НАРРАТИВ Версия для печати
Олег Давыдов. ТОТ НОВЫЙ СВЕТ (2.)

Продолжение. Начало этого текста - здесь.

БАНЬКА С ПАУКАМИ

Свидригайлов заканчивает свое рассуждение о привидениях следующим образом: «Если в будущую жизнь верите, то и этому рассуждению можно поверить». Раскольников не верит в будущую жизнь, и Свидригайлов добавляет: «Нам все представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комната, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность». Это по смыслу очень похоже на ту вечность, о которой болтает черт Ивана Карамазова. И в этой же вечности уже как бы пребывает вернувшийся из Америки Кириллов: «Видите, паук ползет по стене, я смотрю и благодарен ему за то, что ползет»

ЧТО ТАКОЕ АМЕРИКА?

Если не знать ничего об Америке и узнать о ней только из Достоевского, то она будет странным образом ассоциироваться со смертью, с чертом и привидениями, с потусторонним миром и затхлыми склепами, с убийством и самоубийством, с беззаконием и каторгой, с пауками и злобными плантаторами, с наполеонизмом и человекобожеством, с помесью яви и сна, с плотью и похотью, с нелюбовью к старушкам и любовью к несовершеннолетним девочкам. Это, конечно, мир, во всем противоположный тихому славному миру патриархальной России. Чуждый и опасный мир, вламывающийся в ее пореформенные «мечты и грезы». Но и сам этот мир тоже ведь «мечта и греза».

 Ну, просто не Раскольников, дАртаньян какой-то. Ему бы не топор, а шпагу. Тогда бы он показал весь свой наполеонизм. А так - один за всех, но все против одного. Россия!

ПЯТИЛЕТНЯЯ ДЕВОЧКА

Перед тем, как отбыть в Америку, Свидригайлов бродит по коридорам грязной гостиницы и натыкается там на «девочку» лет пяти, не более, в измокшем, как помойная тряпка, платьишке, дрожавшую и плакавшую. Из лепетания девочки Свидригайлов заключает, что «это нелюбимый ребенок, которого мать, какая-нибудь вечно пьяная кухарка... заколотила и запугала»... Знаете, что это за девочка? Это реформа, начавшаяся в 1861году. К моменту написания приведенных строк романа ей как раз и исполнилось пять лет.

ОПЯТЬ ИГРА ВООБРАЖЕНИЯ

Поразительно, но девочка-реформа, оказывается, пьяная и даже пытается соблазнить Свидригайлова. Она смеется. «Что-то бесконечно безобразное и оскорбительное было в этом смехе, в этих глазах, во всей этой мерзости в лице ребенка. „Как! Пятилетняя!" прошептал в настоящем ужасе Свидригайлов». Он поднял руку, чтобы прибить девочку-реформу (как прикончил Раскольников пораженную реформой старуху), и «в – ту же минуту проснулся». Далее ему остается только выйти на улицу и застрелиться.

ПОЦЕЛУЙ ЗЕМЛИ

Итак, Свидригайлов спустил курок и – отбыл в потустороннюю Америку. Его больше нет в душе Раскольникова, который теперь уже почти опять возвратился к своему первоначальному состоянию законопослушного члена общества (каковым его любит Родина-мать). Он уже может идти сдаваться в полицию, но перед этим надо, конечно, пойти поклониться Матери Сырой Земле.
Эта древняя богиня матриархального народа обернулась в ХIХ веке в головах русских писателей и публицистов Софией Премудростью Божией. Ей и до сих пор поклоняются даже те, кто о ней ничего не знает. В «Преступлении и наказании» она фигурирует в виде Сони Мармеладовой, которая точно знает, как должен вести себя человек, душу которого посетил Свидригайлов: «Пойди на перекресток, поклонись народу, поцелуй землю, потому что ты и перед ней согрешил, и скажи всему миру вслух: „Я убийца! "».

ЧУР МЕНЯ НА РАСПУТЬИ

Раскольников так и делает – поклоняется земле и народу (народ комментирует: «грунт лобызает»), сдается полиции, отправляется на каторгу («в Иерусалим»), примиряется с обществом, на которое посягнул. Он, в общем, хороший мирный русский человек, созданный жить по законам полицейско-общинной Софии, вписанной матерью в его отзывчивое детское сердце. А крутовыйный Свидригайлов, возросший в разболевшейся из-за реформы душе Раскольникова, не хочет иметь ничего общего с этой старой русской Софией. Стреляя в себя, он порывает с ней, бежит от ее скучных религиозно-моральных ритуалов (поцелуев с грунтом на многолюдных перекрестках-распутьях). И попадает прямо на тот свет, в Америку.

Русский народ не понимает терзаний Раскольникова

«ВОТ И ВЕРАНДА»

Ни законы общества, ни даже законы природы Свидригайлову не писаны. Он ведь лишь привидение, литературный герой, сновидческий человек, существо потустороннее. Он не рожден, а лишь вымышлен. Он легко переходит из бреда в реальность. И так же легко возвращается обратно. Ему нечего угрызаться по поводу того – преступил он или не преступил. Метафизические проблемы пограничья, которыми мучится бедное порождение женщины Раскольников, неизвестны Свидригайлову – ибо он сам есть граница. Для него лет эдак восемьдесят – меньше мгновенья. Так что не будет ошибкой сказать: как только «Свидригайлов спускает курок» своего револьвера, случается «откровение на американской веранде».

УТОПЛЕННИЦА В ГРОБУ

«Голубая морская волна вздулась у меня под сердцем, и с камышового коврика на веранде, из круга солнца, полуголая, на коленях, поворачиваясь на коленях ко мне, моя ривьерская любовь внимательно на меня глянула»… Ну – не «ривьерская любовь», а девочка-самоубийца, над которой надругались… Кто – Свидригайлов? Ставрогин?.. Свидригайлов видит ее в гробу – во сне, который переходит затем в кошмар с пятилетней соблазнительницей...
И вот теперь он в Америке снова видит ее. Это Лолита, обосновавшаяся – если не в баньке, то на веранде. Теперь можно иначе понять слова Гумберта Гумберта: «Все, что было общего между этими двумя существами, делало их едиными для меня».

ГУМБЕРТ СВИДРИГАЙЛОВ

Впрочем, дело не только в маленьких девочках. Свидригайлов и Гумберт едины по своей природе – оба они психологические (и онтологические) аномалии. Оба они расцветают в зазоре между реальным и невозможным, где нормальный человек давно бы свихнулся. Оба они доверяют тому, что в данный момент лично им предлагает судьба (Мак-Фатум), и вполне равнодушны к общеобязательному закону, которым вынуждены довольствоваться Раскольниковы. Очень понятно: ведь переступать за кон (за черту дозволенного) – это смысл существования персонажей, подобных Свидригайлову. Они сами себе закон. Они жители некоей умопостигаемой границы. И не потому ли они тяготеют к Америке, что являются для русской мифологической литературы тем же, чем в американской мифологии являются герои «фронтира»?

И ПОЗНАЛ СВИДРИГАЙЛОВ ЛОЛИТУ

Завладевший Лолитой Гумберт (это, как известно, псевдоним) совершает длительное путешествие по Америке. Обрывки дорожных впечатлений: «Адский каньон – двадцатый по счету», «След ноги английского писателя Р. С Стивенсона на потухшем вулкане», «Человек, бьющийся в бурном эпилептическом припадке на голой земле, в штатном парке Русской Теснины» и прочее, прочее, прочее. «Мы побывали всюду. Мы в общем ничего не видели. И сегодня я ловлю себя на мысли, что наше длинное путешествие всего лишь осквернило извилистой полосой слизи прекрасную, доверчивую, мечтательную, огромную страну»... Эта страна, собственно, и есть Лолита, которую своей слизью осквернил Свидригайлов. А точнее Лолита – это несовершеннолетняя, не вполне оформившаяся еще София Америки.

«МЕЖДУ СОСИСКОЙ И ГУМБЕРТОМ»

Описания Лолиты и Америки легко переходят друг в друга и прекрасно друг друга дополняют. Начав с того, что «чудесному миру, предлагаемому ей, моя дурочка предпочитала пошлейший фильм, приторнейший сироп», Гумберт может непринужденно перейти к разочарованиям, которые постигают любовника в «душераздирающе прекрасной» американской глуши. «Ей свойственна какая-то большеглазая, никем не воспетая, невинная покорность, которой уже нет у лаковых, крашеных, игрушечных швейцарских деревень». Но – в отличие от «ровного газона горных склонов Старого Света», где любовник грешит «около удобного для пользования, гигиенического ручейка», в американской глуши «ядовитые растения ожгут ягодицы его возлюбленной, безыменные насекомые в зад ужалят его»... Лоно американской природы оборачивается детским лоном Лолиты, которая, как признает Свидригайлов, «никогда не вибрировала под моими перстами».

Раскольников с Лолитой

ЛОЛИТИН ЯЗЫК

Вся эта беспорядочная езда по Америке (и задержка на зиму в провинции), познание юной Софии Нового Света, потустороннее траханье с безучастной Лолитой – может быть понято как изучение языка. Не «аглицкого языка» (как выражается Митя Карамазов), а языка той новой культуры, в которую Свидригайлов попадает, покончив с культурой русской: «Читатель заметит, как я силился подделаться под Лолитин язык». Это язык гангстерских фильмов, рекламных щитов, комиксов, мотелей... Как только он им овладевает (а на это у него уходит меньше времени, чем рассчитывал Митя), Лолита от него ускользает. И ему остается только превратить свой американский опыт в книгу. И умереть.

ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ

Свидригайлов не мог явиться на страницах русского романа в виде Гумберта. Он превратился в Гумберта на страницах американского романа, написанного русским автором по-английски. Разница между Свидригайловым и Гумбертом приблизительно такая же, как «между зеленым русским литературным языком и зрелым, как лопающаяся по швам смоква, языком английским, между гениальным, но еще недостаточно образованным, а иногда довольно безвкусным юношей и маститым гением, соединяющим в себе запасы пестрого знания с полной свободой духа» (Набоков).
Свидригайлов, правда, никогда не был юношей, но – он когда-то был нов. Этот персонаж возник в условиях робких попыток либеральных реформ – как пугающая реализация русской идеи свободы. В иной языковой среде, в атмосфере свободной от русских традиций культуры эта идея обернулась неугасимым «огнем чресел», освещающим баньку с пауками по углам.

* * * *

>  Профайл Олега Давыдова на Переменах и остальные его работы



Исполнись волею моей…
Глеб Давыдов - о механизмах, заставляющих людей творить (в широком смысле — совершать действия). О роли эмоций в жизни человека, а также о подлинном творчестве, которое есть результат синхронизации человеческого ума с потоком Жизни, единения с ним. «Только не имея никаких желаний и ожиданий и вообще никаких фиксированных знаний мы возвращаемся в Царствие Небесное».
Прежде Сознания. Продолжение

Перемены продолжают публикацию только что переведенных на русский последних бесед индийского Мастера недвойственности Нисаргадатты Махараджа. Перевод выполнен Михаилом Медведевым. Публикуется впервые. Читать можно с любого места! «До тех пор, пока вы не узнали, что же такое представляет собой сознание, вы будете бояться смерти».

Чоран: невыносимое бытия
Александр Чанцев к 105-летнему юбилею Эмиля Чорана. Румынского, французского мыслителя, философа, эссеиста. На волне возрождающегося энтузиазма отдавшего было долг эмбриону фашизма. Наряду с Хайдеггером, Бенном, Элиотом. Чтобы потом — осознанно отвратиться от него, вплоть до буддизма и индуизма… Вплоть до трагедии. Вплоть до смерти.





RSS RSS Колонок

Колонки в Livejournal Колонки в ЖЖ

Оказать поддержку Переменам Ваш вклад в Перемены


Партнеры:
Центр ОКО: студии для детей и родителей
LuxuryTravelBlog.Ru - Блог о люкс-путешествиях
 

                                                                                                                                                                      




Потоки и трансляции журнала Перемены.ру