит в шинели, в фуражке, перетянут кругом портупеей, и держит в правой руке огромный двуручный меч. Думы его нам не понять, не измерить, но всё равно он ужасен в окружающей мгле. А внизу копошатся людишки. Никто кулачок не поднимет, не скажет: ужо тебе! – нет. И кому это скажешь? Анонимному богу в казённой одежде?.. А вдруг как кивнет командор? Да придет и утащит грешника в ад нового гидростроительства? Мы своими руками возводим плотины себе на горбе.

ПЛЮС-МИНУС ЭЛЕКТРИФИКАЦИЯ

С точки зрения ведомства гидростроителей стихия должна плодотворно работать, а не просто так – течь как попало. С точки же зрения взнузданной реки – тот, кто строит плотины, губитель. Река неспокойна, бурлит. И притом, гнев реки это вам не беспомощный кулачок одинокого безумца, восседающего среди водоворота стихий, как Иов, на мраморном гноище льва. Гнев реки измеряется миллионами киловатт в молнии короткого замыкания революций. А нет – так застойные явления, брожение в водохранилище за плотиной, подспудное вымирание, что можно опять-таки расценить как протест против бронзовых пальцев, закрепленных у мира на горле.

Во всяком случае, должно быть ясно, что законы природы, в отличие от человеческих, не дано нарушать никому. Ибо если у вас где-то как-то и что-то прибавилось в результате запруды реки, значит где-то чего-то отбавится, и в конце концов весь ваш выигрыш быстро сведётся к нулю. Вы отняли у реки часть энергии – значит, пруд за плотиной обязательно загниёт. Ибо энергия, которую вы отняли, нужна для равновесия биомассы. Так что возведение плотин, воспрещающих жизнь, – возведение их ради вечного любования прекрасным мгновением в будущем – дело гиблое. Такая убийственная эстетика всё равно ведь не предотвращает реализации жизни. Только реализуется она в виде бредовых символов – симптомов типа теневой экономики за спиной планового распределения или выборов самого достойного из одного неизвестного. Так человек, которому накрутила динамо какая-нибудь Люда Петкова, видит во сне кошмарно эротическую сцену: он где-то на древе познания зла и добра совокупляется с толстым удавом чести и совести нашей эпохи, балансируя на канатах и блоках нереальной зарплаты и дотаций на мясо и дом. Подобные сны общества неизбежно должны заканчиваться поллюциями лозунгов, типа: Москва – третий Рим. Или – образцовый коммунистический город.

ПОХОЖДЕНИЯ ЧИЧИКОВА

Этот гордый властелин судьбы, этот дух, воплощающийся то в Петре, то в Иване, то ещё в ком-нибудь столь же грозном, этот чудовищный строитель плотин государственности на потоке жизни народа – он живет ведь и в каждом из нас. Илюша в себе его почему-то считает отцом, удушающим жизнь. Мне это кажется несколько односторонним. А как же сама эта жизнь? Разве не есть она элемент все того же духа? И разве не из народа поднимается Петр? И разве народ не принимает его? Нет, я так скажу: вошь, заражающая вас сыпным тифом, она ведь тоже больна и, возможно, тоже ужасно страдает. От кого же она заразилась? Только не от вши, но – от человека. Итак, попробуем выделить в чистом виде культуру чудотворного духа гиблого гидростроительства, живущего в нас: он – нечто вроде возбудителя тифа, который не может ведь жить в безвоздушном пространстве, а живёт во вшах и в людях. Вошь же – всадник на человеке, переживающий миг торжества, когда сосёт его кровь, и тут же, возможно, и гибнущий под ногтем от восторга, согласно кровавой расписке…

ВОШЬ – ЭТО ФАУСТОВСКИЙ ЧЕЛОВЕК

У всякого Фауста должен быть Мефистофель, некий дух, который тебя куда-то толкает и во всём помогает в обмен за бессмертную душу. Нечего и говорить, что Мефистофель есть часть души Фауста, но – часть, желающая стать целым. Когда это случится, бег часов Фауста остановится. По диалектичной мысли Гете, Мефистофель тогда останется, в дураках, ибо может служить лишь живому, тянущемуся к вечной женственности. Всё это метафизика, но вот что забавно: у каждого Фауста – свой Мефистофель. И каков он – во многом зависит от характера Фауста. Иди даже так: каков Мефистофель, таков и характер у Фауста. Но возможен и бесхарактерный Фауст, как например наш Илюша. Ну, тогда Мефистофель будет симптомом его бесхарактерности. Что же это за Мефистофель такой? Почему до сих пор не явился?

Как не явился? А Тройка, явившаяся мне в песках Средней Азии, когда я дошёл до точки в добродетелях прежней жизни? Вне зависимости от того, что представляло собой это видение – пьяную галлюцинацию или всплеск трансцендентного, – само явление Тройки стало маточным кристалликом, из которого по всей моей жизни потянулись волны последствий. Вокруг этой точки выстроились все мои дальнейшие отношения с миром.

ПРОСЛУШАЙТЕ КРАТКОЕ НАПОМИНАНИЕ

За несколько дней до той встречи я впервые в жизни испытал укус женщины-вамп. Глаза её так манили любовью, так умоляли меня, что мне стало просто жалко её. Что было делать? Я её пригласил погулять в темноту, и она согласилась… Был какой-то пустой разговор, между слов я ловил напряжённость таимого вздоха – всё было на мази – я обнял её, притянул к себе… Нет. Она вдруг меня оттолкнула: за кого ты меня принимаешь, я этого не заслужила… Что случилось, скажи? Оказывается, она – легкоранима. А я был ужасно неловок. Может, был нерешителен с ней? Да нет, но – ведь она меня совершенно не интересовала. Через силу, как на казнь идёшь, я занялся ею. Пожалуй, она это заметила и оскорбилась. А я с самого начала, видимо, что-то предчувствовал и потому не хотел начинать. То бишь моя нерешительность, моя неловкость, мой тяжкий вздох – надо, раз она того хочет, что поделать? – этот вздох, оскорбивший её, был заранее чем-то внутри меня уже предрешён. А ею угадан. Или она изначально увидела в моих глазах глупый трепет жертвы – он, видимо, был! – и возможность попить моей крови? В общем, она выкрутила из ситуации всё: сперва поманив, оттолкнула меня… И тут я попался, влюбился, а она мной играла и довела до безумия. До этого ужасного пьянства, до бреда, до галлюцинаций.

Зачем? Почему ты меня отталкиваешь? Ты же видишь, я больше уже от тебя ничего не хочу. Хочу только, чтобы ты меня не отталкивала, пожалела меня. Чтобы ты поняла меня, поговорила со мной. О чём? Ну не считай меня таким быдлом. Я виноват только в том, что неловок: не отвлёк внимания, не заставил забыться – так, чтобы падение выглядело очаровательной нечаянностью. Нет, я сразу почти деловито полез под юбку. Я просто не знал никаких приёмов куртуазности. Знал лишь приёмы нашей дворовой шпаны. Из меня, как чёрт из коробочки, выскочил хам. Я его не заметил, а ты, увидав, оттолкнула – меня вместе с ним.

Страждущий русский просто обязан напиться. Это у нас почти ритуал, который впитывается с молоком матери, – как народная сказка. Согласно такому фольклорному представлению Илья на следующий день и поступил: раздобыл себе спирту, бесчинствовал, плакал, лез с объяснениями… И, наконец – удалился в пески вместе с раскладушкой и спальным мешком. Не уснул и встретился с этими Тремя. Они утешали его, сказали, что у него всё в порядке – так и должно быть. И всегда так же будет в порядке. Они ему будут во всём помогать, будут вести его. И следить за ним. Ну чем не семейная идиллия? Так родители ласково треплют ребёнка, разбившего нос, ничего, мол, до свадьбы всё заживёт.

РАНА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЗАТЯНУЛАСЬ, НО НОС ОСТАЛСЯ КРИВЫМ

В этой точке определились все мои отношения с миром. Я тогда ещё этого толком не понял, просто отметил как странность: вот случилось видение – допился. Наутро мне стало как-то легче, и вскоре уже я об этом забыл. Только гораздо позднее я понял, что в ту ночь в мою жизнь вступил рок, ибо потом много чего случилось…

Не будем об этом пока говорить. Отметим только, что, видимо, в этот период впервые заметным для Слепнева образом проклюнулась дурная изнанка его души. Ты впервые заметил и на всю жизнь запомнил то, что и раньше, вероятно, часто проделывал не замечая. Ход своей неудачливости. В дальнейшем ты всё время его повторял – но только уже почти что сознательно, после того, как смутно в себе разглядел роковую структуру и привязал её к Тройке. Ты в те дни протоптал дорожки позднейшим своим безрассудствам – тем, в которых живешь и сейчас, – и по ним стал ходить, поначалу и сам не ведая, что ходишь по тем же дорожкам. А потом их стал узнавать, замечать: вот – так уже было. Всё в тебе повторялось, и ты отмечал: вот опять…

Поначалу казалось, что дело касается только отношений с женщинами. Ведь ты, как нарочно, всегда выбираешь таких, которые тебя в пух и прах умучивают. Нетерпеливо провоцируешь их к тому, чтоб как можно быстрее уже начинали… С годами это всё прояснилось, отшлифовалось, стало прокручиваться быстрее, отчётливей – глубже стали тропинки, по которым ты ходишь… Оказалось – не в женщинах дело, но вся твоя жизнь плутает по этим тропинкам. Так и должно быть. Эти тропинки – характер твоих похождений по жизни, и он должен был проявиться во всём – и в выборе рода занятий, и в неудачной женитьбе, и в твоих нелепых попытках выбиться в люди.

Взрослея и всё более определяясь, ты и Тройку стал понимать в соответствии с тем, как сам жил. Это только вначале она была смутно-серым видением, а потом ты её себе постепенно прояснял – исходя из своего жизненного опыта неудачника. Ведь что нужно было тебе в ту пьяную ночь? Утешитель. И она утешала тебя и обещала вести тебя и следить за тобой – что, конечно, тебе в тот момент позарез было нужно. Тебе это нужно будет всегда. Явление Тройки было лишь только развязкой твоей влюблённости. В Тройке твоей воплотилась жажда утешения, которого ты не получил от той девушки. Вот сюжет: у тебя всё шло как по маслу, но ты сам себе всё испортил – тебя бес подтолкнул сглупить, а потом, окончательно всё разрушая, заставил пуститься тебя в ритуальное пьянство, в котором нет утешения, а только похмельный угар. Ты довёл всё до невозможности и в Тройке нашёл себе утешение. Но не реальное утешение, а воображаемое. Утешение явилось из области воображаемого.

ЭЛЕМЕНТЫ ДУХОВНОГО ОНАНИЗМА

Когда приключилась встреча в пустыне, твой характер явно себя показал. Впрочем, Тройка тогда ещё не была – твой характер. Не было нынешней ясности. Но уже тогда проявились некоторые твои характерные задатки. Например, приложившись мордой об стол, сказать: хорошо, что так вышло, а если б иначе – было бы хуже. Ну и Тройка! – вместо того, чтоб помочь тебе мирно утешиться с этой динамокрутящей бабёнкой, тебе объясняют, что на самом-то деле всё у тебя хорошо. Да разве же это не признак того, что Тройкой был собственно ты? – твоя бессознанка, которая тебя и толкнула к той женщине, и подставила ножку, и заставила пить, окончательно руша твои упования. Тройка сделала это, чтобы явиться к тебе, начать утешать и сулить: мы, мол, тебя не оставим и дальше так же будем вести, помогать тебе… В чём? Помогать доходить до последней черты и под локоть толкать, чтоб ты сделал ошибку? Чтоб, не дай бог, не сделал чего-нибудь неугодного вам? В этом вся ваша суть. И ты тоже весь в этом, Илюша. Ты вопишь: не хочу помочей, сам хочу, не намерен больше глупить. Ну давай… Шаг, другой – сам, без посторонней помощи, – но уже чувствуется неуверенность, ты скользишь и вот падаешь – с идиотской улыбочкой, означающей: так и должно было быть, я это предвидел. Нет, – предрешил! Тебе важно не сделать, что нужно, тебе важно упасть. Так и было в пустыне с той женщиной: нечто (Тройка) в тебе не хотело её, а хотело соплей, муки, пьяных эксцессов. Ибо жаждало тех утешений, которые ты же и дал сам себе. Хотел дать. Должен был дать. К этому дело и вёл.

Но я всегда находил в моей Тройке благую опору. Она всегда подсказывала мне как быть, когда надо было что-то решать, когда я не мог сам решиться… Я впадал в особое состояние, в котором открывалось мне особое пространство, где эти Трое обитают. Оно мне впервые открылось в пустыне… Впрочем, это неважно. Пусть даже их нет без меня. Допускаю. Но суть в том, что я помогаю им быть, а они – помогают мне…

ЭТО ПРОСТО ТЫ ПРОЕЦИРУЕШЬ В МИР СВОЙ ХАРАКТЕР

О тонкостях Илюшиного богословствования поговорим как-нибудь в другой раз, а сейчас надо только отметить, что наделить окружающий мир чертами своего характера – очень естественный ход бессознательной мысли. Ведь ощущать постоянно себя виноватым во всех своих неудачах – просто невыносимо. Невозможно. Да и неправильно. Вот почему в наших объяснениях Илюшиного поведения есть изрядная доля натяжки. Мы стараемся покрыть этими объяснениями всё многообразие проявлений человека и таким образом рвём в клочья материю его души. Расщепив поведение Ильи, мы заметили сгусточки смысла, но они слишком скользкие – выскальзывают из рук и теряются, перетекая друг в друга. Получается пшик.

ПОТОМУ ЧТО ЦЕЛОСТНЫЙ СМЫСЛ НЕ ВМЕЩАЕТСЯ В ОДНОМ ЧЕЛОВЕКЕ

Я бы даже сказал, что раскручивать так человека – безнравственно. Перед иным неуравновешенным выставь такое зеркало – он и сбрендит, пожалуй. Нет, всё-таки лучше, удобней, гуманней признать, что и действительно где-то вне нас существует какая-то сила, которая нас формирует, чего-то хочет от нас, борется с нами, нас обманывает, хитростью заставляет нас делать то, что ей угодно, а мы-то при этом всё думаем, что работаем ради целей, поставленных нами самими. Моросова искренне верит, что хочет Илюше помочь, а на деле ведёт лишь к тому, чтоб приложить его рылом об кассу. Она – необходимое условие Илюшиной неудачи. Илья хочет написать о том, что рыбка в аквариуме выживает, радуя глаз. А на деле он обнажает коренную установку нашего общества – всякий, кто занялся чем-нибудь нетривиальным, должен попасть под стеклянный колпак. Даша пытается вывести Илюшу из семейного кризиса и окончательно разваливает его семью. Не потому, что она такая стерва, что примеривает Илью на себя как возможного мужа – она этого вовсе не хочет, – просто такой уж характер. Все это – вещи, казалось бы независимые от Илюши, а, однако с ним накрепко связанные.

Илья в своём богоискательстве находит массу подобного рода закономерностей и приписывает их проявления действию какого-то бога. Если угодно – пожалуйста, но вообще, этот его бог есть скорее характер жизни его предков. Не отца и не деда как таковых. Речь идёт о той сущности, которая формировала (сама оставаясь в тени) характер отца, и деда, и самого Илюши. И Санькин характер теперь формирует. Речь идёт о некоем сигнале рода, идущем из поколения в поколение. О том, что Илье, собственно, не принадлежит. И Иван Лукичу не принадлежит. А принадлежит всем Слепневым. Это сами структуры их жизни, характер её, увиденный как-то Илюшей в пьяном полубреду.

А ТЕПЕРЬ СКОНСТРУИРУЕМ БОГА. БОГА ЛУКИ И БОГА ИВАНА

Иван Лукич должен был постоянно из грязи стремиться вверх, к лучшей жизни, – чтобы где-то почти что у цели устать, ощутить непреоборимый позыв отдохнуть. Утро вечера мудренее, а иначе ведь сделаешь что-то не так. И он засыпал на воображаемых лаврах, которые – вот они уже видны – во сне, – а, заснув, терял все, съезжал вниз, чтоб начать всё сначала. Он как бы видел опасность в удаче и бежал. И притом, всякий раз сизифнувшись, отец посыпал себе лысину пеплом и истекал мировою своей скорбью, греша на весь мир.

Казалось бы ясно, что этот убогий бог рода Слепневых просто не хочет позволить своим подопечным добраться до сладких плодов. Для этого он в Илюшином детстве внушал устами отца: Илюша, ты, эта… смотри, не залупайся, не лезь на рожон – то есть, смирись, мол, под давлением обстоятельств, а иначе – уже я найду управу тебе усмирить, будешь бедный… Такое стояние над душой с кремнем воспитания противоречит, конечно, простому животному счастью, на всё наплевав, веселиться на воле, и не способствует росту предприимчивости. Но это ещё полбеды. В том-то и фокус, что реконструируемый сейчас нами бог, терафим Илюшиного рода, ни в коем случае не является чистым запретом, но включает в себя также жажду (и даже суровый наказ) нарушить запрет, дабы всё же нести наказание. Это значит, что над душой у Слепневых стоит не просто формальная болванка запретов, но – живой, динамично ехидный бог-провокатор, который им шепчет, как некогда бабушка Ривка на ушко Саньке шептала: ах, смотрите, какой славный мальчик – всё делает, помогает, только смотри не разбей, не разбей, не раз-бей, бей, бей, бей… Вот сейчас… И Санька роняет селедочницу. Вдребезги! Ах гад ты такой. Она у меня с самой войны. И никто не разбил. А ты разбил. Тебе ничего в руки нельзя давать. Иди отсюда, подлец, видеть тебя не могу. И Санька уходит в слезах, слыша вслед себе хохот довольного бога. Он хотел быть хорошим, послушным, хотел, чтобы было как лучше. На том и попался – поддался гипнозу сирены, поющей о радостях бабушки, внучка губящей.

У ВЗРОСЛОГО ЭТОТ СИГНАЛ ПРЕОБРАЗУЕТСЯ В ВИДИМОСТЬ ДЕЛ

Вот и Илюша разбил свой газетный кораблик о бетонную стену редакторской повадки Саши Моросовой. Она ему в уши напела, что будет очень хорошо, если он напишет так-то и так… И он её понял – выловил между словами её затаённую мысль: написать так (и о том), что никак нельзя будет опубликовать. Нет, ну конечно – надо поднимать острые вопросы, но при этом надо быть поумней. То есть ясно понимать – что, как и для чего делается. А у тебя вместо ума какое-то автоматическое поведение, неконструктивная сопля из носу, себя позабывшее очертенелое стремление вперед, головою таранить бетонные стены. Ты же выбираешь такую стратегию, чтобы ни под каким видом не достигнуть цели, а только напортить себе и всем окружающим. Чтобы потом угрызаться и разводить руками: какой я дурак. При этом какие-то цели, конечно же, ставятся, но средства выбираются самые негодные – как будто специально такие, чтобы усесться в калошу фиаско.

В этом, однако, вся соль – убиваешь сразу двух зайцев: и запрет не преступил, и пытался его преступить, чем навлёк на себя наказание. Вроде и написал статейку, а как будто её не писал. Не напечатали, но зато уж как хорошо потерзался.

МОЙ БОГ – ТАНДЕМ ПАПЫ С СЕСТРИЧКОЙ

Илюша такой недотёпа потому, что в нём крепко сидит хитрый бес, состоящий во взаимодействии папы и Польки. Папа, как ветхий денми истукан, Илье говорит: не делай, иначе получишь у мене. А Полька: давай-ка попробуй – посмотрим, что выйдет. Ничего не выйдет уже потому, что не доделаешь до конца из уважения к папе. И вот тут-то получишь по морде от Польки – почему не разбил истукана? Ну как же, ведь папа… А вот тебе папа. Ну-ка давай… Илья замахивается на папу. Так, ну теперь ты окончательно попался – папа начинает наказывательную операцию в Илюшиных гландах: аллергия, ангина – все как обычно. Сестра тоже ещё, для порядка, добавляет по шее – чтоб знал…

Итак, у этого бога двойная функция. Во-первых, просто запрет. Но в какой-то момент нашей истории чистый запрет, видимо, перестал работать. Понадобилась, во-вторых, провокационная добавка: бог умер (или, по крайней мере, уснул) – теперь все позволено. А ну-ка вперед, делай дело – суетись, лезь из кожи, валяй дурака. Но нет, только делай вид, что делаешь, и не дай тебе бог сделать что-то реальное, то есть нарушить запрет… Ну а если всё же нарушишь – нарушь его сколько возможно глупей, беззаконней. Чтобы я мог сказать: ага, вот видите – он экстремист, он безумец, он ничего не уважает. На что нам ещё свидетели, когда он выступил против отцов, против наших наиважнейших достижений. Ему ничего нельзя доверять, он всё разрушает, ломает… Гадина ты такая, уходи…

И правда, Илья, ведь тебе ничего нельзя давать в руки. Ты так уж устроен – суетишься, спешишь. Хватаешься за всё, ничего до конца не доводишь, всё портишь. И тем самым воду льёшь на турбину предвечных отцов сталинизма. Потому что их любишь, потому что они тебя так воспитали, в угоду себе. Оставили в тебе кукушкину детку для защиты своих интересов. И вот ты уже причитаешь не хуже Мараты: я все делала, – в магазин сходила, молока купила, сейчас буду кашу варить. Ну, давай, заваривай кашу ритуально-знакового нытья на радость смеющимся мертвякам. Да не забудь позволить ей убежать через край. Наполни дом зловонным чадом вместо того, чтобы завтрак себе приготовить. Да, но я не собираюсь всё портить. Не хочу и не буду. Я во всём сам разберусь, всё пойму. Я же знаю себя. Знаю, как на меня действует Полька и отец во мне. И я понимаю, что к руке моей привязан электрический провод. Но зная это, я могу со своей внутренней гнилью бороться. С этой цензурой. И не болеть. Ведь достаточно знать причины, чтобы снять их, совсем уничтожить. Я человек – у меня есть достоинство. Сила поступать по-своему, а не барахтаться в этом потоке. Я не пойду у вас на поводу…

С КЕМ ТЫ СПОРИШЬ, НЕСЧАСТНЫЙ ИОВ?

В конце концов, скольких бы пядей там ни был во лбу человек, его скручивает по рукам и ногам смысловая стихия того общества, в котором он живёт. Пусть он борется с ней, что-то выдумывает, пытается воплощать головные схемы, вычитанные из иностранных книжек, – смысловая стихия, живущая в нём, в привычном его обиходе, незаметно для нас подменит все инородные смыслы своими родными. И ты, как Иаков во сне, задыхаешься в нервной неравной схватке с тем, кто внутри тебя и тобой двигает. Напрягаешься, пытаешься узнать его имя, силой вырвать – подмять под себя стихию тебя породившую. Узнаешь лишь то, что ты вовсе и не Иаков, благословенный создать новый мир, но – Израиль, богоборец, посмевший померяться силами с богом, хитро искусившим тебя. И за то, что поддался ты искушению победить в себе смысловую стихию отцов, ты охромел, лишился любимой жены, от тебя оторвали любимого сына, и тот новый мир, за который ты так бесполезно боролся, оказался разбитым в себе. И пошел брат на брата, и некому передать отцовскую власть. И дело жизни гниёт, как вода за плотиной.

Ну а если бы я не боролся тогда с богом? Как ты мог не бороться, когда та борьба – всего лишь момент в возведении тела плотины? Уже были осуществлены все подготовительные мероприятия – и хитрая покупка первородства, и афера с благословением, и побег от отца, и многое другое. Ты уже стал тем, с чем боролся, только хуже и злей – крутовыйней. Хромой чёрт, тебя корежат слепые инстинкты, вся чернуха народа – в тебе и прёт из тебя в виде диких маний, интриг, словоблудия. Все преследуют тебя, хотят дотянуться до шеи, дорваться, урвать кусок мяса. Не допущу! Не дамся! Вы все желаете моей гибели. Даже если и не желаете, открываете форточку над моей головой, когда я болею. Они меня убивают во сне, сами того не желая. У них злая природа, плохая наследственность, они ставят мне ножку, не позволяют добиться, чего я хочу, толкают под руку. Не позволю, не дамся!!! Ты мне жизнь только портишь со своими друзьями подругами. Это ваш гнилой род ополчился на нас…

Так безумец у пульта ядерных боеголовок трясётся в припадке. Нажимает какие-то кнопки, старается доказать свою правоту и, быть может, уже запустил смертоносный заряд. Ты успокойся, не надо расщеплять ядро своего сознания и сознания своих близких. Там, быть может, скрыты ужасные силы. Разве не таким же образом ты выпустил на свободу радиоактивного джина астартизма Фаины? ДАЛЕЕ: Глава одиннадцатая >>


Comments are closed.

Версия для печати