Даня Шеповалов Версия для печати
Таба Циклон (5.) - Последний Великий Писатель (1.)

Начало см. здесь / 2 / 3 / 4

5.

ПОСЛЕДНИЙ ВЕЛИКИЙ ПИСАТЕЛЬ

Оживленная вечерняя улица со всеми ее гудками, криками, яркими огнями фонарей и витрин. Вера бредет вперед, не разбирая дороги, наталкиваясь на суетных торопливых прохожих. Каждый из них думает о чем-то своем, не замечая никого вокруг, у каждого внутри целая вселенная, в каждом безбрежным океаном плещется бесконечная красота, отложенная до лучших времен. Но нам с вами нет до прохожих никакого дела, а значит, и их нет, и не было никогда, а есть только вот эта пятнадцатилетняя загорелая девушка с маленьким приволжским носиком, по которому в разные стороны сползает узкая полоска веснушек, и длинными южными бровями, изогнутыми циничной охотящейся чайкой. Одна из бровей пересечена небольшой канавкой бледно-розового шрама — след осколочной гранаты из самого детства, о котором услужливая память уже ничего не помнит: трое мужчин врываются в дом в маленьком кавказском ауле, женские крики, автоматная очередь в потолок, взрыв, не важно...

Следом за Верой мы проходим под железнодорожным мостом с высокими каменными стенами, которые сплошь покрыты неумелыми граффити. Наверху грохочет электричка, уносящая усталых людей в промозглую темноту осенних пригородов, вдоль линий электропередач и унылых серых полей, мелькающих за запотевшими окнами, длинные стекающие капли, на которых отражают огни, огни, бесконечные огни. Мокрая сосновая кора с чьими-то инициалами, вырезанными лезвием перочинного ножа; проселочная дорога; кочки травы, пахнущие сырой осенней землей — никто не видит этого за тоннами льстивых примитивных кроссвордов...

Даня дописал последнее предложение, завершив его на всякий случай многоточием. Встал из-за компьютера, на мониторе которого нахальным синим кактусом расцветал макинтошевский Word. Пошел на кухню, шаркая по полу промокшими в ванной мохнатыми тапочками. Включил чайник: тот с готовностью засвистел тонкой струйкой пара. На деревянном кухонном столе лежала в куче своих мягких светлых внутренностей распотрошенная поролоновая крыса Батукада. К разодранной крысе была приклеена записка: «Даня, этот мир слишком жесток для меня! Прощай!» Рядом — яркая малиновая баночка с засохшим йогуртом Данон. Веселый человечек Данон, друг Мишлена.

Даня взял в руки большую кружку из темного стекла и до краев наполнил ее горячим чаем, печально глядя на безвременно ушедшую из жизни Батукаду — ее ведь подарили только вчера. Даже поролоновые крысы не выдерживают, чего уж тут говорить о людях... В который уже раз непонятно зачем приподнял крышку алюминиевой кастрюльки, стоявшей на плите: там, на горке слипшихся макарон, вторую неделю произрастали загадочные мохнатые растения, похожие на низкорослые северные сорняки с резкими колючими листьями — явный источник вдохновения языческих архитекторов. За тем лишь исключением, что листья в кастрюльке были покрыты множеством тонких белых ворсинок. Даня несколько раз прищелкнул большим и средним пальцами, пытаясь сосредоточиться на упущенной мысли — что-то про ледяной балтийский ветер, летящий вслед... Нет, черт, уже не вспомнить. Он вздохнул и включил телевизор.

«Меня очень волнуют необезвреженные противопехотные мины в Африке, — сказал Пол Маккартни, — это действительно серьезная проблема».

Даня сделал большой глоток из кружки. От чая по телу наконец-то стало растекаться долгожданное тепло: обогреватель не греет ни черта, окна не заклеены, батареи топить не будут еще недели две. Переключил канал — Пола сменила кудрявая блондинка с роскошной грудью.

«Меня, — сказала блондинка, — крайне беспокоит проблема рака груди».

Даня выключил телевизор, беззлобно пнул лежащий на полу полиэтиленовый пакет с картошкой: похоже, там еще что-то осталось. Взял нож: кожура длинной солнечной стружкой поползла в мусорное ведро. Медленно порезал каждый ломтик картошки тонкой соломкой. Не все ломтики сразу, а каждый по очереди — это бессмысленное занятие всегда успокаивало нервы и помогало сосредоточиться.

Даня бросил соломку на разогретую сковородку, та аппетитно зашипела в горячем подсолнечном масле. Черный хлеб, лук: длинные зеленые кустики с маленькими соблазнительными корешками-луковицами. Тонкие дольки картошки уже стали покрываться легкой поджаристой корочкой. Разбил два яйца и аккуратно вылил их сверху, чтобы оранжевые глаза яичницы не растеклись.

За окнами ветер. Кусты сирени бьются в мокрое стекло. В шкафу оказалось несколько маленьких праздничных свечек. Даня воткнул их в яичницу, зажег; подошел к холодильнику за луком. Но вместо того чтобы открыть дверцу стал смотреться во встроенное в переднюю панель зеркало, по которому плавали магнитные рыбы и морские звезды.

— И чего ты ждешь? — спросило его отражение. — Ты же ее убьешь через полчаса... Отпразднуешь, — отражение злорадно кивнуло на яичницу со свечками, — отпразднуешь, а потом убьешь!

— Ну, это мне решать, — возразил Даня, — захочу — и не убью.

— Ого, какие мы решительные... Ты же не сможешь пройти через него один, так? Ей ты ничего не скажешь, потому что она не согласится, если будет знать всю правду. А больше тебе не с кем. Все верно?

— Пошел ты!

— Это ты иди и поговори с ней, пока еще не поздно!

— Не хочу.

— Ты идеальный субъект! — вдруг ни с того ни с сего сказало отражение. — Ты даже не можешь писать о своих чувствах! Телевизор, картошка, лук — вот это да, это для тебя...

Даня вышел в коридор, едва освещаемый тусклой лампой. Через голову натянул темную непромокаемую куртку болотного цвета, застегнул молнию на правом боку, зашнуровал ботинки, накинул капюшон. Герметичный костюм для выхода на поверхность планеты. Ну что же, праздничная яичница может и подождать... По лестнице в подъезде перед ним шмыгнула в подвал маленькая серая мышка. Несколько ее родственниц остались сидеть на ступеньке, лишь мельком взглянув на Даню — похоже, он не вызвал у них опасений. Мышки сидели полукругом вокруг маленького газового баллончика от сифона, похожего на стреляную гильзу. Писатель нагнулся и подобрал баллончик. Мышки подняли головы и, не отрываясь, смотрели на Даню.

— Это ваше? Вы его нашли?

Мышки безмолвствовали.

— Он красивый... Давайте я дам вам за него молока? И сыр! У меня есть кусочек сыра... Он, правда, засох, но вам же это не очень важно, да?

Одна из мышек подняла лапки и стала тереть ими мордочку, подрагивая усами. Даня воспринял этот жест как знак согласия:

— Я сейчас вернусь, только вы не убегайте...

В холодильнике действительно оказался сыр. Он лежал, завернутый в тонкую полиэтиленовую пленку на самой нижней полке — дребезжащей металлической решетке. Даня налил в чайную чашку остатки молока, схватил сыр и вышел на лестничную площадку. Мышки по-прежнему сидели на ступеньке и терпеливо ждали его.

— Никогда раньше не видел, чтобы мышки покупали еду, — сказал он, ставя молоко и сыр на бетон.

Главная мышка, та самая, которая теребила мордочку лапками, отвернулась от писателя и направилась в сторону подвала.

— Нет, нет! Я идиот! Не обижайтесь... У меня же день рождения, так? И вы принесли мне подарок! Мой самый первый подарок! А молоко и сыр — это угощение! Правильно?

Главная мышка подошла к чашке и принялась лакать молоко — по белой поверхности побежали мелкие волны. Остальные последовали за своей предводительницей, расселись вокруг чашки живым серым солнцем с подрагивающими лучами-хвостами.

— Вот и хорошо. А мне надо идти.

Даня толкнул тяжелую металлическую дверь, обклеенную десятком рваных бумажных объявлений. «Ремонт телевизоров». «Ночная сказка». «Перестаньте мечтать похудеть». Бредя по колено в навеки позабытом дворниками мусоре, добрался до аллеи Поликарпова и пошел вдоль нее к дому-роботу вокруг которого парусами раскинулись бело-голубые девятиэтажные дома. Кажется, что это не спальный район Санкт- Петербурга, а летний лагерь, который все покинули с приходом холодов: деревянные домики скрипят на пронизывающем ветру, с досок ломкими кусочками слезает выцветшая краска, а в душевой смотрит свои грустные сны единственный оставшийся обитатель — полупустой тюбик зубной пасты, в спешке позабытый кем-то.

Моросящий дождь невидимыми невесомыми каплями хлещет Веру по лицу, от чего то принимает странное надменное выражение, заставляющее даже самых нелюдимых прохожих оборачиваться ей вслед и долго провожать глазами хрупкую подростковую фигурку в коричневом плаще. Блеклые жестяные водостоки, надрывно истекающие потоками воды. Ледяной балтийский ветер несется с моря, пролетая по прямым улочкам Кронштадта, минуя навигационные приборы кораблей, без дела застывших у причала на долгие годы.

Вера проходит вдоль рынка, затем мимо дома, крыша которого утыкана чуть ли не сотней невысоких тонких труб с закопченными шляпками-конусами, напоминающими хлипкие грибы, сворачивает направо к двум длинным рядам гаражей. Даня идет вслед за ней по пустынной дороге. Пузыри дождя понемногу перестают биться в лужах; облака расходятся, обнажая звездное сентябрьское небо, вновь полное своих тайн, выношенных беззаботным летом.

Короткие светлые волосы, узкие плечи, наушники, из которых доносится громкая музыка. За Верой тянется невидимый шлейф ее тонкого запаха: чистая кожа и чуть-чуть приторных цветов — какие-то недорогие духи. Запах невесомой отмычкой взламывает память Дани: он вспоминает, как познакомился с ней...

Вагон метро, он держится за поручень, натянул рукав свитера на ладонь, чтобы не касаться кожей грязного металла. Следит за своими героями. По вагону разливается приторный запах дешевых алкогольных коктейлей, разлитых в банки с предупреждающими ядовитыми цветами. Книга в руках у полной, плохо сохранившейся женщины: «Волны Экстаза». Женщина нависла над шепчущимися Тимой и Ритой, бросает на них полные ненависти взгляды.

— Эй ты, дебил, отойди от вагона и перестань облизывать стекла! — доносится сквозь шипение старых динамиков голос машиниста.

Пассажиры смеются.

— Осторожно, двери закрываются...

Свистящий звук работающей гидравлики. Поезд резко трогается, толпа прижимает к нему Веру. Полоска веснушек, пересохшие губы...

На дороге нет никого, кроме них, редкие прожекторы на крышах гаражей освещают путь. От расположенной неподалеку конфетной фабрики распространяется густой сладкий запах карамели, перебивая ее духи. Вера оборачивается, стягивая с себя наушники:

— А, это ты... — с облегчением говорит она.

— Я...

— Вот дурак, напугал меня! Вечно появляешься из ниоткуда, как привидение... Ты знаешь, я из дома свалила. Мама в школу заявилась, ну ей там и рассказали все. Что меня там типа уже полгода не видели. И про всю эту историю с Армасом рассказали. Он, кстати, с ума сошел. Вообще в салат. Не верь ни одному слову, если его встретишь. Полную чушь несет: про революцию, инопланетян — жесткая шиза. Доучился, блин. Знаешь, даже страшно. Я раньше думала: о, прикольно, наверное, быть сумасшедшим. Мультики с закрытыми глазами смотришь и все такое. Так вот ни фига подобного. Реально страшно и жалко его. А мы с мамой посрались в салат. Она конченная сука. Я теперь домой не вернусь.

— Да, я знаю.

— А, прости, постоянно забываю... Ты ж у нас всегда все про меня знаешь. А я тоже сука та еще. И тоже конченная.

— Неправда.

— Правда! — кокетничает Вера. — Я конченная сука! Я дрянь!

Она встает на цыпочки, чтобы увидеть свое отражение в окне припаркованного автомобиля.

— Нет, не правда. Ты очень чувствительная и ранимая.

— Серьезно так думаешь? А еще какая я?

— Ты... Ты скрытная. Любишь придумывать себе разные тайны. Еще ты все переживаешь в себе, никому не показываешь своих эмоций: у тебя от этого даже аллергия началась, видишь, вот тут, на шее. И ты невероятно сильная. Если бы мне пришлось пережить то, что выпало тебе — я бы сдох на хрен, в слезах и соплях.

— А ты тоже сука! — смеется Вера. — Льстивая сука!

— Да нет. Просто больше всего на свете людям нравится слушать о самих себе. И ты не исключение.

— Да, ты прав, наверное... Кстати, я татуировку себе сделала! Смотри! — Вера закатывает рукав. На плече у нее еще не зажившая покрасневшая кожа, цветной рисунок — два маленьких зеленых монстра, похожих на крокодилов.

— А кто это такие?

— Спиногрызы!

— Ааа... Похожи...

— Слушай, я такая эгоистка, только о себе говорю, а у тебя-то что нового?

— Прикинь, они убили Батукаду.

— Как это?

— Разорвали ей нитки, ну шов на заднице, и вытащили через дырку весь поролон. И записку посмертную написали еще. Я сегодня утром нашел.

— Салат!

— Когда ты наконец избавишься от этого дурацкого слова?

— Даня, не будь занудой!

Они проходят мимо автосалона FIAT, приютившегося рядом с овощебазой, за железными ворогами которой слышны невнятные разговоры припозднившихся кавказских торговцев. Неоновый логотип FIAT отражается во фруктовых нечистотах, которые бурным потоком текут через дорогу. Даня с Верой перепрыгивают его, поднимаются на железнодорожную насыпь: до Черной Речки осталось идти совсем немного. Вдали слышен гул идущего поезда. Даня смотрит на часы.

— Да че ты, пошли, он же еще далеко! — говорит Вера.

— Нет, давай подождем, пусть проедет...

— Дань, не тупи! Мы миллион раз уже успели бы пройти!

— Нам нужно обязательно подождать.

Писатель достает баллончик для сифона и кладет его на рельс. Через десять минут тепловоз с ревом проносится мимо них, отшвыривая баллончик — тот вылетает на насыпь, падает на залитый соляркой гравий рядом с блестящим черным кусочком каменного угля.

— Ну че, теперь можно идти?

— Я тебя очень прошу: подожди еще минуту, не переступай рельс!

— Данечка, ты тоже с ума сошел, а? Армас себя очень похоже ведет!

Писатель снова смотрит на часы.

— Все, пойдем...

Они перебираются через насыпь. Недостроенная высотка невдалеке, наверху в темных проемах безжизненных пока окон мерцают своим потусторонним свечением рабочие-сварщики.

«Получено новое сообщение». Писатель смотрит на экран мобильного телефона, вновь и вновь перечитывает текст.

— Что там? — спрашивает Вера.

— Ничего... — качает головой Даня.

— Точно? Даже в темноте видно, как у тебя лицо побледнело.

— Да нет, это просто... Ну, неважно... Сука! Писатель с силой бросает телефон об землю, у того отлетает передняя панель.

— Неважно, говоришь? — Вера подбирает мобильник. — Смотри-ка, работает еще...

— У тебя есть сигареты?

— Ты же не куришь!

— Похоже, что уже курю.

— Есть, конечно. Держи! Видишь, не я одна скрытная...

Они выходят дворами к метро. На площади взмывает вверх разноцветный электрический салют — глупый некрасивый шар на высоком столбе, не убранный с новогодних праздников. Возвращающиеся после работы люди толпятся у коммерческих ларьков, разношерстная музыка льется из них отчаянной какофонией.

— А ты боишься умереть? — вдруг спрашивает писатель Веру.

— Интересные у тебя вопросы. Но вообще нет, не боюсь.

— Почему?

— Не знаю даже. А чего бояться? Мне кажется, когда умираешь, ничего не происходит: нет никаких туннелей, ни божественного света, ничего. Все равно, что перегорает одна из лампочек в рождественской гирлянде. Куда она отправляется? В рай? В ад? Бред собачий: она просто перегорает и все. Просто из нее уходит ток.

— Интересная теория... А куда он уходит?

— В остальные лампочки. Или в какого-нибудь идиота, который сунет две проволоки в розетку... Знаешь, я в детстве часто думала о том, как ток живет в батарейках. Ну как у него там, своя кровать, и шкаф с одеждой, и туалет, и все такое...

— Держи... — Даня протягивает девушке длинный металлический ключ. — Я не особенно знаю, как там ток, но вот ты, если хочешь, можешь пока жить у меня.

— Спасибо! Ой, он такой теплый, ты его долго в руке держал? — Вера опускает ключ в карман плаща. — Серьезно, большое спасибо, Дань... Ты только не обижайся: может, я и загляну, но не сейчас. Я хочу чего-нибудь нового! Все равно чего: плохого, хорошего — без разницы!

— Я понял, не продолжай...

— Ты правда не обижаешься?

— Правда.

— Тогда скажи, куда мне теперь идти?

— Тебе направо. Заговори с первым человеком, которого встретишь...

— Договорились!

— Пока.

— Нет, ну ты правда не обижаешься?

— Правда. Правда. Пока!


Продолжение         |         Купить "Таба Циклон".



Исполнись волею моей…
Глеб Давыдов - о механизмах, заставляющих людей творить (в широком смысле — совершать действия). О роли эмоций в жизни человека, а также о подлинном творчестве, которое есть результат синхронизации человеческого ума с потоком Жизни, единения с ним. «Только не имея никаких желаний и ожиданий и вообще никаких фиксированных знаний мы возвращаемся в Царствие Небесное».
Прежде Сознания. Продолжение

Перемены продолжают публикацию только что переведенных на русский последних бесед индийского Мастера недвойственности Нисаргадатты Махараджа. Перевод выполнен Михаилом Медведевым. Публикуется впервые. Читать можно с любого места! «До тех пор, пока вы не узнали, что же такое представляет собой сознание, вы будете бояться смерти».

Чоран: невыносимое бытия
Александр Чанцев к 105-летнему юбилею Эмиля Чорана. Румынского, французского мыслителя, философа, эссеиста. На волне возрождающегося энтузиазма отдавшего было долг эмбриону фашизма. Наряду с Хайдеггером, Бенном, Элиотом. Чтобы потом — осознанно отвратиться от него, вплоть до буддизма и индуизма… Вплоть до трагедии. Вплоть до смерти.





RSS RSS Колонок

Колонки в Livejournal Колонки в ЖЖ

Оказать поддержку Переменам Ваш вклад в Перемены


Партнеры:
Центр ОКО: студии для детей и родителей
LuxuryTravelBlog.Ru - Блог о люкс-путешествиях
 

                                                                                                                                                                      




Потоки и трансляции журнала Перемены.ру