Обложка и эпиграф — здесь. Глава первая — здесь. Предыдущая глава — здесь.

Сегодня воскресенье – самый ужасный день, потому что все дома, и нельзя обойтись без скандала. Все к нему хорошо подготовлены. Налицо следующие объективные предпосылки. Илюше не заплатили гонорар – денег нет. Марата Абрамовна где-то вчера достала очень тухлую рыбу – пахнет страшно. Фаина не ночевала дома – значит, не выспалась, злая. И наконец, Санькина учительница вчера грозно вызвала родителей в школу – что-то будет. Такова декорация – вклад каждого в общее дело.

В экзотических развалинах какого-то старинного храма, изнутри, впрочем, напоминающих Илюшину комнату, пол затянуло песком. В одном углу намело даже целый барханчик. На нём сидит Илюша, поджав под себя правую ногу, и смотрит наружу. И я тоже гляжу в пустынную даль – туда, где дрожит в ослепляющем свете жёлтый среднеазиатский пейзаж. Там жар, а здесь, в тени стен, так прохладно. Мы медленно, чинно беседуем – о подвигах, о доблести, о славе, о страхе божием… Да-да, здесь именно надо копать. Под этой грудой песка лежат глиняные черепки застарелой простуды и кремневый тесак родовой добродетели… Я напоминаю Илюше о Тройке, когда-то явившейся ему в этих песках. Ну еще бы – я был тогда так непомерно влюблён. Просто нелепо – она меня оттолкнула. Подтолкнула к рождению Саньки, сведя через годы с Фаиной. Может быть, это был как раз бог моего отца? Бог отец, бог сын и бог внук… Ты не прав, – говорю я и вдруг исчезаю – странное ощущение растворения сахара в чашке воды… А вместо меня появилась Фаина, с которой Илюша как будто опять примирён, как бы влюблён в неё снова. Они говорят о том, что надо учить Саньку музыке. Это будет пустой тратой времени, – говорит Фаина. Вот именно, это будет пустой тратой денег, – говорит Илья. Они, собственно, говорят одно и то же, и как раз именно это их раздражает, поскольку смысл того, что они говорят, почему-то не связывается. Они недовольны друг другом. Начинается спор. Фаина шипит. Илья запускает руку в песок, который мы с ним должны были вместе копать, нащупывает твердое, достаёт два ребра, с удивлением смотрит на них – кости предков? – потом размахивается ими – хочет ударить Фаину… Но её уже нет. Где она, чёрт возьми? Илья чувствует себя милиционером, преследующим правонарушителя.

Если теперь приглядеться – развалины храма в пустыне окажутся стенами консерватории. По стенам портреты великих, на сцене артисты, в покойных креслах публика слушает музыку. Нарушителя трогать пока что нельзя, ибо он – дирижёр. И все же не терпится – Илюша встаёт со своего места и, сжимая в зубах милицейский свисток, крадётся на цыпочках по проходу. Преступник будто спиной уже чует приближающееся возмездие – он вдруг поворачивается лицом к публике, и – у него глаза кота Патрика. От удивления Илюша раскрывает рот, и милицейский свисток в наступившей вдруг гробовой тишине звучно падает на пол. Вы инструмент потеряли, товарищ, – говорит скромно Патрик, указывая дирижёрской палочкой на лежащий свисток. Илья наклоняется, поднимает… Зал взрывает овация: бис, браво, браво…

МАМА, ВЕДЬ ЭТО ОТРАВА, ТЫ ДУРА!

Фаина кричит на Марату Абрамовну, вздумавшую с утра варить из своей тухлой рыбы уху. Запах, конечно, такой, как наверно, бывает в аду. А Марата хоть бы что – можно и потерпеть ради великой цели. Мама, ты дура! – кричит в восторге Фаина, – почему ты делаешь то, что не надо, почему ты мне спать не даёшь, что ты нас травишь? Бессовестная, – отвечает спокойно Марата, – я деньги вчера потеряла в магазине – двадцать пять рублей. Что же мне теперь и еду не готовить? Фаина, не кричи на мать, нехорошо. Ну что ты с ней ругаешься? А супчик её надо побыстрей вылить в сортир, а то мы здесь задохнемся. Ишь душегубку устроила. Бессовестный, я делаю, делаю, кормлю тебя десять лет, все деньги на тебя трачу, а ты… Мама, заткнись. А ты что сюда вылез? Не видишь, что ли, что и без тебя здесь воняет?.. Неблагодарные, гадины…

СТОП. ЗДЕСЬ НАМЕЧЕНА ПРИНЦИПИАЛЬНАЯ СХЕМА

Иногда и невооружённым глазом можно заметить, что Марата Абрамовна чувствует себя как-то не так. Утро. Она ещё ни с кем не успела столкнуться, а уже ходит слегка причитает. Не с той ноги, видно, встала и теперь пребывает в бредовом экстазе. Вся дрожит – свою глупость форсирует, как самолёт мотор перед стартом, – хватается за все, нащупывает слабое место – сейчас буду кашу варить! – где-нибудь, да порвётся… Конечно порвётся, ведь все мы – и Фаина, и Санька, и я – мы все в таких случаях очень отзывчивы. Мы легко откликаемся на глубинную эту потребность Мараты в слезах. Стоит ей в таком состоянии даже просто спросить у нас что-нибудь, и мы уже, точно взведённые, отвечаем ей раздражённо. Ибо привыкли к тому, например, что ей надо будет сто раз объяснять одно и то же. Она будет не понимать до тех пор, пока не раскалит тебя добела, не растопит мозгов… Хватит, Марата! Бессовестный, вот видишь – ты на меня кричишь. Потому что вы дура!! Не дура. Ну так поймите, что дважды два будет… Ничего подобного.

Она как специально глупеет, чтобы меня завести, и лезет со своими вопросами (о том, почему нет колбасы в магазине), пока не найдет достаточный повод расплакаться. И у меня от многолетних её провокаций развился условный рефлекс: только заслышу Маратин вопрос, заданный с внутренним хныком, так уже закипело, забулькало что-то внутри, уже ангажирован, вздернут, поймался. Трудно себя контролировать. Забываешься каждый раз, а как опомнишься – поздно – уже подключилась Фаина, мы уже с ней сцепились. Собственно ради Фаины все и делается – чтобы нас с ней стравить. А далее остаётся только искусственно поддерживать процесс – плакать, бить себя в грудь… Бессовестные…

И ЕВХАРИСТИЯ, КАК ВЕЧНЫЙ ПОЛДЕНЬ, ДЛИТСЯ…

А точней, это длится полночь – та полночь, когда за Абрамом Оргианером пришли. Стук в дверь. Напористый стук людей власть имущих – имеющих право… Их прихода давно уже ждали, но – тем сильнее их стук полоснул воспаленные нервы. Открывали, от спешки запутавшись в дверной цепочке… Вошли трое корректных товарищей, предъявили ордер на обыск и сразу же – к делу. Работали с методичной сосредоточенностью на лицах. Тщательно рылись повсюду. Пересмотрели каждый листочек. Марата сидела на сундуке и кутала в одеяло голые руки, покрытые гусиной кожей. Она часто вздрагивала. Через три часа обыска она уже не смогла удерживать всхлипов и постепенно дошла до сухих утробных рыданий. Пойди выйди, – сказал дед Абрам, – тебе надо и умыться, и всё сделать. Оставаться на месте! Марата осталась и ещё часа два смотрела этот яркий спектакль, достойный лучших режиссёров советского театра. Её била частая дрожь. Наконец, отложив себе кипу бумаг, товарищи, производившие обыск, собрались уходить. Я только подумала, что всё вполне уже кончилось, но оказалось – нет, ничего общего. Они показали ордер на арест и велели папе одеться. Я не могла спокойно отнестись к этому… Упала в обморок, а когда пришла в себя, папа был одет, но выглядел бодро. Как будто он уже чувствовал себя победителем над этими людьми. У меня совершенно на душе отлегло, и я расплакалась.

В ЭТИХ СЛЕЗАХ СЛЫШНА ПРЕДАННОСТЬ ДЕЛУ ОТЦА

Их блаженная музыка – компенсация бедной Марате за муки. Всё, что осталось ей после того, как папу её посадили… Ничего не за дело его посадили, а потому, что он был такой чистый, такой честный, каких тогда уже мало осталось. Он как раз был настолько преданный делу, что не мог быть ни в чём виноват. Его хотели ликвидировать, потому что он был сама чистота.

Да, он был чист, как опреснок кошерной мацы, как пасхальный ягнёнок, смирно лежащий под длинным ножом мясника. Эту жирную жертву голодному богу, пришедшему к власти, принёс исполнительный жрец сталинизма, дабы кровью скрепить свою власть. По-человечески это несправедливо, но раз дело идёт о построении мира с новым богом в основе, приходится абстрагироваться от всякого гуманизма. Мир должен быть и устойчив, и крепок, а одними благими пожеланиями сделать его таковым не удастся. Нужно построить такой механизм, который бы сам – и даже без подталкивающего напоминания властей – в каждой душе автоматически сохранял, возобновлял и поддерживал этот наш новый мир. Нужно устроить что-то вроде богослужения – заведенных поминок важнейших событий из прошлого, постоянной проверки основ, молитвенного возобновления истин веры. Нужно, чтоб я каждый раз заново переживал первоначальный стресс, создавший мой мир. Нужно обильным пролитием крови внедрить этот стресс в саму кровь поколений.

И вот Марата, беззаветная атеистка по убеждениям, ежедневно кадит этим новым богам, забравшим Абрама Оргианера в свою преисподнюю. Она репродуцирует стрессовую ситуацию той ночи тридцать седьмого года, чтобы снова самой испытать и заставить других ощутить те щемящие чувства. Проверить, живы ли они? Живы! – мир зол, зайн фар дайн гарц, – как сказано в дарственной надписи на «Книге для родителей». – Прими доченька и племянница наш скромный подарок в знак величайшей любви и преданности. Будь счастлива со своей будущей семьёй.

После того, как отца посадили, Марата всю жизнь видела одну только несправедливость. Она каждый день всю жизнь утверждалась в том, что люди жестоки. И приучалась держать глаза в постоянных слезах. Чувство своей правоты у Мараты слилось со слезами, растворилось в слезах. Для неё слезы стали потребностью, пищей и постепенно дошло до того, что она обучилась особым приёмам вызывать в себе слёзы искусственно – чтобы ощутить вкус правоты. Хнычет с утра и правильно делает – обязательно кончится тем, что её оскорбишь. Оскорбишь уже тем, что станешь доказывать ей, что скорбь её неуместна. Своей бесчувственностью утвердишь правоту её слез. Короче: причина и следствие для неё поменялись местами – только пролив беспричинные слёзы, Марата вспоминает, что люди жестоки, несправедливы, неблагодарны и гадины. Но ведь слёзы эти надо ещё оправдать хоть чем-то реальным, мотивировать их. На худой конец, – задним числом. И вот, захныкав, она начинает искать, нарываться, чтоб с ней были грубы. Что ж, мы, конечно, идём ей навстречу, предлагаем ей грубость. То есть участвуем в богослужении, воспроизводим ей тень ощущений той страшной ночи… Вы фашисты, гады, не буду я с вами жить! – наконец раскричится Марата… Так сталинизм с его атмосферой удушья хранит первозданную свежесть в недрах нашей семьи. Особенно восприимчив к этому кошмару Санька – он мучает Марату больше, чем все, тренирует в себе садиста, а Марата себя ему для этих тренировок самозабвенно подставляет. Но с другой стороны: когда на него посильнее надавишь, изругаешь его, он ведёт себя, как оскорблённая Марата, и это ужасно – тоже тупеет, хнычет, говорит её словами: нельзя даже домой приходить, все меня мучают…

ВЧЕРА ВСЁ НАЧАЛОСЬ ИЗ-ЗА САНЬКИ

Учительница прислала записочку, что он вовсе отбился от рук: «Посмотрите в дневник – одни двойки. И очень плохо себя ведёт: сточил напильником Ленина с октябрятской звёздочки, подвесил её на цепочку и такое панковое украшение обменял на фотографии каких-то буржуазных певцов. Это что же такое? Индивидуальная трудовая деятельность? Свободная торговля? Нет, это дело уже серьёзное, политическое. Подпольный кооператив. Не рано ли? Смотрите, мы так упустим парня…»

Поговори с ним построже, – сказала Фаина, – он совсем распустился от рук. Я с ним уже не могу – меня совершенно не слушает. Бабушке всё время грубит. Ты им должен заняться… Илюша сразу подумал, что всё это вот (насчёт того, что Санькой надо заняться), говорится Фаиной скорее как провокация, а вовсе не для того, чтоб Илья действительно взялся за его воспитание. Известное дело – хотят из меня пугало для Саньки сделать, сурового отца, палача-лупцевателя. У них как чуть что – сразу: папе скажу… Просто надеются, что я сейчас заведусь. И он уже меня боится…

Правильно. Потому что ты сразу нудить начинаешь: мол, это самое… хватит смотреть телевизор. Или ещё лучше: неужели ты не понимаешь, как это вредно? И заключение: займись чем-нибудь… почитай, что ли… А Санька не хочет читать. Он, видно, ждёт твоих новых разъяснений насчёт вреда телевизора. Ещё более нудных твоих: так ты будешь читать или нет? Тупое молчание. Будешь? Не знает. А ну иди читай, разгильдяй такой, …Дальше, дело известное: Санька громко заплачет, рыданиями своими подзывая Фаину. Она войдёт недовольная: почему вы мне жить (или спать) не даёте? Илья, ты разве не понимаешь, что так отбиваешь ему всякую охоту читать? Точно так же и меня мама заставляла читать, а я всё делала наоборот…

Стоп, не надо Фаины, не надо ловиться на этого червячка, надо взять себя в руки. Не слушать хитрых слов с дальним прицелом скандала, – что, мол, только ты и имеешь на него влияние… Ну да, это, может, и так, когда ты обращаешься с ним по-человечески. Он и правда тебе благодарен, когда ты все ему терпеливо объяснишь, а не отсылаешь куда-то вообще, почитать что-нибудь… Когда ему объяснишь, он всё знает: в школу пойдёт – пятёрку получит.

НО ЕСЛИ ВСТРЯНЕТ СЕМЕЙНЫЙ БЕС, ВСЁ БУДЕТ ИНАЧЕ

Насчёт индивидуальной трудовой деятельности с октябрятскими звёздочками – Илья на примере разных родственников очень доступно Саньке объяснил, чем это кончается. Потом полистал дневник – действительно одни двойки. Постарался себя удержать от недовольных отцовских брюзжаний – ладно, давай посмотрим, что тебе здесь непонятно. Засел с Санькой за математику. Все проработали – хорошо, теперь реши-ка вот эти примеры. Санька с лёгкой душой начинает – когда получается, что ж не решить? Илья посмотрел – всё правильно, продолжай в том же духе. И вышел… Но через короткое время в комнату к Саньке заглянула Фаина. Молча села – чтобы просто следить, мол, за ним… И тут полезли сплошные ошибки. Все примеры после её прихода – с ошибками. Как черту подвела. Илья посмотрел, ужаснулся: да что с тобой, Сань? Ведь это же точно так же делается, как предыдущие. Санька, потупясь, теребит тетрадь, и глаза на мокром месте. Ты слышишь меня? Что за чёрт – почему так бывает, что после моих объяснений он всё знает, но стоит ему чуть-чуть пообщаться с мамой или же бабушкой – и это конец? Он уже и напишет с ошибками, и задачу не может решить. Я не понимаю, в чём дело – какая-то чёрная магия. Впрочем, какая там магия, если в ответ на твою похвалу – молодец, всё знает! – бабушка преспокойно отвечает: ничего, мы сейчас погуляем немного – всё забудет. И мерзко смеётся: хе-хе.

Ну так, Сань, отвечай – что случилось? Фаина сидит напряглась – ожидает, что дальше?.. Илья ей тихонько: прошу тебя, выйди – ты же видишь, что делается. Не мешай нам, дай ему развернуться. Ты бы лучше поставила воду сварить вермишель. А она: да что ж ты, скотина, мне жизнь отравляешь? Не буду я ничего ставить, не хочу никакой вермишели…

– Ну, ладно, не надо, – уйди только, не мешай.

– А что ты всё время меня гонишь? Что ты орёшь? Ты понимаешь ли, что мне надоели твои придирки? Тебя же никто не трогает. Это у тебя мания, психоз, что все тебе мешают, что все настроены против тебя. Тебе надо в психушку ложиться…

ТЫ ОДНИМ СВОИМ ПРИСУТСТВИЕМ ПИТАЕШЬ РОДОВУЮ ГИДРУ ДУРИ

Единственно только – изолировать от них ребёнка. Или, что ли, самому уйти? Ибо тут, чем больше рубишь голов, тем больше их вырастает. Просишь и умоляешь – не делать того и того, но чем больше просишь, тем больше все делается наоборот. Вы же учите Саньку, как надо себя вести, чтобы вам понравиться. А вам нравится чёрт знает что. Ну вот – что вы всполошились?.. Марата Абрамовна, вы слышите меня? Совсем невменяема. Вам ведь нравится, что он плохо учится, всё ломает, смотрит весь день телевизор… Так поймите, что он делает это для вас – чтобы вы могли покудахтать.

– Глупости. Мне это не нравится.

– А не нравится, так прикусите язык, чтоб неслышно было вашего воя.

– Вечно он делает не то, что нужно, гадина.

– Потому что вы его к этому призываете. Все время вдалбливаете, что он должен делать не то, что нужно. Вы ему жизнь калечите. Успокойтесь, лучше молчите.

– Не могу молчать. Когда он вечно вытаскивает не то, что нужно.

– Да заткнитесь же…

– Не заткнусь. Ты тоже всегда делаешь не то, что нужно. Он в тебя весь, бессовестный…

ТАК БЫВАЕТ ОБЫЧНО, НО И СЕГОДНЯ…

Марата Абрамовна уже тут как тут – только услышала первые нотки занявшегося скандала, прибежала спешно, чтобы его поддержать, приготовилась дуть на тлеющий огонёк:

– Только не драться мне здесь при ребенке, бессовестные…

– Вы что очумели совсем, что ли? Вас что – в одно место петух, эта, жареный клюнул?

Да нет, это просто Марата подсказывает тебе по какому пути нынче пустить вашу драму. Она ведь суфлёр у вас.

– Бессовестный, ты мне…

– Мама, не разговаривай с ним. Я не могу слышать, как вы собачитесь. Иди в свою комнату и не выходи. Ты не можешь, чтобы не встрясть между нами. Уйди, я не могу слышать твой голос.

– Гадины, все вам делаешь, а вы только… обзываетесь. Я уеду от вас.

НО УЕДЕТ, КОНЕЧНО, НЕ МАТЬ, А ФАИНА

Дело в том, что Илюша себя как-то очень странно повел: вместо того, чтоб ввязаться в скандал, он повернулся и ушел в свою комнату. У Мараты аж лицо перекосилось, а Фаина, оставшись без спаринг-партнера, весь пыл своей страсти направила в мать. О, как они друг на друга орали! Причём, в этом крике чувствовалось трепетное ожидание – когда же Илья-то явится примирять их? Между криками он слышал напряжённые паузы: не идёт ли? Да нет, не идёт. Отсиживается, гадство… Совсем какой-то плохой стал. Фаина слегка озадачена: что это с ним? Не заболел ли? А вслух: мама, ты дура… Бессовестные-бу-бу-бу-бу…

Фаина уже сорвала себе голос в тщетных призывах к Илюше вмешаться. А он тих, как мышь. Нет, так не интересно – быстренько собралась и уехала черт-те куда. Злая, неудовлетворенная…

Через несколько часов звонит – такая нежная, заботливая: ну что, Санечка, сделал уроки? Не задали? Воскресенье завтра? Ну да, я забыла. А папа что делает там? Читает? Ну хорошо. Я хотела к Свете поехать, но купила вот тесто по дороге… Вы там сделайте фарш. Я через час буду – пироги будем печь. Хорошо? Отлично – Санька с Илюшей наделали фарша, готовятся. У мамы улучшилось настроение – Санька просто в восторге: сейчас приедет, и будем печь пирожки.

Но проходит час, другой, третий… Фаины – ни слуху, ни духу. Саньке давно пора спать, но он ни в какую: я буду ждать маму, она обещала. Но, не дождавшись, он засыпает, одетый, у телевизора. Илья тоже ждёт: почему же она не позвонила хотя бы? В полвторого ночи на улице крики. Выбегает, запыхавшись… Нет, просто молодежь развлекается. Ладно, спать надо.

Это было вчера, а сегодня утром Фаина явилась довольно рано и невыспавшаяся. Встревоженный Санька как раз обзванивал материных подруг. Мам, ну что же ты? Где ты была, ты же обещала?.. Захныкал. Ой, а я и забыла, что обещала вам скоро вернуться, я думала, что сказала вам, будто к Свете поеду… И тут внимание её отвлекает запах Маратиного варева – уха из тухлятины – начинается крик, разбудивший Илюшу:

мама, ведь это отрава, ты дура…

ВЕРНЁМСЯ К НАЧАЛУ НАСТОЯЩЕЙ ГЛАВЫ

Итак, на крик: «и без тебя здесь воняет», – Илюша открывает уже рот, чтоб ответить… Но нет, надо как-то держаться. Повернулся, сглотнул слюну ненависти и пошёл по коридору в свою комнату одеваться. По дороге вспомнил последнее впечатление своего сна: от шума овации зала все волоски на теле становятся дыбом, я наклоняюсь, чтобы поднять… Тут Илья ощутил в руке что-то твердое – боже мой, это что? Неужели упавший свисток? Нет, это Илюша крепко зажал в кулаке свой нательный крестик. Вот так и ходил на кухню разбираться, в чём дело, инстинктивно сжимая крестик рукой. Ходил, как во сне, и только сейчас наконец-то проснулся и вспомнил свой сон. Вспомнил и то, что случилось вчера. Нет, надо скрепиться, сжать зубы, не отвечать ей. Бесу, который сидит в ней. Это бес. И во мне сидит бес. Он живет в нашем доме, он нас всех искушает…

Оставив свой крестик в покое, Илья стал одеваться. Слышатся взвизгивающие интонации Маратиных жалоб: как же так, вы не будете есть, когда я… Надо сегодня держаться от них подальше, не выходить из своей комнаты. В этот момент Илья подошёл к столу и увидел, что том «Войны и мира», который он вчера, как обычно, читал перед сном… весь записан котом. Чёрт возьми, ещё этого мне не хватало. Да вы что, мне специально?..

Похоже, что кот у них – нечто вроде хранителя домашнего очага. Именно в нём воплощён домашний дух – домовой, который теперь уже окончательно спятил и бессовестно гадит повсюду. И ведь не прогонишь его – сидит себе смотрит влюбленным глазом и сладострастно орет. Такие умные глаза – всепонимающие, огромные. Одним словом – кошачьи.

В ПАТРИКЕ СГУСТИЛСЯ ВЕСЬ МРАК ИХ СЕМЬИ

Спит на груди у Мараты. Она говорит: кот – это ласковое животное, которое мурлычет и общается с человеком. Иначе, зачем же коты? У них отношения нежных любовников – если Патрик провёл где-то ночь не с Маратой, та начинает день с патетической позы: плачет, и слезы её отдают кошачьей мочой… Нагадивший Патрик, когда наступает минута расплаты, мчится бегом в туалет. Потому что отлично усвоил Илюшину теорию: нельзя наказывать животное в том месте, к которому надо его приучить. Туалет единственный угол, где кот в безопасности. Так преступники всех времен и народов прибегали к алтарю, чтобы спастись. Переждав грозу вблизи унитаза, Патрик делает вылазку и писает где-нибудь – например, как сегодня, на столе у Илюши. Возможно, это даже в знак любви и некоторой благодарности – ведь именно Илья подобрал несчастного кота на улице, возился с ним, лечил от ушного клеща, выхаживал…

Но потом Фаина решила заняться дрессурой. Коронный номер – запредельно низким, утробно волнительным голосом она распевает: мой кии-сонька, ну мой хороший Патрии-сонька, ну покажи, покажи пу-ублике пу-узико… И зверь как подкошенный валится на бок, не будучи в силах уже выносить изматывающих интонаций нечеловечьих глубин её голоса – пу-узико пу-ублике… Патрик трется башкою об пол, мявкает и, сладко изворачиваясь, перекатывается несколько раз через спину, демонстрируя белое брюхо. А потом поднимается, нервно подрагивая запачканной спиной, и возбужденный донельзя, отправляется писать куда ни попадя, как выражается Илюшин отец.

Увидав подмоченного Толстого, Илья возмутился ужасно – с прыгающим сердцем, дрожащими губами, почти потерявши дар речи, он взял пропитанную кошачьей мочой книгу и пошел на кухню выяснять отношения. Он забыл обо всех своих благих намерениях не связываться.

ОН ПОЧЕМУ-ТО РЕШИЛ, ЧТО ФАИНА ОПЯТЬ ДРЕССИРУЕТ КОТА

– Посмотри, что ваш кот мне наделал, Фаин… Да что ж, это самое, ты делаешь-то?.. Опять! Ну неужели нельзя оставить кота в покое? Это всё ты. С Маратой он когда спит, хоть не возбуждается так… А ты… смотри, что получается…

– Что ты мне кошачье ссаньё в нос суешь?

– Но ведь это же он от тебя. Он от твоего голоса с ума сходит.

– Послушай, заткнись. Ты только повода ищешь, чтобы ко мне прицепиться. Что ты мешаешь мне жить?

– Потому что ты живешь только для себя.

– А неужели я должна – для тебя?

– Ну как тебе не стыдно? Нет, ты только подумай: ребенок утром встает и начинает тебя разыскивать неизвестно где по подругам. Он ведь так ждал тебя. Это же просто подло по отношению нему. Ладно там я, но он-то что о тебе подумает? Ведь в нем все это откладывается.

И он все запоминает. Ты понимаешь, что это тебе обвинитель растет? а еще страшнее – палач. Ведь он будет с тобой обращаться еще похлестче, чем даже ты с твоей мамой.

– Я не могу больше голос твой слышать. Что ты меня гнобишь. Что ты гнобишь мою маму? Как будто это мы своим котом тебе ссым на книги. Это ты сам… это твой кот, твой…

– Опомнись, Фаин…

– Ну что ты смотришь на меня – всем недоволен, визжишь? Да тебя здесь давно уже никто не переносит – ни я, ни мама, ни кот. Тебя только боятся. Боятся твоих раздражений и крика. А кот тебе мстит. И правильно делает. И я буду – тоже…

– Да за что? Боже мой, за то, что я из Саньки человека сделать пытаюсь? Я и живу-то с тобой только ради него. Потому что – чему могут научить и как воспитать такие слизни, как ты с твоей мамой? А то б я давно ушел к какой-нибудь поумней, покрасивей, помоложе…

– И уходи, уходи, ищи себе, гад! Господи, сделай так, чтоб он исчез отсюда! Я его ненавижу, он урод. Урод, верблюд проклятый. Ненавижу! Лимитчик проклятый, он на моих костях получил себе Москву. Вышли его из Москвы, я прошу тебя, Господи, сделай так, чтобы он исчез отсюда куда-нибудь навсегда. Ну что тебе стоит… Чтобы его никогда здесь не было.

ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН ВСЁ ЭТО ВЫНОСИТЬ?

А раз так, значит нужно просто уйти. За какие такие грехи, в конце концов, я все это терплю? Уйду, и всем будет только лучше от этого. И никто не будет мне говорить «надоело, заткнись» за правду. Потому что не будет такой ужасающей правды. С какой стати я должен возиться с ней – старой, глупой, больной, разлагающейся духовно. И это духовное разложение – ещё только признак того, что она вот-вот начнёт разлагаться физически. У неё же климакс уже наступает – вот она и бегает по подружкам и Бубликам.

– Ты орешь на нас с Санькой и бросаешь нас потому, что у тебя наступает духовная смерть.

– Что ты обо мне знаешь, скотина?

– А что тут знать? Ты думаешь, что разговоры со Светой и с Бубликом о духе христианства и Алле Пугачевой – это всё, что нужно человеку для жизни? А ребёнок? Ты думаешь, можно с ним полчаса поговорить елейным голоском, и всё?

– Слушай, заткнись, заткнись, или я тебя…

– Ага, это всё же тебя задевает. Всё, замолкаю. Я сказал правду, и это…

– Ты скотина. Это только в последнее время я себя так веду, а до этого я всё делала, делала…

– А теперь у тебя наступает духовный климакс.

– Гадина, да ты вспомни, сколько раз ты мне изменял и что ты сделал со мной за все эти годы. Это ты во всем виноват. Ты, ты один… Ты насрал на нас, насрал. Вот так вот – показывает – сел на корточки и насрал, напердел, нагадил на нас, на свое прошлое, на свою любовь. На все хорошее, что у нас было… Ну почему ты так спокоен, почему? Не зевай, когда я с тобой говорю. Не сри на меня.

НА ПУТЯХ РАДИКАЛЬНОЙ РЕФОРМЫ

Удивительно, но Илья и правда слушал всё это спокойно и даже зевнул. Не нарочито зевнул, а как-то ему вдруг стало всё безразлично… Эти её крики – одно актерство. Он почувствовал вдруг в себе силу, какую-то несомненную правоту. И Фаина в нём нечто почуяла, но – нет, не взбесилась, а удивилась и даже слегка испугалась, сбавила тон… И тут-то Илья объявил, что уходит. Не так, как, бывало, в последнее время, когда он говорил это ей – лишь бы что-то сказать. Но очень энергично объявил, с большой верой. Хотя, в общем-то, даже неожиданно для себя. Как будто кто-то вместо него это сказал: знаешь, я решил всё это прекратить, хватит. Выпалил, а потом уже только подумал, что уйдет просто к Дарье.

Надо уйти, нечего мне больше цепляться за них. Всё равно ничего не поправить – она же не признает нормальных человеческих отношений, она не может жить без скандала. Я вчера не позволил себя повязать, так она изыскала лазейку – обещала прийти, а сама где-то шлялась. Это чтобы поймать меня. И я снова поймался. Это метод – она ослабляет поводья, чтобы как можно сильнее ударить, когда я забудусь. Позабыла прийти ночевать – вот ведь какая шальная нечаянность. Но всякая нечаянность, окрепнув в количестве, переходит в новое качество – нарочитость.

ОНИ ЭТОГО НЕ ЗНАЮТ, НО ОНИ ЭТО ДЕЛАЮТ

Разве можно нечаянно постоянно варить несъедобную пищу? Или давать ежедневно кашке бежать через край? Или по странной забывчивости открывать втихаря ночью фортку над потной больной головой? Тут нет сомнений – это удар, направленный против тебя. Все нарочито делается против тебя. И давно уже делается – всю жизнь. Но почему? Неужели лишь потому, что я не исполнил надежд включиться в их социум, построенный по чертежам давно умерших предков? Может, сам дед Абрам наказывает меня за моё нежелание жить в казарме барачного типа, заложенной им? Наказывает головой и руками своих дочерей. Они, как только заметят, что я трепыхаюсь, так сразу и начинают убивать. И я уже автоматически начинаю дергаться – стремлюсь стать полноценным членом их общества. Только не получается, они ещё больше ярятся. Надо уйти…

Почуяв, что это не понт, что Илюша её не пугает, а на самом деле совсем собрался уходить, Фаина вдруг впала в то уже почти позабытое ею состояние, какое бывало у неё, когда она Илюшу любила. Она поверила в его уход, и в ней вспыхнули прежние страсти – ещё тех лет, когда Илья мог в любое мгновенье собраться и, плюнув на всё, отправиться куда глаза глядят. Но она ещё ничего не сказала, когда Илья, повернувшись, вдруг увидел растерянно беспомощные её глаза, наполненные болью немого вопроса: неужели ты и вправду меня не любишь? И он готов был броситься к ней, но сдержался – потому что подумал, что это только мгновенное чувство, которое скоро пройдёт. Она просто хочет расслабить меня, чтоб потом в очередной раз подмять. На жалость бьёт. Нет, это надо пройти, как кошмар, – отбросить, проснуться.

ОЧЕНЬ ТЯЖКИЙ ПРОЦЕСС – ЛИШАТЬСЯ ВСЕГО

Как ты можешь, Илья, растоптать всё, что было у нас, свои лучшие годы?! На всё плюнуть и уйти к другой. А лучше меня всё равно не найдёшь, лучше меня не будет. Не будет, Илья, пойми это. Мы ведь тебе родные, пойми, – и я, и мама. Как бы ты с нами ни ссорился! И ты всё хочешь растоптать. А как же Санька? Санька без тебя погибнет. Ведь только ты имеешь на него влияние. Больше никто. Ну не уходи, Илья. Ты не сможешь без нас, ты погибнешь. Не уходи. Ведь у тебя всё есть. А там тебе всё придётся приобретать заново. Здесь у тебя своя комната. Никто тебе не мешает – запрись и делай, что хочешь. Работать тебя никто не заставляет – деньги приносить – мы привыкли…

Старая песня – такие разговоры Фаина уже когда-то с Илюшей вела. Такими разговорами она и довела его до гиперборейства волевого администрирования в собственном доме. А потом, когда он обчванился от безнаказанности, оброс жирком душевной лени, он превратился для Файки в свинью и истерика. Накатались дурные дорожки скандалов, наработались ходы: нужно утилизировать порцию застоявшейся энергии – сразу с мамой затравочная перебранка, и вот уже Илья вылезает из своего хлева, начинает их сперва примирять, а потом и сам неприметно включается. И всем сразу ясно, что он и истерик, и деспот.

ЦИРЦЕЕ НУЖЕН ИСТОЧНИК ДЕШЕВОЙ ИСТЕРИКИ

Этакое удобство жалко терять. Такого ещё поискать надо будет. А потом ещё подготовить – довести до ума, чтобы напоминал он дядю Прошку, который в Файкином детстве бесился пьяный чумной, когда его в дом не пускали, швырял камни в окна, орал, что он их провоцировать будет (свою дочь и жену), что он им покажет, он их посадит – проклятые выродки, морды жидовские, космополиты народа. Вам место там, где ваш подпольщик сидел, на Колыме. Поняли меня? Я вам устрою.

Конечно же, было б прекрасно, если б Илья мог устроить Фаине поминки по этим магически сладостным дням. Незабываемо – ощущение детского ужаса перед грозным взыскующим папкой! Илья так не может, он слишком уж мягок – так себе, рефлексун. Иногда покричит, а потом угрызается. И не пьёт ведь почти, ну а если нальётся, становится добр и лезет с нежностями. Окон не бьёт, посадить не грозится. Нет, конечно, он тоже своего рода пьяница, тоже сидит иногда по неделям мрачный и злой – что-то запоем читает и пишет. Тут к нему лучше не лезть – разорётся: вы мне мешаете! Вот за это, пожалуй, его все и ценят, ибо тут можно добыть из него истеричные нотки, извлечь питательный соус скандала. Иногда даже по морде схлопотать – что уже, знаете ли, верх всех упований.

Как прекрасно потом обсуждать его деспотизм с подругами – показывать им синяки, выслушивать их наставления… А ты следующий раз, когда он разорётся, набери при нём какой-нибудь номер и поговори как будто с любовником. Что он скажет на это? Небось весь взовьётся. А если ещё, паче чаяния, по морде приложит – сразу вызывай скорую. Пусть приедут тебя освидетельствуют, и тогда уж ты сможешь этой справкой его утереть. Что хочешь можешь с ним сделать. Выслать его из Москвы, пойти с ней в редакцию – пусть узнают, кому доверяют писать о человеческом факторе. Жаль, он в партии не состоит, а то б ещё можно в партком… Но не бойся, найдётся управа.

Что, Фаин, скажешь, этого не было? Скажешь, я это придумал? Ты несёшь в дом чёрт знает какие отношения забулдыг, а я это должен всё жрать да ещё не давиться? За кого ж ты меня принимаешь? Что ты со мной делаешь? Ты что? Теперь-то ты, конечно, нежна и сю-сю… Санька без меня жить не может… А потом опять снова? Нет, ни в коем случае – меня на этой мякине не проведёшь. Было всё это уже. Сто раз. Всё, назад пути нет – что бы она там ни сулила, что бы ни обещала. (Потому что она меня сейчас успокоит, разнежит – как вчера, – а потом ещё что-то придумает, чтоб побольнее задеть). Нет, Фаина, нет, я всё решил.

И ТОГДА ОНА ПРИБЕГАЕТ К ПОСЛЕДНЕМУ СРЕДСТВУ

Гад, ты нас высосал всех и теперь бежишь!? На наших костях хочешь построить своё счастье? Катись! Тебя здесь все ненавидят, боятся. Паук, паразит – нет человека, который бы тебя любил. Если ты разведёшься со мной, я тебя всё равно прокляну, и ты через два года подохнешь. В корчах! Живого места на тебе не будет – всё сгниёт. Это я тебе гарантирую. Ты меня знаешь. Прокляну тебя, гад, прокляну – не жить тебе. Я тебе всё припомню – слёзы, синяки, аборты. Ты мне ответишь за каждую подлость, за все рассчитаешься…

И она вдруг самым естественным и неподдельным образом бухнулась в обморок. ДАЛЕЕ: Глава двенадцатая >>


Comments are closed.

Версия для печати