Обложка и эпиграф — здесь. Глава первая — здесь. Предыдущая глава — здесь.

Илья окончательно прекратил своё сотрудничество в редакциях, но Саша Моросова всё не унимается, не может в это поверить. Предлагает ему написать и о том, и о том – смотри, как смело сейчас гласность развивается. А Илье не до гласности – он всё не может никак разобраться с Фаиной, которая серьёзно вдруг заболела. И он хочет, наконец, прояснить свои отношения с Дарьей. Вообще, есть впечатление, что он-таки здорово перестроился.

Да я лучше эту машинку в реке утоплю и все пальцы себе на руках переломаю, чем стану для них ещё что-то писать. Не хочу… Эта ещё здесь суетится, пристаёт – всё учит, как надо писать и что.

Илюше её советы – что называется: пришей кобыле хвост. Он больше не хочет ничего, оставьте его, не до вас. Ушёл в подполье, зарылся в песок. Избегает её, так Саша придумала мне звонить – чтобы я советовал Илье продолжать. Вы не читали его статью про…? Прочтите обязательно, это замечательно, вам будет полезно. (Это мне-то!) Ещё немного, и ему не надо будет искать никакую другую работу. Есть знакомства, связи – мы его устроим. Чего уж лучше. Пусть только напишет обещанную статью о … Экий девичий переполох! Такое впечатление, что советская пресса жить без Ильи не может.

ТЫ Б ЗАГЛЯНУЛ К НЕЙ, ИЛЬЯ. НЕХОРОШО КАК-ТО…

Моросова вышла из больницы, пугая людей бледно-бурым ликом матери сырой земли в неурожайные годы. Илья так и обмер: это ж я виноват – боже, как неудобно. И он постарался по-черепашьи вобрать свою голову в плечи. А что ему ещё оставалось? Ведь после того, как он узнал об этом «уходящем ребёнке», он даже думать о Саше не мог без содроганий брезгливого ужаса, а тут… Нет, конечно, повадливый нрав карася, которого из Илюши растили, проявился вполне: Илья сделал попытку участия – подплыл к горюющей щуке, шевельнул плавником: вот, мол, я… чем могу? А щука метнулась, пасть распахнула: ты мне не смотришь в глаза, так нельзя. Что у тебя на уме? Улизнуть, наверное, хочешь? Ты напрасно пренебрегаешь тем, что было и есть между нами. Это не повторяется. Почему ты так безразличен? Слишком легко ко всему относишься. То есть: ну-ка, давай пострадаем – делай как я.

И он было уже застрадал. Затосковал от одной только мысли, что придется иногда все же видеться с Сашей. Похолодел от волнующей необходимости поливать друг друга обмылками страданий. Но чуть не сблевал и тут только понял, что не может её даже видеть, а уж всё остальное – бррр… Да разве я мало наказан уже тем, что приходится с нею встречаться? Я только тем виноват, что попался на удочку. Боже, как стыдно. А она еще глупо на что-то надеется, говорит ерунду поучающим голосом: ты никак не хочешь меня понять, но пойми меня, я прошу тебя, пошли – надо верить жизни. Не будь таким. Ты слишком легко отступаешься. Напиши об… Илюша скорчил такую лимонно-кислую poжy, что тут даже Саша не выдержала несчастного его затраханного вида – затараторила: ну Илья, почему ты такой? Я не знаю, ты, может, меня разлюбил? Слушай… а может, у тебя таких, как я, толпы, стада? И все время от времени подыхают в больницах от абортов. Так, что ли? Но миленький мой, мой родной, несмотря на все препятствия и ужасы, что выпали на нашу долю, я стремлюсь к тебе, думаю о тебе… Или мне надо всё это затаптывать в песок?

ЭТО, КОНЕЧНО ЖЕ, БЫЛО БЫ ЛУЧШЕ ВСЕГО

Наконец Саша так разволновалась, что, не будучи в силах уже говорить, только звучно взрыднула, потом взглянула на Илюшу – убедиться, что он её горе заметил и прочно усвоил, – клюнула его в щёчку и побежала, оглядываясь. Просто болотная курочка. И вот уже она смешалась с толпой. А Илюша ей вслед засмеялся – не потому, что злораден, но – от облегчения. Ведь тащился он к ней на свидание почти на аркане, а тут вдруг свобода и есть чем вздохнуть. И можно смотреть на облака и улыбаться прохожим. И до следующей встречи не чувствовать себя негодяем, который обязан страдая выдавливать из себя едкий фермент благородства. Боже, как хорошо, как прекрасно, как вольно дышать.

ИЛЮШЕНЬКА, СВИНКА, ПРИВЕТ!

Я так тоскую по тебе, милый, а тебе хоть бы что. Досадно, чёрт возьми! Ты, кажется, говорил, что «время лучший лекарь», а в поганых интервью писал, что «все это сон, а сон – мгновенье?» Где же твой лекарь? Только не утешай себя тем, что я не знаю тебя. Знаю, дружище. И позор твой, трусость. И высоту, гордость, чудесную душу. Жива ли вот только она? Послушай, я допускаю, что могу очень сильно в тебе ошибаться, – в жизни случается всякое. И быть может, все уголочки твоей души уже заполнены другой жизнью, другими интересами, но… Ах ты сильный, гордый, великодушный человек – мой прекрасный Илья – не шути со мной, отпусти меня душой, забудь обо мне. Я почувствую это и, может статься, всё равно не потеряю желание жить. Не позорь себя глупой игрой со мной и со своими эмоциями.

Или может быть, ты ждёшь распоряжений судьбы, которую ты так чтишь? А тебе не кажется, что она у тебя довольно-таки бездарная баба? Помнишь, ты говорил о машине, которую нельзя остановить и которая повелела быть нам тогда, зимой прошлого года, вместе? Так что же, теперь эта таинственная всесильная машина предложила тебе твой пошло-банальный путь – бежать от забеременевшей от тебя женщины? Знаешь, уважение к такой кухонно-бытовой судьбе сближает тебя с массой людей, с которыми мне приходится по работе иметь дело. Они тоже с мистическим трепетом ждут распоряжений «свыше». Что, не нравится? Возмущен? Ну не корчи рожи. Я такая с тобой потому, что слишком хорошо к тебе отношусь, слишком высоко тебя ставлю.

Илюша действительно корчился от её «шерсти», от пакли, которую она ему насовала в рот, от этой пошлой высокопарности, написанной на её лице. После таких разговоров в голове остаётся бардак – те же самые мысли, но уже в моросовской редакции выглядят, как осенние мухи между оконными рамами. Не пройти, не пробиться сквозь этот заслон, и все так противно и мерзко, как будто во сне штурмуешь могучие стены, сложенные из подушек. Саша хочет поймать в свои сети мальков моего понимания, вытащить их на берег, рассмотреть под жарким солнышком: это что там ещё? Что-нибудь милое? Нет? Непонятно. А если попробовать так? Саша берёт головастика мысли пальцами – мокрый, скользкий – придавливает его: ага, я думаю, что…

ЗДРАВСТВУЙ, САМОВЛЮБЛЁННАЯ СВИНЬЯ!

Как происходит созерцание собственного пупка в просторах вселенной? Как оттуда смотрятся женщины – то бишь «символы»? Смотри! Вон одна ищет встречи с тобой, а потом плачет. Эффектно, черт возьми! Другая – в собственном твоём доме – мечтала о счастье, да вот давно уже стала истеричкой (уж больно «весела», видно, жизнь её рядом с тобой). «Да ну её, сама виновата!» – так, наверное, она оценивается из просторов? Так ты, дружочек, на излечении у времени? Втихомолку, держа меня на поводке, молча используя мои услуги и знакомства, решил подлечиться? От чего же? От страшных ударов невосполнимых потерь? Позволь-позволь, но ведь это я намучилась сверх меры в больнице, это от меня драпанул мой возлюбленный (то бишь ты, свинья), – беременный символ это уже как-то неинтересно, да? Эх ты, представитель некоего подвида живых существ! Влюбился – излечился, влюбился – излечился… Ускоренным способом – с интервалом в несколько месяцев между двумя событиями. Психология предателя. «Какое там прошлое? Не было ничего. Забыто». Поразительно удачное преломление в личной жизни государственных установок. Ты подонок, мой любезный! Но вот беда: вместе с тобой это письмо читает сейчас родной мне человек, мой мальчик, дороже которого для меня и быть не может. Вот только, жив ли он? Больно ему? Плохо?! Пусть хотя бы он знает, что я жива. Может быть, осталась у него ещё хоть капля сил? Или он когда-нибудь их найдёт?

Всё же как тонко она дифференцирует во мне подонка и мальчика, которому безнаказанно можно сделать «больно и плохо». Последняя надежда: может, все-таки сделает больно вот этим письмом? И угроза: смотри, я еще жива, и если даже у тебя остается какая-то толика сил, я тебя разыщу, все отниму, растопчу. Не надо пожалуйста, Саша, расстанемся мирно. Я и так, без тебя, весь в дерьме. Хуже, чем я себя сам, ты всё равно ведь не сможешь меня обосрать. Проходят годы, и мы все ясней понимаем – что же мы все же собой представляем. Окружающие выявляют мерзости в нас и доводят до нашего сведения. Все меньше иллюзий. Ужасно.

ЭТОТ АВТОР, КОНЕЧНО, ПРИСТРАСТЕН

Да, не скрою, – я, например, не люблю Моросову. С пониманием отношусь к Фаине. Питаю нежное уважение к Дарье. Приятельствую с Ильей. И так далее. Но иногда хочется быть совершенно объективным, хочется – хоть это и бесполезно – сказать: ах, товарищи дорогие, опомнитесь, что же вы делаете? Ну неужели нельзя хоть чуть-чуть пожалеть друг друга? Поумерьте вы свое зверство, не давите друг другу на больные места – не хнычьте, не гавкайте и не лягайтесь. С Моросовой-то всё ясно, но вот Даша… Казалось бы, она говорит совершенно разумные вещи, но её разговоры – не шаги ли они к тому, чтоб как можно надёжней развести Илюшу с Фаиной? Я даже готов объяснить обострение хронической болезни этого семейства тем, что с самой первой встречи в Крыму Даша вторглась в убогую, но в общем хорошо отлаженную систему отношений между Ильей и его домочадцами. Вторглась и стала незаметно перестраивать её своими язвительными замечаниями. Влюблённый Илюша сразу почувствовал некое неудобство, неловкость – как же, мол, можно так жить? – стал приглядываться к своим взаимоотношениям с Фаиной. Они ему показались уродством. Он решил: надо что-то менять. Надо ей объяснить, почему мы так плохо живем.

Почему? Да потому, что плохая наследственность. Надо ясно понять, что так больше нельзя. Посмотри сама… И он начал Фаине внушать, что она его провоцирует на скандалы. Тебе возраст пришел. Именно в таком возрасте Марата выгнала дядю Прошку. Ты на маму всё больше и больше сейчас становишься похожа. Понимаешь? И вы вместе с нею из Саньки хотите сделать придурка, чтобы он стал недотёпой безмозглым, как все Оргианеры. А делаете вы это так-то и так-то…

ИЛЬЯ ОБУЧАЕТ ФАИНУ – КАК ЛУЧШЕ ДЕЙСТВОВАТЬ ПРОТИВ НЕГО

Фаина всё это внимательно слушает и понимает только одно – что он её унижает, скотина. И она начинает заводиться: заткнись лучше – что ты в этом вообще понимаешь? Илюше, конечно, такое замечание не нравится, ибо ему наступают на самый мозоль благородных намерений. Он кричит: ты не хочешь прислушаться к голосу разума! Но зато она прислушивается к твоим интонациям и отмечает: ага, вот тебя чем ещё можно приложить – поймать на подъеме выспренной фразы. Ты судьбой Саньки озабочен? – ну так заткнись, всё равно по-твоему не будет, все будет сделано наоборот.

Ты внёс в организм своей семьи чуждые ему элементы простейшей рациональности, и тут же включилась иммунная система, – Фаина начала отторгать антиген твоей мысли. А заодно и тебя самого. Ведь Фаина и правда ещё с самого детства подготовлена к тому, что мужа надо будет обязательно истребить. Уничтожить, но так, чтобы он сам оказался в этом виноват. И вот: такой замечательный повод – ты стал быстро меняться и этим стал её раздражать и бесить. Ты сам её будишь, сам для её кукушкиной детки проясняешь структуру ваших отношений, сам намечаешь свои слабые места.

О ТОМ, КАК ФАИНА ВОСПОЛЬЗОВАЛАСЬ ЭТИМ ЗНАНИЕМ

В тот день, когда Илюша решился уйти, возбуждённая, задёрганная, полностью невменяемая Фаина потеряла сознание, а очнувшись, плакала всю ночь, тихонько скулила, шептала в истерике, что мечтала всегда об идеальной любви, а получилось ужасно. Наутро у неё открылось сильнейшее маточное кровотечение, и скорая помощь увезла её в больницу. Илюшины надежды быстро выбраться из гибельных тисков рассыпались прахом.

Когда Илюша пришёл её навестить, Файка была как потерянная – плакала, нежничала, просила прощения. Я не могу уже так, не могу уже больше – совсем замучила тебя, деточка. Но поверь – это всё от болезни, теперь я всё понимаю. Но только ты потерпи, не бросай меня. Потерпи, я буду иной. Не буду раздражаться, не буду кричать. Буду сидеть дома… Илюша её утешал, успокаивал: что ты милая, эта… что ты, ничего… В общем, полная идиллия вдруг наступила.

– Ты меня пугаешь старостью, а я поклялась ещё в детстве, что убью себя, если почувствую приближение старости. И я это сделаю. Я не смерти боюсь, а старости. Я её не хочу, а ты говоришь, что я старею, и мне уже надо умирать. А как же ты будешь жить без меня? Ты ведь сухарь, ты без меня – ничто. Ты и живешь со мной потому, что тебе нужны мои страсти. Потому что я даю тебе возможность переживать. А без меня б ты засох в своих рассуждениях.

– Но, милая, я не хочу все время переживать своё ничтожество. А ты заставляешь. Понимаешь ты это? Ты хоть понимаешь, что ты сейчас говоришь?! Она даёт мне возможность переживать… Да я хочу нормальной жизни, а не страстного крика. Я переел всего этого. Понимаешь? Не хо-чу!

– Потише, Илюш, что люди скажут… Ты ведь страшно агрессивен. Нет, ну ты очень при этом нежный человек. Я не знаю нежнее тебя человека, но ты же сразу переходишь от нежности к крику. Какая бы другая женщина смогла с тобой жить? Твои любовницы – совсем не знают тебя. Они думают, что ты всегда такой обходительный, как бываешь с незнакомыми. А попробовали бы они пожить с тобой. У тебя страшно сложный характер, лапуль. Невыносимо сложный. Они сразу от тебя отвернутся.

ЗДЕСЬ ФАИНА, КОНЕЧНО, ПРАВА

Ведь эти надежды мои измениться, уйдя к Дарье, – измениться, живя с ней, – всё это блеф. Я не могу измениться, а раз так – всё известно заранее: я начну с того, что помаленьку стану разгонять её друзей и подруг. Стану исподтишка издеваться над ними, а разве это может понравиться? Я и сейчас-то весь трясусь от злобы, когда она мне о них начинает рассказывать, а тогда – я не выдержу. С этого начались мои трения с Файкой. То же будет и с Дашей. А потом я постараюсь отвадить её кавказских родственников, но уж это вряд ли получится. Как не вышло это с еврейскими родственниками Фаины. И придётся к ним притираться. Их притирать к себе.

О, какое уродство получится. От одной мысли, что надо всё начинать сначала, налаживать новый обиход, знакомиться с её родителями, стараться понравиться им, – от всего этого становится дурно. Зачем? Всё равно не понравлюсь, всё равно они станут Дарью настраивать, заводить её против меня. Я же всё это знаю по Файке. И ещё потому, что изучил повадки этих горских туземцев, общаясь с Дашей. Я с ними знаком уже в ней, и это ужасно. Ну какие отношения у меня могут быть с этими чиновными головорезами? Только на ножах. Я неизбежно в глазах их – выскочка, дрянь, парвеню легкой жизни. И значит, в глазах Даши тоже обязательно буду таким. Уже есть. И она меня будет терроризировать, как этого своего прошлого мужа художника. Да хуже! Будет даже хуже, чем теперь с Фаиной.

Нам нужно как можно яснее понять, что Илья – буриданов осёл. Как известно, психология такого осла парадоксальна – когда он стремится к левой охапке сена, он не может не думать о правой, и таким образом даёт сгнить обеим. Понятно, что размышления о том, как могла бы сложиться жизнь его с Дарьей, – всего лишь прикрывают проблему, о которой ему даже думать теперь очень больно: как можно оставить больную Фаину? Ведь если её сейчас такую оставить, она еще только яростней станет причитать и цепляться за Илюшу. Для того и заболела. И ей будет совсем плохо – болезнь-то реальна, никуда тут не денешься. Нет, нельзя поступать с ней, как с Моросовой. Это как раз и означало бы, что он трус и подлец… Может, и трус, но Фаину-то всё-таки жалко. И неважно, что она сама себя довела до болезни. А разве я в этом не участвовал? Я во всём виноват. Один только я.

ЖАЛКО ЛИШАТЬСЯ СЧАСТЛИВОЙ ПАРАШИ СКАНДАЛОВ

Да ты что – очумел совсем, что ли? Что за логика? Он довел её – значит, он же и должен расхлебывать. А способен ли ты расхлебать? Разве ты стал другим, чтоб теперь лечить её душу, а не дальше калечить? Небось опять нудить будешь, что так, мол, нельзя. Вдумайся, мол, в своё поведение. Это, Илюш, всё равно как инфаркт лечить, крича на сердечную мышцу, чтоб вела себя правильно. Не догадался ещё, что все болезни ваши идут от того, что до вас человечьи слова не доходят. Вы кишками общаетесь, селезенками, матками, чем там ещё?.. И поняв, что ты ускользаешь, Файкина болезнь полезла наружу. Кровь её бросилась вон, чтобы тебя удержать, ухватить тебя за руку – за душу! – обострить ощущения, обновить их. Не зря ж эта кровь вдруг как раз в тот момент, когда ты выход нашёл и плечи расправил. Как нарочно – сейчас, а все потому, что душа твоя, распыленная в мире и вселенная в Файку, не хочет позволить тебе стать другим человеком. Это душа твоя обливается кровью, боясь, что ты выскочишь в новую жизнь. Призывает назад, в инфантильную сферу семейных скандалов.

Фаина, бедняжка, вообще ничего не понимает – интеллект на нуле, а значит, прёт из неё чернуха чужих, не дающих ей никакого отчета, чувств и желаний. Сейчас-то она в тебя вцепилась, а раньше все делала, чтобы прогнать. И потом будет то же самое, если захочешь остаться. Потому что она с детства приучена всё делать наоборот. У них с мамой даже игра была в детстве – мама ей говорила: закрой дверь, – говорила специально, чтобы Фаина её открывала. В ней развито злое тупое упорство. Это судьба и характер. Тут головой ничего не поправишь. Только сделаешь хуже. Если хочешь жить головой, тебе надо уйти. Для Файкиной пользы. Пусть живёт себе так, как ей хочется, как хочет в ней мама, как на роду ей написано. Что она бы там ни говорила, лежа в больнице…

ПОТОМУ ЧТО НЕ ЛЮДИ ВЫ, А КУКУШКИНЫ ДЕТКИ

В больнице-то, конечно, идиллия, но в первый раз, что ли, эта идиллия? Пора и привыкнуть к тому, что идиллия эта – способ тебя успокоить, расслабить, чтобы потом тем больнее ударить. Таков механизм отношений. Так вы устроены, вы друг друга питаете сладострастием склоки. Вы друг другу в ней соответствуете. Ваши болотные страсти не могут не сцепиться, когда вы рядом. И потекли крокодиловы слёзы. Вы живёте для этих рептильных страстей. Вы отравлены вонью неубранных трупов ваших дедов, пожравших друг друга. Их привидения в вас, кукушкины детки, не могут прожить друг без друга. Когда ты хотел ускользнуть, Файке пришлось применить очень сильное средство – экстраординарное, самокалечащее. И теперь ты крепко повязан, не отвертишься. Как её бросить такую? Ты не бросишь, она в этом твёрдо уверена. Вот и идиллия: бледная от потерянной крови она всё же чувствует силу. Нежничает, а уже раздражается. Ах, как жалко её!

И, конечно же, страх за Фаину сразу же отразился на Илюшиной физиономии. Даша поняла такое выражение правильно: ты, я вижу, опять самоедством занялся… все малодушествуешь… А когда ощутила некоторое понижение градуса Илюшиной страсти – просто взбесилась. Взыграла, видимо, ярость обиженных предков – как так, ягненок уйдёт от ножа? Да ты успокойся, Дарья, постой, чем же я виноват, если жена заболела, если у неё… Нет, это чёрт знает что! Что ты лезешь ко мне со своею женой? Это твои проблемы. Что – я учить тебя должна, как тебе со своею женой, что ли, спать?! Дарья, но… Но тут вступает ноздретрепещущий хор её горской родни: ты виноват, виноват уже тем, что дундук, – ты мешаешь нам получить то, чего мы так жаждем. Ты виноват также тем, что не понимаешь своего счастья, хочешь его принести в жертву мнимой своей порядочности.

В ОТВЕТ НА ЭТО ИЛЬЯ ПОЖИМАЕТ ПЛЕЧАМИ

Вместо того чтобы отреагировать как обычно – зажаться и терпеть, – он вдруг повёл какие-то отвлечённые разговоры о несчастной судьбе. О том, почему всё так в мире устроено, что нельзя и шагу ступить, чтобы не принести кому-нибудь горя? Люди ненавидят друг друга и делают всё для того, чтоб наслать друг на друга несчастья…

Ты с ума сошёл, что ли? Чего тебе не хватает? Ишь какой – захотел в обществе жить и ничего не бояться, быть спокойным. Нет, так не бывает. И болезни нужны. Ну как же – это как школа, это труд, это пройти надо. Отказаться от старого надо, а это болезненно. Хоть тюрьма, хоть страдания рака, хоть страх смерти, но что-то ведь человека исправить должно, закалить.

Закалить, говоришь? Заколоть, растоптать, испохабить. Да зачем мне вся эта бодяга нужна – когда человек на грани, а над ним только злобно глумятся? Чтоб душа не ленилась? Чтоб не дай бог не случилось, что я в жизни слишком уютно устроюсь? Чтобы я помнил о том, что от меня ничего не зависит? От кого же зависит? Кто так устроил? Бог, что ли? Привязать человека к дереву и отрывать от него по куску на закуску.

ЧТО ЖЕ ОН В НАС ТАКИМ ОБРАЗОМ ВЫРАЩИВАЕТ?

В моём сыне уже и сейчас иногда проявляется кукла – он дрожит, когда Файка на него разорётся, он хнычет и просит её: пожалей. У него на лице при этом появляется выражение проштрафившегося пакостника. И – откуда это? – противный сгорбленный вид. Даже если он ни в чём не виноват, он всё равно, как воришка, оглядывается, когда у матери истерическое настроение. Играет какую-то жалкую роль. И такой же он в школе, где тупая училка на него давит нещадно – хулиган, кооператор… Они уже растоптали его душу и продолжают топтать. Мать орет на него, а я даже вмешаться не смею, потому что она орет для меня – на меня! – чтоб поддеть меня, вызвать на склоку. Я вмешательством сделаю хуже. В моих домашних бес сидит, невменяемый зверь. Ему нравится топтать Санькино будущее. Они вовсе не думают о том, как обернутся эти скандалы в Санькиной взрослой жизни.

ЕГО БУДЕТ ЛОМАТЬ ИЗНУТРИ

То он будет в голос орать на слабых, то у сильных простить: пожалей, – как сейчас уже просит у мамы. И будут одни неудачи и боль. Ибо сейчас перед ним наш склочный пример, и он вбирает его и усваивает. А я помогаю этому; ибо во мне сидит дрожащая тварь, которая хочет теперь вселиться в моего сына. Как и зверь его матери, и слабоумие бабушки. Все мы совместными усилиями сейчас откладываем паразитские яйца в его душу, и эти яйца, развившись, вытолкнут когда-нибудь птенцов хороших задатков из его души. И будут в ней куковать то прадед Абрам с его нетерпением рая земного здесь и сейчас, то бабушка Мара – посаженное в тюрьму нетерпенье Абрама. То я с Фаиной начну переругиваться, подавляя в ней похоти бабушки Ривки и тупую подлянку отца, дяди Прошки. А то еще моя бабушка Анна Иванна стрельнет в моего слезливого отца из символического пугача контрреволюции, и Санька вдруг вздрогнет. Или сестрица Полька его по щеке неожиданно треснет, и он не поймет, что случилось, но будет обижен – посредине веселой беседы настроение его вдруг упадет на удивление собеседнику. И никто не будет знать, что с ним происходит, почему и кто рвет его на части, тащит в разные стороны. Это же не душа получается, а сумасшедший дом. Тут шизофренией пахнет, а я и помочь ничем не могу.

Ты понимаешь – я чувствую, что ничего не могу. Кто взял всю мою волю и мной управляет? Я это остро чувствую. Я должен поступить сам и не могу. Потому что меня преследует ощущение, что мне все внушают. Внушили в детстве родные. Я боюсь уйти из семьи, боюсь, что все, что я ни сделаю, будет против меня и моего сына. Мне бы надо покончить с этим. Но я не могу… Но здесь Дарья его перебивает: ты просто трус. Ты боишься делать что-либо. Говоришь, все против тебя? Да ты и не делаешь ничего. Ты жить боишься. Ты не мужчина. Ты забитый мальчик. Ты мальчик-мужчина. Все разговоры одни. Ты о себе написал статейку эту дурацкую. Об испуганном мальчике. Это ведь страшно, когда человек, до тридцати трёх лет дожив, себя взрослым не чувствует. Да и не хочет быть им. Как мне грустно сегодня с тобой говорить.

ЗА ВСЁ НАДО ПЛАТИТЬ, А ОН РАСПЛАЧИВАТЬСЯ НЕ ХОЧЕТ

Ты хочешь меняться и не страдать, а ведь это игра. Когда ж ты поймешь, наконец: то, за что не заплачено кровью, не существует. Вот ты семью свою до ручки довёл и остановился. Потому что опять же расплачиваться ничем не хочешь. Но расплачиваться всё равно ведь приходится. Ты расплачиваешься уже сейчас за своё сибаритство прошлое. Жизнь рушится – ты взаймы слишком много набрал. Возвращать теперь надо. С процентами.

Это верно – сквозь Илюшу сейчас как будто проходит сигнал. Сигнал озабоченности будущим Саньки, которого ведь как-то надо воспитывать. Но только, конечно, не так воспитывать, как воспитывали его самого. Надо как-то иначе. А прошлое давит и хочет вновь воплотиться. Давит прошлое рода, и Илюша боится наделать глупостей. Но раз боится, значит действительно трус, права значит Дарья?

Конечно, но боюсь-то я не за себя, а за сына. Мне не нравится прошлое моего рода. У меня дурная наследственность. Я боюсь делать что-либо, ибо – что бы я ни сделал, все может оказаться не моим разумным поступком, а родовой глупостью. Кто её сделает – я или мой род? Род. Уж так жизнь подстроит. Ведь даже если чего-то хочется именно мне, и я это считаю разумным, все равно есть опасность, что это не я так считаю, а род мой во мне. Я ведь не знаю, к чему приведет мой поступок. Опять к глупости? Не хочу. Надо подвести черту.

РОД СЕЙ ИЗГОНЯЕТСЯ ПОСТОМ И МОЛИТВОЙ

У меня нет критерия, а ты говоришь, что я жить боюсь. А как жить, когда ходишь по минному полю, когда каждый шаг может быть непоправим? И особенно, когда понимаешь всё это… Отец во мне черт знает что выделывает. У него свои представления о хорошем, но я-то живу в других условиях. Всё уже изменилось, а он всё своё… И как жить, я не знаю. Потому что если отцу что не понравится, ведь я же болею и умираю. И это не какой-нибудь там абстрактный стыд или сыновья почтительность – это боль и страх. Да, я трус – я все время боюсь, что мой род меня перехитрит, заставит сделать по-своему, за ухо приведёт и натыкает в наше родное дерьмо. А я в нём и так уже весь по самые уши. Захлебываюсь. И я знаю, что надо что-то придумать, чтобы отделаться от них, отделить от них Саньку, но – не знаю, что и придумать. И пойми ещё раз: даже если я что-то придумаю, всё равно никогда не пойму, чей это будет поступок – мой или рода во мне? Я завис, как побег, вырванный из почвы…

ИЛИ НАОБОРОТ – ПРЕВРАТИЛСЯ В СОЛЯНОЙ СТОЛП ОГЛЯДКИ

Эти терзания – пожалуй, как раз и есть тактика Слепневского рода, желающего сделать и Саньку подобным себе. Лучше бы тебе о таких вещах не заботиться. По крайней мере тогда Фаина была бы здорова. А так…

Ну вот что ты в прошлом копаешься? Что оно тебе? Тебе надо жить, а ты всё копаешься. Ты что же думаешь – что-нибудь в прошлом своем переменить можно? Или в прошлом своих родителей переменить? Нет, оно все прошло уже. Ты что – мертвец что ли, чтобы своих мертвецов хоронить? Что ты за них уцепился? Живи. И забудь о них – они для тебя ничего ведь не сделали. Только родили, чтоб кровь пить из тебя. Ты этим гробокопанием в прошлом как раз им помогаешь кровь качать. Так ты ничего для своего сына не сделаешь. Не успеешь. Он ведь заброшен у тебя. Ты им не занимаешься. И достойный пример ему не с кого брать. Потому что в тебе нет достоинства. Одно пустословие. Оно тебе легче всего удаётся. Для тебя рассуждательство – просто находка, чтобы не делать ничего. Ты одно только можешь: беситься и спорить с женой о воспитании. И не воспитывать. А жена твоя этому идеально соответствует. Ты её себе специально такую выбрал – беспомощного ребёнка на поводу у безумной старухи. Она тоже ничего не может…

ВО КАК ЗАПЕЛА – ПРЯМО КАК ПО НОТАМ

А к кому ты обращаешься? К мальчишке, женившемуся по любви? Он, видите ли, неправильно выбрал когда-то, наделал ошибок. Ты бы ещё его родителей обвинила – зачем, мол, родили и так воспитали… А сама-то ты! Уж не ошибка ли то, что ты с ним общаешься? Хочешь общаться. И даже готова с ним жить. Как жить-то? Что между вами общего? Он рефлексун, созерцатель, ищет покоя, а ты суетишься – давай, брат, давай, надо что-нибудь делать, меняться. Тебе всё равно, но что-нибудь надобно делать. Крутиться, спешить, зарабатывать деньги, иначе, мол, грош цена тебе как мужчине. Тянуть воз, чтобы только не думать о том, что с тобой происходит. Действуй, глуши все сомненья. Надо зарабатывать как можно больше, чтобы быстрей всё потратить. На такси, на красивые вещи, на удобную жизнь, на еду. Это твой принцип, и ты хочешь Илью под него подвести. Переменить его, сломать, навязать ему эту интенсификацию с высунутым языком и дурными глазами. Вперед, а иначе так и останешься в дерьме. Да не может он этого «марш, марш вперёд» и не хочет. У него характер другой. Ему б заработать немножко, чтоб дальше, зарывшись в нору, тихо и мирно заняться своими делами. Он хочет понять, что с ним происходит.

ИЛЬЯ ВДРУГ ПРЕРВАЛ ДАШИНЫ ПРИЗЫВЫ К ДЕЯТЕЛЬНОЙ ЖИЗНИ:

– Помнишь, ты мне говорила, что у вас в семье стол – это всегда было святое? Так вот ты похожа на хорошо отлаженный желудок, работающий лишь для того, чтобы поглощать как можно больше пищи. Поглощать, чтобы её перерабатывать. Надо как можно больше работать, чтобы не было никаких задержек с подачей пищи. И всё! Апофеоз потребления. И никакого выхода, кроме дерьма.

Даша выслушала эту Илюшину тираду, удивлённо подняв свою левую бровь. Даже слегка покраснела – как будто бы он уличил её в чём-то таком, что она всегда и без него знала, но старалась не думать об этом. Ну да, стол – святое. Что ж тут такого? А ты разве вкусно не любишь поесть? Но Илья обернул эту тему какой-то неприятной стороной. Слегка оскорбительной. Иначе – почему б она оскорбилась? Как будто он грубо напомнил ей о какой-то унизительной тайне. Откуда он знает? Что знает? Да что за ерунда, чёрт возьми! Он именно оскорбить хотел – вот что оскорбительно. Или это лишь так показалось? Послышалось?

Да конечно – послышалось. И всё же машинка в ней щёлкнула, зубец нашёл на зубец, колесо повернулось… Даша с минуту молчала, а потом в ней родился ответ – всплыл из душевного омута. Она сказала:

– МЫ ВИДИМСЯ ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

Это не потому, конечно, что между ними такая разница. И не потому, что Илюша её обидел. Тем более – не потому, что Илюша позволил себе такую самостоятельную резкость суждения.

– Но ты же видишь, что мы не смогли бы жить вместе, – вырвалось у Дарьи, – ты же всего боишься. Ты не имеешь мужества жить. Ты бы всю жизнь меня мучил, а я не хочу мучений. Я хочу нормального отца для своего ребёнка. Отца, а не размазню какую-то… которая сама не знает, чего хочет. Ты согласен со мной? Мы расстанемся? Правда? Ну что ж ты молчишь?

А ТЫ РАССЧИТЫВАЕШЬ, ЧТО ОН БРОСИТСЯ ВОЗРАЖАТЬ?

Даша все же полна предрассудков – она хочет расстаться как-то трогательно. Запомнилось чтобы… Поужинать где-нибудь вместе, сказать какие-то слова, что-то, может, услышать в ответ… Только сейчас, при прощании, она вдруг поняла, как привязалась к Илье, и это её удивляет, печалит. Но и злит немножко – потому что Илюша совсем ничего не ответил на её пожеланье расстаться, и ей самой приходится что-то говорить. Неожиданно для себя она не в состоянии выдержать паузу и как будто оправдывается: давай расстанемся сейчас, чтобы не портить нашего чувства, чтобы сохранить его… Илюша кивает: давай. И опять напряжённая пауза… Как мне грустно сегодня. Я с самого начала чувствовала, как всё мимо идёт. Боролась с этим и побороть не могла. Нет, мы быть вместе не можем – мешает нам что-то. Ничего уже не остаётся, кроме как разойтись… Ты же сам говорил, что ты камень лежачий, под который вода не течёт, а я – лошадь загнанная. Мы жить вместе не можем…

Илья ни в какую не хочет впасть в этот тон трогательного прощания. И не то чтобы он был против романных красивостей, даже напротив. Но его захлёстывает тоска, он боится расплакаться, боится обнаружить рыдания, сдавливающие глотку. Его просто трясёт.

ДАША ПРЕДЛАГАЕТ ВЫЙТИ НА УЛИЦУ

Давай зайдём в ресторан. Но у Ильи нету денег, он плохо одет и не брит… Нет, я не хочу. Кончается тем, что они пьют кофе в какой-то грязной жалкой вонючей забегаловке. Да ещё и ссорятся – оттого, что он не хочет есть вздорожавших бутербродов с копчёной колбасой, купленных Дашей вопреки всем протестам Илюши.

– Ну, Илья, не капризничай. В конце концов, что здесь такого? – сегодня у меня есть деньги, а завтра у тебя…

– Завтра?..

– Прекрати, не рви мне душу. Мне и так очень грустно.

А Илья – вот ужасно! – набил себе рот этими несчастными бутербродами, жуёт отвернувшись: вот, мол, я! – я их ем. Ты хотела унизить меня? – получай.

Да понимаешь ли ты, парень, какая это фальшивая, мелкая, глупая и бездарная достоевщинка, допущенная тобой при прощании? Инфантильность безвкусная. Странно даже, как Дарья всё это терпит. Да ещё пытается подсластить пилюлю разрыва ободряющими разговорами.

Всё-таки жаль, я жила бы с тобой, да не судьба. Грустно. Я даже завидую немного тем женщинам, которые будут с тобой, когда меня, не будет. Я из тебя делаю человека, но не для себя. С ними-то уж ты совсем легко вести себя будешь. Так, знаешь… взмахом руки повелевать. А они прыгать будут вокруг тебя, как собачки. Они будут тебе не нужны, как и я. Но я-то не собачка…

Вышли из забегаловки. Даша чуть не плачет. Подзывает такси. Целует его у открытой двери. Говорит дрожащими губами, еле слышно: завтра проснёшься, и пусть будет, как будто я тебе приснилась. Он ответил: но я ведь тут же начну толковать этот сон по Фрейду…

С ДОСАДОЙ ХЛОПНУЛА ДВЕРЦЕЙ, УЕХАЛА…

Ну а я теперь что же? Куда мне? Домой? Нет, домой мне нельзя. Это правильно – надо уйти, оторваться от глупости жизни, в которой – что ни шаг, повязан по рукам и ногам неудачами. Измениться? Мне? Да кто мне поверит! Я всё равно ведь сползу к себе самому. Привычный вывих – чуть что, и нога подвернулась. И ты уже снова свинья и истерик. И орёшь или плачешь. Уйду, пусть шпыняется с Бубликом. Я же… хочется теплого чего-нибудь. Дожил, устал, погружаюсь в детские бредни о невозможном. Как в горячую ванну. Сердце просит покоя. Какой-нибудь милой девушки. Что-нибудь чисто возвышенное – просто любить её и смотреть ей в глаза. Сходить с ней в консерваторию, поболтать – так, вообще, без выяснения отношений. Потому что она приятна тебе и тебя понимает. Нет, даже пусть и поспорит, но – доброжелательно, по-человечески, а не так, как иные. И не надо бояться обидеть её. Ты её не заденешь и не получишь по носу в ответ. Потому что ты ею очарован, и она тобой тоже. Главное – доброжелательность без этой дурацкой похоти изменить человека, перековать его в свой идеал, подмять под себя. Никаких не нужно претензий – всё просто…

И ВОТ ИЛЮША УЖЕ В АВТОМАТЕ НАБИРАЕТ НОМЕР…

– Алло, это Люда? Привет. Это Илья. Слепнев. Ты меня помнишь?

– Ещё бы, на дубе-то, как же… Салютик. Ты куда подевался? Не звонит целый год – небось в усмерть утрахался там?

– Да ты что?..

– А чего ещё тебе делать? Вы все мужики такие.

– Люда, ты знаешь, твою глупость можно пощупать рукой.

– Это в каком же смысле?

– В буквальном. Увидимся – объясню.

– Знаю тебя – приставать сразу станешь.

– Ты обо мне слишком высокого мнения… Так увидимся?

– Не знаю. Прям даже желания нет.

– Ну желание-то я тебе сделаю.

– Ладно уж, уговорил девушку.

ДА, ЭТО ТА САМАЯ ПЕТКОВА, С КОТОРОЙ МЫ БЫЛИ СОГЛАСНЫ…

И это именно то как раз, что Илье всегда было нужно. Вот его идеал. И не надо ничего ни во что перековывать. Только здесь, в лоне Люды, я буду на месте. Потянуло туда, как щипцами за крайнюю плоть. До чего же она безобразна, о боже, – тонконога, безгруда, больна, очевидно, – всё время потеет. Носик птичий, на левой ноздре жировик, а щеки все в шрамах от прыщиков. С осторожным омерзением, стараясь не дышать, проходишь первый этап. Поцелуи, объятия – всё в символической форме: только наметить, чтобы не вляпаться в кремы, не задохнуться в фосгене дезодорантов, вызывающих тяжкую аллергию. Нет, она молодец – понимает: ну, я раздеваюсь, поставим быстренько палочку, и – свободен.

И вот уже небо затеплилось розовым. Строгая ночь умягчилась, обнажая туманную грань сна и яви. Возбуждение утра стало сладко пульсировать в теле спящей природы. Незаметно лопнуло тайное устье между небом и долом. В эту узкую щель, лениво сочащую ласковый мед, вошло, раздвигая её упругим напором, от натуги багровое солнце. Проникло с усилием в мир и пошло всходить, обдавая пустыню струящимся жаром.

ПРОЯВИЛИСЬ БАРХАНЫ, КАМНИ, КУСТЫ САКСАУЛА, МОГИЛЫ

Каракумы, пригорок Тумек-кичиджик – вот где можно исчезнуть из мира. Здесь тому лет двенадцать назад Илье повстречались те Трое. Добраться до старого заброшенного раскопа, до могил неолитических людей, чьи кости он потревожил когда-то, будучи ещё студентом истфака. Могилы затянуло песком. Илья выбрал одну из них, стал выгребать песок руками. Ножом, что ли, попробовать? Плохо поддаётся, но в конце концов получилась не очень глубокая, но довольно удобная ямка. Побродил по окрестности – вспоминал ту неудачную любовь, все события своей жизни здесь и Тройку: мы тебя приведем, за тобою будем следить…

Начало припекать. Он пришёл сюда ночью, а сейчас солнце стояло уже высоко. Пора действовать. Он разбросал в разные стороны оставшуюся у него мелочь, выпил остаток воды, разделся догола. Ворох одежды он облил спиртом из фляжки и поджог. Сверху бросил паспорт. Потом кое-как закопал то, что не догорело. Все. Он быстро пошёл к приготовленной могиле, стараясь как можно меньше касаться раскалённого песка и такыра ступнями. Он успел уже так обгореть, что коже больно было от шевелящихся мышц. Голова кружилась, в глазах метались огненные сполохи.

Может быть, как на грех, в яму, которую Илья себе вырыл, заползёт в поисках тени маленькая змейка. Илья не заметит её, влезая в яму, придавит… Она его несомненно ужалит. Ветер, несущий песчинки, довершит остальное.


Comments are closed.

Версия для печати