Людмила Улицкая получила премию «Большая книга», учрежденную Осьминогом в 2005 году. Премия дана за роман (назову это так) «Даниэль Штайн, переводчик». Ничего ужаснее этой книги мне еще не приходилось читать. Дело не в том, что текст плох, он, напротив, очень хорош. Потому что скрупулезно и точно описывает жизнь евреев. Но ведь ничего ужасней, чем жизнь евреев, на свете, пожалуй, нет. Хотя они сами этого, может быть, не замечают, считают, что это и есть настоящая жизнь. Так глубоководная рыба не замечает давления толщи воды. Но, как только попадет на поверхность, так ее сразу и раздувает. Глубоководная рыба (или, если угодно, бактерия, живущая в сероводородной среде) избрана для существования в этой среде, перенесение в другую среду ее уродует. Но если удастся приспособиться – ничего, можно жить. И даже считать эту жизнь не только нормальной, но и высокой (глубокой).

Что известно о жизни евреев? В основном погромы и холокост. Но это лишь один элемент еврейской жизни, лишь следствие того ужаса, который описывает Улицкая, подробно прослеживая жизнь соплеменников из разных стран, их мироощущение, их взаимоотношения между собой, а также и неевреями. Это какой-то сплошной мрак (я говорю о тексте), тотальный невроз, который, впрочем, считается естественным для избранного народа. И даже, как можно понять, является фирменным знаком его избранности.

Людмила Улицкая на каком-то мероприятии

Улицкая живописует хаос иудейский с естественной симпатией (она вообще певица жизни еврейской интеллигенции, никакой другой жизни просто не знает), но при этом – беспощадно. То есть – вываливает на обозрение публики тошнотворное содержимое национального кишечника. Видимо, думает, что это какие-то райские плоды. Конечно, умных евреев это не должно радовать. И я знаю, что многие недовольны. Но еще больше текстом Улицкой должны быть недовольны христиане. Во-первых, потому что она их компрометирует. А во-вторых (и главных) потому, что она замахнулась на самое святое для христиан. А что для них самое святое? То, чем их религия отличается от иудейской. Именно во взаимоотношениях иудаизма и христианства заключается главный идеологический нерв романа. За этот нерв постоянно дергает главный его герой: Даниэль Штайн.

Его история (и это характерно для всякого провокатора, не только еврейского) довольно двусмысленна: работал переводчиком в гестапо, спасал (уж конечно) евреев, но кое-кто из-за него погиб. Потом Штайн скрывался от фашистов в католическом женском монастыре, был партизаном, а после войны, поработав немного на НКВД, ушел в монастырь кармелитов, уехал в Израиль, был священником в церкви под Хайфой. Погиб в автокатастрофе. Такова канва романа. Основной его лейтмотив: христианство вышло из иудаизма и в него же должно вернуться. Конечно, я огрубляю для краткости, но на 500 страницах текста варьируется именно эта свежая мысль. Множество героев разных аврамических исповеданий ходят вокруг нее – так или иначе ее принимают, отвергают, продумывают, недодумывают, совершают во имя и против нее всякие мудреные, мудрые и безумные поступки.

Сейчас я дам образчик текста Улицкой, разговор Даниэля Штайна с папой римским Иоанном Павлом II (переводчик пересказывает этот разговор некой Хильде, и тут, конечно, не обходится без обычного, но очень трогательного еврейского хвастовства). Разговор поучительный, стоит вникнуть в его детали. А завтра продолжим анализировать текст. Итак, начинает папа:

— Ишь, разъелся! Хорошо тебя кормят?

— Неплохо. Приезжайте, Ваше Святейшество, угостим ближневосточной едой!

— Брат Даниэль, — говорит он, — мы с тобой знакомы больше сорока лет, и уже тогда были «на ты», и ты называл меня другим именем.

— Конечно, Лолек, у всех нас было и другое имя.

— Да, Дитер, — он улыбнулся, и это было вроде пропуска в прошлое, приглашение к откровенному разговору. Хильда, я так за него порадовался, он тут мне еще больше понравился. Когда человек так высоко поднимается, он много теряет. А Лолек — нет.

Так и было. Хильда, ну что ты рот открыла? Мы с 45-го года знакомы с Папой! Он же из Кракова! А я там был послушником, потом учился. Мы в одной епархии вместе служили. Дружили. Мы много ездили на проповеди, а он тогда не любил разъезжать, и я его иногда заменял. Было такое дело.

Секретарь с нами, стоит рядом, но как будто его и нет. Пошли в часовню — маленькая часовня, лавки с подушками для коленопреклонений.

— Бархатные подушки? — не удержалась Хильда.

— Да, бархатные, и с гербами. Дверей много. В одну сбоку вошел прислужник, внес икону Казанской Божьей Матери. Встали на колени. Молились молча. Потом Папа поднялся и повел в столовую…

Длинный стол, человек на двенадцать, три прибора стоят. Я думал, будет ужин на сто человек, а тут — никого.

Дальше он говорит, что давно хотел со мной побеседовать, что ему известно, как сложно положение католического священника и монаха на Святой Земле в наше время — тут я немного разозлился:

— В Израиле, — говорю.

Он умница, мгновенно понял, к чему я клоню: государство Ватикан не признает существования государства Израиль! Повел он разговор очень осторожно. Но, знаешь, без лукавства.

— Конечно, — я говорю, — положение христианина вообще очень сложно, это никогда не было просто! И положение еврея тоже очень непростое, чему и Петр свидетель. А каково быть еврею-христианину в Израиле в XX веке? Непросто! Но такие люди есть, и это меня радует, потому что не так важно, сколько человек в еврейской церкви — десять, сто или тысяча — но они есть, и это свидетельствует о том, что евреи приняли Христа. Это Церковь Израиля. А Ватикан Израиля не признает.

Папа Иоанн Павел II встречается с главными ашкеназским и сефардским раввинами Израиля

— Даниэль, я знаю. У нас там арабы-христиане, и мы заложники в каком-то смысле. Политика должна быть взвешенна, чтобы не раздражать арабов — и мусульман, и наших братьев-христиан. Богословских причин нет, есть политические… Ты лучше меня это понимаешь, — он как будто ждет сочувствия, но я не могу, не могу…

— Я бы не хотел быть на твоем месте, — я сказал. — Где политика, там позор.

— Подожди. Подожди немного. Мы и так очень быстро движемся. Люди за нами не успевают… Мысли медленно меняются.

— Но если ты не успеешь, другой может не захотеть, — я все говорил, что думал.

Тут прислужник принес еду. Не по-итальянски, а по-польски — блюдо с закусками — сыр, колбаса краковская. Матка Боска! Я такую колбасу с отъезда из Польши не видел. Еще бутылка воды и графин вина. Еда была польская — суп принесли, потом еще бигос — не понял, в мою ли честь, или Понтифик держится старых привычек.

— Даниэль, когда ты на деревенском приходе служил, тебе еду приносили? Такую же? — спросил он и засмеялся.

И ведь точно, Хильда, приносили. После войны в Польше очень тяжело было. Правда, приносили яйца, пироги, сметану приносили старушки. Польша моя, Польша…

Я столько лет копил то, что должен был ему сказать, вот так, между супом и бигосом, и не мог найти первого слова, но он сам сказал так, что видно было, он готов меня выслушать. Он сказал:

— Знаешь, Даниэль, этот большой корабль трудно разворачивать. Есть привычка думать определенным образом — и про евреев, и про многое другое… Надо менять направление, но не перевернуть корабль.

— Твой корабль сбросил с борта евреев, и проблема в этом, — я сказал.

Он сидел напротив меня, ну, наискосок, руки у него большие, и папский перстень большой, и голова под белой папской шапочкой — точно кипа, — и слушал внимательно. И тогда я сказал ему все, о чем думал последние годы, что спать мне не дает: Церковь выбросила евреев. Я так думаю. Но не важно, что думаю я — важно, что думал Павел! Для него «единой, кафоличной и апостольской» была Церковь из евреев и неевреев. Он никогда не представлял себе церковь без евреев. Она, церковь обрезания, имела право решать, кто принадлежит к этой «кафоличности». И Павел приходил в Иерусалим не просто поклониться апостолам Петру, Иакову и Иоанну. Он был посланником дочерней церкви, церкви «от язычников». Он приходил к материнской церкви, к тому перво-христианству, к иудео-христианству, потому что в нем видел источник существования. А потом в четвертом веке, после Константина, дочерняя церковь замещает собой материнскую. И уже не Иерусалим оказывается «праматерью» церквей, и «кафо-личность» теперь означает не «единство», не «соборность», не «всемирность», а всего лишь «верность Риму». Греко-римский мир отворачивается от своего источника, от первоначального христианства, которое унаследовало от иудаизма его установку на «ортопраксию», то есть на соблюдение заповедей, на достойное поведение. Быть христианином теперь означает по преимуществу признавать «доктрину», которая исходит из Центра. И с этого момента Церковь не вечный союз с Богом евреев, возобновленный в Иисусе Христе как союз с Богом всех народов, последовавших за Христом, и тем самым подтверждение верности первому, Моисееву Завету. Христианские народы вовсе не Новый Израиль, они — Расширенный Израиль. Все вместе мы, обрезанные и необрезанные, стали Новым Израилем, не в том смысле, что отвергли Старый, а в том, что Израиль расширился на весь мир. И речь идет не о доктрине, а только об образе жизни.

С кем только этот папа ни встречался. Вот - с принцессой Дианой

В Евангелии мы находим еврейский вопрос: Равви, что мне делать, чтобы достигнуть спасения? И Учитель не говорит ему — веруй таким-то или таким-то образом! Он говорит: иди и делай то-то и то-то! Именно что — поступай по заповедям Моисеевым! А юноша этот — он уже поступает! Он и не думает заповеди нарушать! И тогда Учитель говорит: с тобой все в порядке! Но если ты хочешь быть совершенным, раздай все имущество и иди за мной! Вот это христианство — все отдать Господу, не десятую часть, не половину, а все! Но сначала научись отдавать, как еврей, десятину… Моисей учил исполнять долг человека перед Господом, а Иисус — исполнять не по долгу, а по любви.

Почему Рим — Церковь-Мать? Рим — Сестра! Я не против Рима, но я не под Римом! Что это такое — Новый Израиль? Он что, отменяет Старый Израиль?

Павел понимал, что языческие народы — это дикая ветвь, которую привили к природной маслине (послание к Римлянам 9, 14)! Израиль раскрылся, чтобы принять новые народы. Это не Новый Израиль, отделенный от Старого, это Расширенный Израиль. Павел и представить себе не мог, что будет Церковь без евреев!

Тут он меня остановил и сказал:

— Извини, я ошибался. Я счастлив это сказать.

Хильда, он это сказал, потому что он очень большой человек, больше, чем можно представить!

Он сказал: да, я ошибался и хочу исправить эту ошибку — ты правильно говоришь: Расширенный Израиль!

Но я уже не мог остановиться, я ведь не знаю, увижу ли его когда-нибудь еще, и я должен был сказать ему все!

— У иудеев, как и у христиан, человек стоит в центре, не Бог. Бога никто не видел. В человеке надо видеть Бога. Во Христе, человеке, надо видеть Бога. А у греков в центре — Истина. Принцип Истины. И человека ради этого принципа можно уничтожить. Мне не нужна такая истина, которая уничтожает человека. Больше того, тот, кто уничтожает человека, уничтожает и Бога. Церковь виновата перед евреями! В городе Эмске нас расстреливали на площади между двумя храмами — католическим и православным! Церковь изгнала и прокляла евреев, и заплатила за это всеми последующими разделениями, всеми схизмами. И эти разделения покрывают Церковь позором до сегодняшнего дня. Где кафоличность? Где соборность?

— Я знаю, Даниэль. Я это знаю, — он сказал.

— Мне мало того, что ты это знаешь, — я сказал.

— Не торопись, не торопись. Корабль огромный! — вот что он сказал.

Продолжение


НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ ОСЬМИНОГА>>

Ответить

введите свои данные, напишите коммент и отправьте его

Версия для печати