НАРРАТИВ Версия для печати
Аглая Дюрсо. Сорок восемь часов с фаустом (1.)

Аглая Дюрсо

Аглая ДЮРСО

«Мы не соврем, если напишем следующее: "Аглая Дюрсо, артификатор действительности"», - так Аглая Дюрсо посоветовала нам написать в этом предисловии. Кроме того, об Аглае Дюрсо нам стало известно следующее: окончила рижский колледж изящных искусств, где ее обучили станковой живописи и графике, время от времени устраивает выставки, работает в журналистике (под другим именем), переводила разные книжки и написала свою. Неплохо танцует на барной стойке, плохо играет на флейте и дрессирует кота по имени Свирепый.

На Переменах также опубликованы ее эссе "Небо над Берлином" и "Май нэйм из Панама". И фрагмент романа "Секс по SMS".


СОРОК ВОСЕМЬ ЧАСОВ С ФАУСТОМ

(путеводитель по закоулкам души)

Прогулка первая

И вот теперь ответь мне, мой дорогой друг: счастье неизбежно или счастье невозможно? Только не надо говорить, что еще непонятно, что лучше. Особенно в такую рань.

Потому что именно в такую рань верится, что еще что-то не поздно. Например, пошуршать листьями в саду Фауста. Или, если повезет, посбивать иней с травы и посмотреть, как с самых стойких деревьев (предположительно – дубов) сметает последнюю ржавчину и уносит в неизвестном направлении. Поэтому, заклинаю тебя, ответь: где поворот на Монино? Нет ответа. И возможен ли он от человека, с которым мы не добрались даже до Речного вокзала? Что ж, будем ориентироваться на башню. Потому что дом Фауста всегда можно узнать по башне. Ты же знаешь, это были наивные времена фаустов первого поколения, когда всерьез полагали, что счастье неизбежно, потому что оно в истине, а истина неизбежна, потому что она достигается посредством опыта – сына ошибок трудных и, если повезет, – гения. Сына приблизительно того же самого. Стоит лишь забраться повыше и обозреть все вместе. Вот она, кстати, башня.

Добро пожаловать к Фаусту.

Граф БрюсТо есть к Якову Брюсу, русскому Фаусту, как его называли. С русским, конечно, перегнули, потому что наш Брюс был потомком короля Брюса 1, памятного тебе по фильму «Храброе сердце», а также его брата Эдварда, короля Ирландии, оставшегося за кадром. Но это дела не меняет, потому что Брюс был фаустом из фаустов. Во-первых, он был практически ровесником того, легендарного, о котором в ужасе и благоговении шла речь сначала в книге Шписа, а потом у Гете. Во-вторых, по части украшения высохшей елки просвещения ему не было равных в нашем отечестве. Даже Санта-Клаус бы померк, будь он хоть вполовину образован. Брюс, говорят, владел всеми языками, кроме птичьего. И всегда мог поддержать беседу. Если, конечно, она была высокоученой. Рассказывают, что он трудился у Галлея и Флемстида, переводил Хюбнера и даже нашел общий язык со сварливым Ньютоном. И там, в башне у самого Ньютона, он наблюдал движение светил и написал по этому поводу трактат. И уехал, окрыленный. А Ньютон остался. И молодому Брюсу было невдомек, что мрачность и сварливость Ньютона проистекает от неудовлетворенности. От какой-то безнадежной придавленности силой всемирного тяготения. И что старик ищет избавления от этого в некоем тайном обществе, магистром которого и является. А наш Брюс летал уже по северной столице на сверкающих и холодных крыльях познания, в уверенности, что все ему подвластно, стоит лишь повыше. Все и было подвластно: и Берг-коллегия. И мануфактур-коллегия. И первая Российская Академия наук и первая типография высокоученых фолиантов. И выигранные императору-неврастенику экспансивные войны. И даже распорядительство на самых пафосных в империи похоронах. Выше некуда.

ГетеА что потом, мой дорогой друг? Потом вот это сельцо. Вышел вдруг в отставку, купил и построил дом по собственному разумению и согласно всем правилам фаустианства. С башней и химической лабораторией.

Знаешь, мы бы здесь отлично смотрелись. Во-первых, потому, что теперь это санаторий для страдальцев желудочно-кишечного тракта. А у нас в связи с обострением кризиса среднего возраста на лицах такое тревожное выражение, что нам позавидует любой язвенник двенадцатиперстной кишки. А во-вторых, мы ведь тоже наивно полагаем, что за груз ошибок трудных нам причитается бонус. Что ошибочно. Стоит лишь подняться на башню.

Что проблематично. Потому что путь на башню ведет через балкон. А путь на балкон ведет через регистратуру, диетическую столовую с боржоми, и зал для аэробики. И уже в регистратуре становится ясно, что от проклятых вопросов здесь теперь не лечат. А в зале для аэробики кувыркаются женщины в байковых халатах. И они абсолютно правы, потому что в здоровом теле – здоровый дух, которому во время второго завтрака хочется второго завтрака, а не лезть по ржавой садовой лестнице в щелястую деревянную башню, которую не удостаивает посещением даже местный плотник.

Потому что именно ему, плотнику, уже давно (если не заранее) было известно, что никаких бонусов на башне не имеется.

Ибо что же было явлено пытливому взору Брюса, взобравшемуся на верхотуру своей по моде того времени барочной постройки? А вот что: долины ровныя, а чуть далее – перекособрюченное сельцо Глинки и это вечное жнивье, жесткое, как песья щетина. А еще? Ведь не может же пытливый взор ограничиться пейзажем, прибитым всемирным тяготением? Естественно, не может. Это ж башня, обсерватория, и там у Брюса хранились окуляры и двояковыпуклые линзы, отшлифованные вручную в Германии. И он взглянул наверх и увидел над вышеупомянутым жнивьем холодные бездны, моргающие своими бессмысленными и равнодушными глазенками. Возможно, именно в этот момент он воскликнул «Пергаменты не утоляют жажды/ ключ мудрости не на страницах книг», а, возможно, и без этой реплики он смахнул со стола карты эфемерид и трактат о движении светил и планет. Потому что в момент обозрения пустот душе трудно смириться, что никто не движет солнце и светила, а что движутся они то ли по привычке, то ли из пустого принципа инерции. И что никто не за нас. И именно в этот момент душе – то ли назло, то ли от страха – хочется всего сразу и немедленно. То есть чуда.

Говорят, именно тогда Брюс и стал Фаустом. То есть народным героем и персонажем ужастиков, передаваемых из уст в уста.

Потому что первое, что сделал он, отвернув зевы телескопов от неплодотворных бездн, - это вечные часы. Он делал их в зале для аэробики, потому что это была главная зала и было, наверное, приятно, посиживать у камина, колупаться отверткой в вечности и поглядывать с некоторым даже злорадством на ноябрьскую хмарь за окном. И это так по-человечески понятно. Если не можешь измерить бездну своей конечностью, то создай бездну. Эти часы, так же как и ночную механику над башней, не надо было заводить, они себе шли и шли. И утешительным в них было то, что их известно кто запустил и с любовью за ними послеживает. Наверное, они ходили бы и теперь, но императрица, унаследовавшая после смерти Брюса диковину, распорядилась вделать в них караульного и барышню, и мастера по барышням сломали часы. Потому что чуду противны дешевые ярмарочные излишества.

А потом он спустился на балкон, глянул вниз, и внизу забил фонтан, как это и положено по всем правилам алхимии. Для чуда потребен фонтан. И не спрашивай меня, почему. Вот я сейчас постучу палкой по дну, лед расколется, и там появится вода. А это значит, что фонтан действует. Следовательно, чудо существует.

Но главные свои чудеса Брюс совершал вот здесь, в приземистом мезонине, потому что это была его лаборатория. И там хранилась не какая-нибудь хина или банальный нашатырь, а, как поговаривают, яды и кое-что покрепче. И в это просто нельзя не поверить, потому что, во-первых, в лаборатории каждого уважающего себя Фауста должна быть пудра «Красный лев», обращающая металлы в истинное золото, а во-вторых, Брюс некоторое время возглавлял императорский монетный двор – думается мне, неспроста. Но что нам до пудры, когда мы знаем, что главная проблема Фаустов всех времен и народов не в отсутствии денег, а в сиротстве? И каждый, в поисках то ли компании, то ли идеала, пытается побольше всего вокруг одушевить.

продолжение





Исполнись волею моей…
Глеб Давыдов - о механизмах, заставляющих людей творить (в широком смысле — совершать действия). О роли эмоций в жизни человека, а также о подлинном творчестве, которое есть результат синхронизации человеческого ума с потоком Жизни, единения с ним. «Только не имея никаких желаний и ожиданий и вообще никаких фиксированных знаний мы возвращаемся в Царствие Небесное».
Прежде Сознания. Продолжение

Перемены продолжают публикацию только что переведенных на русский последних бесед индийского Мастера недвойственности Нисаргадатты Махараджа. Перевод выполнен Михаилом Медведевым. Публикуется впервые. Читать можно с любого места! «До тех пор, пока вы не узнали, что же такое представляет собой сознание, вы будете бояться смерти».

Чоран: невыносимое бытия
Александр Чанцев к 105-летнему юбилею Эмиля Чорана. Румынского, французского мыслителя, философа, эссеиста. На волне возрождающегося энтузиазма отдавшего было долг эмбриону фашизма. Наряду с Хайдеггером, Бенном, Элиотом. Чтобы потом — осознанно отвратиться от него, вплоть до буддизма и индуизма… Вплоть до трагедии. Вплоть до смерти.





RSS RSS Колонок

Колонки в Livejournal Колонки в ЖЖ

Оказать поддержку Переменам Ваш вклад в Перемены


Партнеры:
Центр ОКО: студии для детей и родителей
LuxuryTravelBlog.Ru - Блог о люкс-путешествиях
 

                                                                                                                                                                      




Потоки и трансляции журнала Перемены.ру