Олег Давыдов Версия для печати
Шаманские экскурсы. Толстой и Анна (13.Гроза)

Окончание экскурса «Толстой и Анна». Предыдущее здесь. Начало здесь.

Молния

В одном из черновых вариантов романа болезнь Левина (в которой, как помним, отразилась болезнь самого Толстого) начинается с того, что после гибели Анны он «поехал на станцию и увидел ее изуродованное тело и ее прелестное мертвое лицо». В этот момент «на Левина нашло чувство ужаса за себя» (здесь и далее курсив в цитатах мой. – О.Д.). Он начинает читать философские книги, думать о тщете жизни, прячет от себя веревку, чтобы не повеситься, и так далее. От этого иудейского ужаса Левина спас русский бог, явившись под сенью дерев в лесу после того, как мужик Федор сказал, что надо жить для души, бога помнить. В черновиках этот мужик – муж кормилицы Левина, то есть – в некотором смысле отец. Муж вскормившей барина крестьянки. С ее молоком Костя Левин впитал национальный дух, соединился с народной стихией и теперь может сказать: «Я сам народ». Кормилица здесь – символ русского Дерева Рода, питающего человека смыслами.

Зинаида Серебрякова. На лугу. Нескучное. 1912

В окончательном тексте романа сразу вслед за тем, как Левин испытал сатори, в деревню к нему приезжает сводный брат Сергей Иванович Кознышев. Он недавно издал книгу «Опыт обзора основ и форм государственности в Европе и в России», на которую возлагал большие надежды. Но она провалилась. Об этой книге говорится на одном развороте со сценой самоубийства Анны: вот последний абзац седьмой части романа, где Анна гасит свечу, при которой «читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу», а вот уже начало части восьмой, где рассказано о книге Кознышева. Это, конечно, не случайность, но – что может связывать две столь разные книги?

О Кознышеве сказано: «На его счастье, в это самое тяжелое для него по причине неудачи его книги время на смену вопросов иноверцев, американских друзей, самарского голода, выставки, спиритизма стал славянский вопрос, прежде только тлевшийся в обществе, и Сергей Иванович, и прежде бывший одним из возбудителей этого вопроса, весь отдался ему». Речь об освобождении единоверцев славян от гнета турок. А это непосредственно связано с политической мифологемой «Москва – Третий Рим» (подробнее здесь), которая в плане практической политики выразилась в устремлении России к Босфору и Дарданеллам. Достоевский это сформулировал так: «Константинополь, рано ли, поздно ли, а должен быть наш».

Пролив Босфор из Румельской крепости

Поводом для ажиотажа в русском обществе стали восстания славян на Балканах. В 1875 году случилось восстание в Боснии и Герцеговине, весной 1876 года – в Болгарии. Турки их утопили в крови. В июне 1876 года Сербия, а затем и Черногория, объявили войну Османской империи. Правительства России и Австрии предостерегали от этого шага, но сербы надеялись, что русский царь не допустит их разгрома. И просчитались: уже в августе они потерпели практически полное поражение. Россия объявит войну Турции только в апреле 1877 года. Однако движение в поддержку братьев славян стало разворачиваться в русском обществе уже с осени 1875 года. Таковы временные рамки и канва событий.

Константин Маковский. Болгарские мученицы. 1877 год. Картина изображает зверства башибузуков в Болгарии

А теперь о символике. Кознышев едет к Левину в июле 1876 года, еще не зная о поражении сербов. Тем же поездом на войну вместе с другими добровольцами едет Вронский, потерявший Анну менее двух месяцев назад. Это явное указание на то, что с гибелью Анны кончился определенный период развития русского общества (о том, что Анна символизирует общество, здесь). Собственно, уже поездка Долли к Анне, и их разговор о разводе (лето 1875 года) символизируют начало подспудных социальных процессов, маркированных в тексте как выборы губернского предводителя (здесь). А дальнейшие попытки Анны освободиться от Каренина (государственной администрации), неудача с разводом (который должен был открыть путь для единения общества и вооруженных сил, олицетворяемых Вронским), ее самоубийство – суть этапы единого процесса, параллельного (почти как у Музиля) подготовке войны на Балканах. Симптоматика ее назревания.

Россия выпускает балканских псов войны. На ошейниках собак, которых держит, видимо, русский царь, можно прочесть названия: Герцеговина, Сербия, Босния. Бедная Турция шаркает, как старый больной человек. Благородный британец наблюдает из-за забора, готовый вмешаться и защитить. Карикатура из "Панча", 18 июня 1876 года

Конечно, ни сам Толстой, ни его герои не рассматривали эту символику так, как мы сейчас здесь. Например, Кознышеву дело представляется следующим образом: «Резня единоверцев и братьев славян вызвала сочувствие к страдающим и негодование к притеснителям. И геройство сербов и черногорцев, борющихся за великое дело, породило во всем народе желание помочь своим братьям уже не словом, а делом.
Но притом было другое, радостное для Сергея Ивановича явление: это было проявление общественного мнения. Общество определенно выразило свое желание. Народная душа получила выражение, как говорил Сергей Иванович. И чем более он занимался этим делом, тем очевиднее ему казалось, что это было дело, долженствующее получить громадные размеры, составить эпоху».

А вот князь Шербацкой и Левин относятся к делу освобождения славян без всякого энтузиазма. Щербацкой спрашивает приехавшего к Левину Кознышева: «Но кто же объявил войну туркам? Иван Иваныч Рагозов и графиня Лидия Ивановна с мадам Шталь?» Тот отвечает: «Никто не объявлял войны, а люди сочувствуют страданиям ближних и желают помочь им». Верно, люди сочувствуют, но ведь не все. В частности, Левин утверждает: «Я сам народ, и я не чувствую этого». И настаивает на том, что абсолютное большинство народа равнодушно к страданиям братьев славян.

Герцеговинцы в засаде

Сводные братья, похоже, говорят о двух разных ипостасях одного и того же Народа. Левин – о производящей, кормящей, мирно осваивающей землю силе, которая – вот она (дело происходит на пасеке): «Красивый старик с черной с проседью бородой и густыми серебряными волосами неподвижно стоял, держа чашку с медом, ласково и спокойно с высоты своего роста глядя на господ, очевидно ничего не понимая и не желая понимать». А Кознышев говорит о стихийной мощи, которая скрыта в глубинах коллективного бессознательного. В любом случае речь не об эмпирическом народе, мнение которого можно узнать путем опросов и голосования, а о мистическом Народе, дух и волю которого невозможно оцифровать. Но можно почувствовать. «Это чувствуется в воздухе, это чувствуется сердцем. Не говорю уже о тех подводных течениях, которые двинулись в стоячем море народа и которые ясны для всякого непредубежденного человека; взгляни на общество в тесном смысле… Всякая рознь кончилась, все общественные органы говорят одно и одно, все почуяли стихийную силу, которая захватила их и несет в одном направлении».

Николай Дмитриев-Оренбургский. Переправа русской армии через Дунай у Зимницы 15 июня 1877 года

На эту славянофильскую мистику Кознышева князь Щербацской возражает: «Да это газеты все одно говорят». И он прав. Конечно, в 70-е годы XIX века медиа не были еще тем монстром, каким стали теперь. Но Толстой уже намечает проблему: газеты – это социальный Тартюф (см. здесь), который подменяет правду, которую человек знает непосредственно, – правдоподобным суррогатом. Человек потому знает правду, что в его душе живет божественное Дитя (подробнее здесь), а суррогат – это то, что выгодно тем, кто содержит газеты. Толстой не говорит, кому выгодна эта война. Он только указывает на то, что Лидия Ивановна – среди главных ее пропагандистов. Но, само собой, выгоду от пролитой русской крови извлечет не графиня Лидия, покровительствующая Ландау (медиуму еврейского бога), а предприимчивые господа вроде Мальтуса и Болгаринова. Так что, совсем не случайно последний еврей (это у него в приемной Стива дожидался возможности поговорить о теплом местечке) носит столь откровенно «балканскую» фамилию.

«Русский вестник». Журнал литературный и политический, издаваемый Михаилом Катковым, 1876 год. Здесь впервые опубликован роман «Анна Каренина», но восьмую часть романа (где про войну на Балканах) Катков печатать отказался.

Толстой нарочито описывает русских людей, поддавшихся на пропаганду Балканской войны, как отщепенцев, потерпевших в жизни какой-либо крах: Вронский потерял Анну, Кознышев написал провальную книгу, добровольцы не нашли себе места в нормальной жизни. В «Дневнике писателя» Достоевский укорял за это коллегу. А зря. Лев Николаевич смотрел на события глубже, чем Кознышев или Достоевский, к надвигающейся войне относился почти что болезненно. В ноябре 1876 года он специально ездил в Москву, чтобы разузнать о подготовке к ней. И написал Фету: «Все это волнует меня очень. Хорошо тем, которым все ясно; но мне страшно становится, когда я начинаю вдумываться во всю сложность тех условий, при которых совершается история».

Слева молния попадает в дерево, справа иллюстрация к роману «Анна Каренина», на которой изображен то ли Толстой, то ли Левин, опирающийся на колонну, из которой вырастают ветви дуба

Настораживало Толстого именно необычайное возбуждение (как он его ни принижал), распространившееся в обществе в связи с еще не объявленной правительством войной. 12 ноября, вернувшись из Москвы, он написал Страхову: «Теперь вся ерунда сербского движения, ставшая историей, прошедшим, получила значение. Та сила, которая производит войну, выразилась преждевременно и указала направление». А в 1878 году в связи с оправданием Веры Засулич он напишет ему же (это, кстати, то самое письмо, где говорится об «энергии заблуждения») следующее: «Засуличевское дело не шутка. Это бессмыслица, дурь, нашедшая на людей недаром. Это первые члены из ряда, еще нам непонятного; но это дело важное. Славянская дурь была предвестница войны, это похоже на предвозвестие революции».

Николай Дмитриев-Оренбургский. Сдача турками крепости Никополь 4 июля 1877 года

Странная, согласитесь, ассоциация. Она есть и в «Анне Карениной», в форме невысказанная вслух мысли Левина: «Если общественное мнение есть непогрешимый судья, то почему революция, коммуна не так же законны, как и движение в пользу славян?» В окончательном тексте романа сохранился лишь этот намек на связь революционного энтузиазма и энтузиазма, вызванного войной на Балканах. А в черновиках эта связь ясней. Левин размышляет о споре с братом: «Было решено разумом, что защитить болгар было добро, и потому война и убийство уже не считалось злом, а оправдывалось». И тут же вспоминает другой спор с ним, по поводу заговорщиков, которых Кознышев осуждал. «Теперь Левину хотелось сказать: за что же ты осуждаешь коммунистов и социалистов? Разве они не укажут злоупотреблений больше и хуже болгарской резни?» И далее о революционерах: «У вас теперь угнетение славян, и у них угнетение половины рода человеческого. И если общественное мнение – непогрешимый судья, то оно часто склонялось и в их сторону и завтра может заговорить в их пользу».

Илья Репин. Манифестация 17 октября 1905 года. Возбуждение общества изображено очень искусно

Вот ведь в чем дело: граф Лев Николаевич (как и Кознышев, как и Достоевский) почувствовал пробуждение стихийных сил, дремлющих в глубинах коллективного бессознательного народа. И испугался. Почему? Что это за силы? Да те же самые, что описаны в романе «Война и мир», где они вылились в нелепый бунт богучаровских мужиков, который усмирил Николай Ростов, явившись к княжне Марье. Речь тут опять-таки не об эмпирических мужиках, но – о мифологических, богучаровских. То есть – о коллективном бессознательном русского народа, о таинственных силах, играющих в его глубине, о потоках естественной жизни, которые не поддаются позитивистским объяснениям. Вот об этом:

Иван Шишкин. Сбор грибов

«В жизни крестьян этой местности были заметнее и сильнее, чем в других, те таинственные струи народной русской жизни, причины и значение которых бывают необъяснимы для современников. Одно из таких явлений было проявившееся лет двадцать тому назад движение между крестьянами этой местности к переселению на какие-то теплые реки. Сотни крестьян, в том числе и богучаровские, стали вдруг распродавать свой скот и уезжать с семействами куда-то на юго-восток. Как птицы летят куда-то за моря, стремились эти люди с женами и детьми туда, на юго-восток, где никто из них не был. Они поднимались караванами, поодиночке выкупались, бежали, и ехали, и шли туда, на теплые реки. Многие были наказаны, сосланы в Сибирь, многие с холода и голода умерли по дороге, многие вернулись сами, и движение затихло само собой так же, как оно и началось без очевидной причины. Но подводные струи не переставали течь в этом народе и собирались для какой-то новой силы, имеющей проявиться так же странно, неожиданно и вместе с тем просто, естественно и сильно».

Федор Толстой. Ветви дуба

Используя инструментарий традиционной шаманской науки (философии потока, которую мы обнаружили, исследуя китайскую энергию ци и античную энергетику фюсис), Толстой изображает подспудные токи любого народного движения. В том числе – и движения в подержку братьев славян, проявившегося в 70-х. Он печенками чует стихийную мощь «новой силы, имеющей проявиться». И боится ее проявлений. Ибо непосредственно знает эту иррациональную стихию, ощущает в себе как основу и двигатель собственного бытия.

В экскурсе «Кунь» я проследил историю взаимоотношений Николая Ростова и Марьи Болконской, но не отметил одну существенную деталь: Николай и Марья романа – это проекция в текст реальных родителей писателя, Николая Толстого и Марии Волконской. В «Воспоминаниях» Льва Николаевича немало деталей, подчас буквально отождествляющих героев романа и родителей его создателя. Хотя и разница тоже вполне очевидна. Например, Николай Толстой не спасал Марию Волконскую от бунтующих мужиков (хоть и был в армии в 1812 году). Так что весь эпизод с приездом Николая в Богучарово и освобождением Марьи – чистый миф. То есть реальность более высокого порядка, чем просто какой-нибудь случай из жизни.

Гаспар Дюге. Пейзаж с молнией

В мифе Толстого история сватовства двух обычных людей преображается в мистерию. Встреча Николая и Марьи поставлена в контекст «грозы двенадцатого года», народных волнений, мирского схода. А мирской сход – это магическое со-бытие, соединение множества воль, в котором как раз и является общинный бог (см. здесь). В «Войне и мире» Толстой фактически описал нечто вроде своего собственного мистического зачатия на миру мифических богучаровских мужиков. Ростов в тот момент раздавал зуботычины попадавшимся под руку пьяным рожам единораздельного народного тела. Усмирял виртуального сфинкса толпы, чьей сублимацией в тот момент была княжна Марья, только что потерявшая отца, истинного хозяина этой земли (и Марьи, и мужиков). Тут перед нами предвечная сцена: Громовержец (всадник-гусар) укрощает Змея (народ) и занимает его место возле Матери-Земли (Марьи). В результате такого соития Неба с Землей в беспредельности мифа не мог не родиться «матерый человечище», великий шаман Лёв Николаич Толстой.

Ясная поляна. Пасека. Фото Олега Давыдова

Но сейчас мы мистику эту оставим и вернемся на пчельник, где герои «Карениной» обсуждают энтузиазм, вызванный войной на Балканах. Левин «не мог согласиться с тем, что десятки людей, в числе которых и брат его, имели право, на основании того, что им рассказали сотни приходивших в столицы краснобаев-добровольцев, говорить, что они с газетами выражают волю и мысль народа, и такую мысль, которая выражается в мщении и убийстве». Во-первых, он «не видел выражения этих мыслей в народе, в среде которого он жил, и не находил этих мыслей в себе». А главное, «он вместе с народом не знал, не мог знать того, в чем состоит общее благо, но твердо знал, что достижение этого общего блага возможно только при строгом исполнении того закона добра, который открыт каждому человеку, и потому не мог желать войны». Он говорил вместе с «народом, выразившим свою мысль в предании о призвании варягов: «Княжите и владейте нами. Мы радостно обещаем полную покорность. Весь труд, все унижения, все жертвы мы берем на себя; но не мы судим и решаем». А теперь народ, по словам Сергей Иванычей, отрекался от этого, купленного такой дорогой ценой, права».

Рисунки Льва Толстого на рукописи «Анны Карениной»

Это, пожалуй, первый набросок концепции непротивления злу силой, которую мы обсуждали в экскурсе «Толстой и непротивление». Интересно, что здесь она связана с мифом о призвании варягов, который, по сути, является политическим вариантом змееборческого мифа. Но еще интереснее то, что идея непротивления злу в ее практическом приложении к конкретной текущей политике будет сформулирована в статье «О присоединении Боснии и Герцеговины к Австрии», которую Толстой напишет за год до смерти. Аннексия Боснии и Герцеговины (1908) возмутила живших там сербов и заставила многих взяться за оружие. А Толстой призывал не противиться австрийскому злу. Безуспешно. Через пять лет серб Гаврила Принцип убьет эрцгерцога Фердинанда, и это поведет к мировой войне и затем революциям.

Арест Гаврилы Принципа

Звериным чутьем Толстой чуял грядущие катаклизмы и говорил о них. Но говорил не буквально, а – как и пристало пророку – символами, не вполне внятными и ему самому. Теперь их нетрудно истолковать. В частности, гибель Анны – это предчувствие катастрофы российского государства, падения Дерева русского мира. Именно это и изображено в конце романа. Смотрите: пока герои спорят на пасеке о сочувствии к братьям славянам, на небесах собираются тучи. Надвигается гроза. Спорщики спешат укрыться в доме. Но где же Кити? Ее нет. Она с ребенком где-то в лесу (Колке). Левин хватает какие-то платки, бросается ее искать.

«Нагибая вперед голову и борясь с ветром, который вырывал у него платки, Левин уже подбегал к Колку и уже видел что-то белеющееся за дубом, как вдруг все вспыхнуло, загорелась вся земля и как будто над головой треснул свод небес. Открыв ослепленные глаза, Левин сквозь густую завесу дождя, отделявшую его теперь от Колка, с ужасом увидал прежде всего странно изменившую свое положение зеленую макушу знакомого дуба в середине леса. «Неужели разбило?» – едва успел подумать Левин, как, все убыстряя и убыстряя движение, макушка дуба скрылась за другими деревьями, и он услыхал треск упавшего на другие деревья большого дерева».

Максим Воробьев. Дуб, раздробленный молнией. Аллегория на смерть жены художника. 1842

Молния Громовержца. Падение Дерева жизни («того самого дуба»). Левин в ужасе молится: «Боже мой, чтоб не на них!» Да нет, ничего. Это рухнуло только дерево высших классов российского общества, погибла лишь Анна. А Кити с ребенком и няней – «на другом конце леса, под старой липой». Спасаются под покровом второй (см. здесь) Рожаницы (деревенской русской кормилицы), под сенью народной традиции. Пока жив народ, какое-то дерево все равно остается. И на этом, пожалуй, можно закончить с Толстым.

Дальше будем говорить о Карле Юнге.

КАРТА МЕСТ СИЛЫ ОЛЕГА ДАВЫДОВА – ЗДЕСЬ. АРХИВ МЕСТ СИЛЫ – ЗДЕСЬ.




ЧИТАЕТЕ? БРОСЬТЕ МОНЕТУ! >>



Гоголь и Черная месса
4 марта 1852 года умер Гоголь. А первого апреля мир будет праздновать 210-летний юбилей великого русского писателя. Чья жизнь и судьба покрыта сонмами загадок, притч, небылиц и мистификаций. Андрей Пустогаров даёт расшифровку очередного гоголевского ребуса. Связанного с магией, демонизмом, единением с Богом. И — бесовскими обрядами-приворотами нечистой силы.
Указатели Истины: Ранджит Махарадж

Особенность учения Ранджита Махараджа в его радикальной позиции и прямоте: «Все есть иллюзия, «я» есть иллюзия, поэтому что бы «я» ни делало — это тоже иллюзия». Он не даёт никакого метода, чтобы улучшить иллюзию, а только вновь и вновь указывает на ее иллюзорную природу. Иногда его высказывания столь бескомпромиссны, что это может оттолкнуть неподготовленные умы. Предлагаем емкие цитаты из его сатсангов.

Долгая дорога внутрь. Лев Толстой и Рамана Махарши
Глеб Давыдов рассказывает о спонтанном открытии Львом Николаевичем Толстым в 1909 году практики самоисследования, которую примерно в те же годы дал миру Рамана Махарши. Но был ли Толстой просветленным (как сейчас многие его называют) или так и не достиг окончательной самореализации? На это могут пролить свет его дневники.





RSS RSS Колонок

Колонки в Livejournal Колонки в ЖЖ

Вы можете поблагодарить редакторов за их труд >>