Стивен Фрай на параде

Имя актера и писателя Стивена Фрая известно в России хорошо, но – не слишком. Настоящую известность он приобрел только после того, как приехал к борцу с педерастией Милонову, а потом уже в этом августе обратился с открытым письмом к Международному олимпийскому комитету и премьер-министру Великобритании с призывом отказаться от проведения Олимпиады в Сочи. В этом письме он сравнил отношения к сексуальным меньшинствам в России с гонениями на евреев в гитлеровской Германии. Ловко излагает, копает глубоко. Похоже, это начало очередной информационной атаки против России. Ясно, что такое ответственное дело абы кому не поручили бы. Поэтому давайте посмотрим, кто такой Стивен Фрай.

Он родился в семье английского физика Алана Джона Фрая и Марианны Евы Фрай (урождённой Нойман), родственники по материнской линии были венскими евреями. После учёбы в начальной школе, Фрай отправился в подготовительную школу Стаутс-Хилл, а оттуда в закрытую частную школу Аппингем. В 14 лет за кражу денег его отправили к родителям на триместр, а в пятнадцать исключили из Аппингема, а после и из школы Пастон. В семнадцать лет, бросив Норфолкский колледж, провалив экзамены и попытавшись покончить с собой, Фрай сбежал из дома, прихватив кредитные карточки друга семьи. Был арестован, провёл три месяца в предварительном заключении, был приговорён к условному заключению сроком на два года и выдан на поруки родным. Продолжил обучение в Нориджском городском колледже, поступил в Кембридж, а окончив его, занялся искусствами. В Великобритании Фрая считают человеком, сумевшим сделать себя носителем эталонного английского духа и носителем безупречного английского языка.

Что касается причин, по которым Фрай стал воинствующим геем, их надо искать в его детстве, которое описано в его автобиографии «Моав – умывальная чаша моя». В этой книге Фрай подробнейшим образом себя препарировал. Предлагаю ознакомиться с некоторыми отрывками из нее, которые я перемежаю минимальными комментариями. О школе Фрай пишет:

Дисциплина в «Стаутс-Хилле», хоть я и назвал обстановку этой школы семейной, дружелюбной и теплой, была жесткой, – во всяком случае, сейчас ее именно жесткой бы и назвали. И держалась она, более или менее, на палке: на «горячих», как именовали это учителя, ученики и матроны.

– Вот поймают тебя за этим делом, получишь тогда горячих… – мог пообещать вам ближайший друг, да еще и облизнуться от удовольствия.

– Так вот, Фрай, если вы ровно через десять секунд не окажетесь в постели, не миновать вам горячих, – предупреждал дежурный учитель.

– Сколько горячих ты заработал на этой неделе, Фрай? – с почтительным удивлением спрашивали меня.

При моем появлении в «Стаутс-Хилле» директорствовал там Роберт Ангус, основатель школы. За шторами его кабинета укрывалась коллекция гибких бамбуковых тростей, которые использовались им с неизменной регулярностью – особенно в устрашающую «Неделю здоровья», в пору, когда директор ясно давал понять всем нам, что его руки и плечевые суставы нуждаются в хорошей разминке, каковую они и будут получать при всяком удобном случае. При наступлении «Недели здоровья» малейшее нарушение правил, каравшееся обычно многократным переписыванием какой-либо чуши или отсидкой в классе после уроков, приводило к порции «горячих». А проступок, за который в другое время совершивший его ученик получал три удара, в этих случаях влек за собой целых шесть – и так далее.

«Недели здоровья» все мы побаивались, однако гораздо пущий страх внушали нам времена, когда Ангус заболевал или уезжал куда-то, а бразды правления школой, равно как и отправление телесных наказаний, переходили в руки его заместителя Мида Кемпа.
/…/

От Ангуса я получил в его время немало «горячих», обязанность эту он всегда исполнял с мягкой печалью. Мид Кемп также сек меня время от времени – со скукой, отчасти пугавшей, отчасти сводившей с ума. От Кроми же мне досталось побоев больше, чем от кого-либо другого, поскольку он обратился в директора школы как раз в ту пору, когда я переходил из детства в отрочество, а стало быть, и от простого озорства к закоснелой порочности. И порол он меня с неизменным мрачным смирением пред неизбежностью.

– О боже, опять вы… – отрывисто произносил он, подходя к своему кабинету и обнаруживая меня стоящим у двери, на месте, отведенном присланному для порки ученику. – Ну-с, и что же вы натворили на сей раз?

Принесли мне все эти побои какой-нибудь вред? Принесли какую-нибудь пользу? По правде сказать, не знаю. Autres temps, autres moerus – ныне такое наказание почитается варварским, садистским, вредоносным, позорным, извращенным и непростительным. На мой же взгляд, оно обладало, по крайности, тем достоинством, что совершалось быстро – в отличие от сидения в классе после уроков, многократного переписывания всякой бессмыслицы или метения и мытья полов, коими карались преступления меньшего калибра. Собственно говоря, если выбор наказания предоставлялся мне, я нередко выбирал именно порку.

И прошу заметить, удовольствия я от нее не получал никогда. Я нисколько не сомневаюсь в том, что мои сексуальные фантазии не менее причудливы, пугающи и нелепы, чем ваши, или ближайшего соседа вашего, или его ближайшего соседа, однако истязание плоти, порка ремнем или розгой, вообще причинение самомалейшей физической боли всегда представлялось мне абсолютно недопустимым.

Вот в том, чтобы отправиться после порки прямиком в школьный сортир, удовольствие, безусловно, присутствовало. Стянуть с себя штаны и трусы, погрузить зад в воду, с легким шипением выпуская сквозь зубы воздух, совершенно как Том, садящийся в бочку с водой после того, как Джерри подпалил ему хвост, – вот этим я и впрямь наслаждался.

Ну что ж, в конце концов, удовольствие после порки – это тоже ведь удовольствие от порки. Простоват, однако, этот властитель дум и едва ли не самый умный человек в Англии. Но продолжим следить за его воспоминаниями и рассуждениями.

Быть может, вы решите, что нет ничего более жалкого, ничего, с большим совершенством иллюстрирующего все огрехи и пороки старой Англии, чем питомец учебного заведения, норовящий защитить и оправдать систему, которая подвергала его телесным наказаниям.

Может быть, вы и правы. Может быть, я и впрямь тип прискорбный и жалкий. Может быть, я, сам того не ведая, пал жертвой губительных последствий варварской, устаревшей системы образования. Может быть, она самым безжалостным образом нарушила гармоничность моего сознания. Может быть, она меня исковеркала. Хрен ее знает. Я уж точно не знаю, да и вы, не сочтите за грубость, тоже, ни в малой степени. Мы с вами попали в статистически редкостный, маловероятный период британской жизни. Последние двадцать лет суть единственные в нашей истории десятилетия, в которые детей не пороли за недостойное поведение. Каждого британца, какого вы только способны припомнить, от Чосера до Черчилля, от Шекспира до Шилтона, секли в его малые годы как миленького.
/…/

Давайте попробуем – видит бог, это не просто – рассуждать логично. Если мы возражаем против телесных наказаний, а я полагаю, что мы против них возражаем, то на каких, собственно говоря, основаниях? На тех, что причинять ребенку страдания нехорошо? Ну не знаю, может, и так, однако когда я вспоминаю страдания моего детства, то в голову мне приходит не зубная боль, не то, как я грохнулся о землю спиной, не переломанные кости, ушибленные пальцы ступней, разбитые колени и вывихнутые лодыжки, – я вспоминаю боль одиночества, тоски, заброшенности, унижения, отверженности и страха. И вот эту боль, донимающую меня, случается, и поныне, всю эту боль, почти без изъятия, причиняли мне либо другие дети, либо я сам.

Я задержался на теме телесных наказаний потому, что ныне она обросла культурной нагрузкой, делающей спокойное рассмотрение ее почти невозможным. В сознании множества людей она слишком сблизилась с понятием «надругательство», а это слово, прозвучав шагах в десяти от слова «ребенок», мгновенно приводит почти любого человека в состояние истерическое, обращая его если не в слабоумного, то уж во всяком случае в дурака.

Я знаю: если бы я бесстрастно описал вам, как меня били тростью, описал без каких-либо комментариев, не устраивая по этому случаю заседания судейской коллегии, многие из вас задумались бы, к чему это я клоню и все ли у меня в порядке с головой. Что ж, выносите суждение сами, однако постарайтесь понять, что, когда я вспоминаю, как меня раз за разом секли за разговорчики после того, как погасят свет, или за то, что я толкал однокашников в очереди в буфет, – и за иные столь же злостные нарушения законов приготовительной школы, – воспоминания эти язвят меня много меньше, чем мысли о наказаниях за проступки, которых я не совершал. И если бы вы смогли доказать мне, что кто-то из учителей, лупя меня тростью, получал сексуальное удовлетворение, я подумал бы: «Бедный старикан, по крайней мере, никакого вреда он мне не причинил».

Стивен Фрай, конечно, изрядный мастер болтать, но, если не поддаваться очарованию этой сирены, придется констатировать, что за его болтовней скрывается некий порок (психологический, чтобы не сказать нравственный), род мазохизма (хоть мемуарист и оговаривается, что не получал удовольствия от побоев). И подтверждение этому есть в его «Автобиографии». Почитаем о том, за что его наказывали. Чаще всего за то, что он тайно ходил в лавку за сладостями, нарушал запрет.

Проделывать этот путь в чьей-либо компании я не любил. Однажды попробовал – ничего хорошего не вышло. Мой спутник слишком боялся предпринять этот поход в одиночку, слишком торопился подъесть все сладости до возвращения в школу, слишком опасался, коротко говоря, что его поймают на преступлении. Для меня же поимка, как я теперь понимаю, самым-то главным и была.

Сейчас мне иногда случается услышать:

– Знаете, Стивен, в школе я вел себя не лучше вашего. Но дело в том, что меня ни разу не схватили за руку.

«Ну так и что в этом интересного? – всегда подмывает меня ответить. – Чем тут хвастаться-то? “Меня ни разу не схватили за руку” – видали, какой я умный?»

Нет, я абсолютно уверен, что я – исключение, а они – правило. Я в этом уравнении просто ненужная закорючка, тут и сомневаться-то нечего. Хоть я и не могу сказать, будто, действительно, сознательно жаждал поимки.

Ну, походы за сладостями – это вполне простительная мелочь. Гораздо более серьезно то, что деньги для покупки этих сладостей Стив добывал воровством (за воровство он и сел в тюрьму, едва только достиг совершеннолетия). Почитаем о воровстве.

Когда мне требовались деньги или сладости, я их крал, а где и у кого – это мне было без разницы. Дома я крал из маминой сумочки, в школе – из столов и карманов товарищей. Давайте пока что назовем меня пакостным сволочонком и на этом остановимся.

Что ж, давайте остановимся. Надо только обратить внимание, что воровство, которое нередко приводило к порке, после которой так сладостно было охлаждать зад, Стив ненавязчиво связывает со своим гомосексуализмом, а заодно – и с еврейским происхождением.

В мои дни мальчик, лишенный «благодеяний» классического образования и осознававший, подрастая, свое отличие от других, мог уходить в мир «Волшебника страны Оз», «Кабаре», мюзиклов, глэм-рока и моды. Ныне у геев, к какому бы слою общества они ни принадлежали, имеется мир геевской музыки, танца и телевидения, помогающий утвердить свою самость. В Манчестере существует квартал геев, в Лондоне – Олд-Комптон-стрит, геи всего мира ежедневно встречаются в Интернете, чтобы поболтать, попутешествовать и взбодриться. Они уже не нуждаются в горстке исторически завладевших Капри и Танжером старых гомосексуалистов, которые растолковали бы им, кто они, откуда взялись, имеют ли они право жить с высоко поднятой головой или не имеют.

А вот я в них нуждался. Нуждался отчаянно, и уж не знаю, что бы я без них с собой сделал.

Разумеется, геи были не единственными нездоровыми людьми, пятнавшими английское общество. Существовали еще и евреи.

В мальчиках я своим еврейством особенно не интересовался. Произвольная странность отличия западного родового обычая от присущего иудаизму главенства материнской крови означала, что благодаря фамилии я схожу за нееврея. Фамилия отца, Фрай, была настолько староанглийской, насколько оно возможно, уходящей в квакерство до самых корней этого движения. Джон Фрай, мой предок-парламентарий, поставил подпись под смертным приговором, вынесенным Карлу Первому.
/…/

Мама могла быть чистокровной еврейкой, однако фамилию я носил решительно английскую, а только она и определяла, целиком и полностью, то, кем я себя считал. Для англичан все это означало, что я англичанин со слегка экзотическими обертонами; для евреев – что я еврей с одним вполне простительным недостатком. В итоге я был люб и вашим, и нашим. В Британии имеется множество происходящих от отцов-евреев и матерей-неевреек людей, которых вследствие того евреи евреями не считают, однако фамилии их – Гольдберг, Коэн или Файнштейн – приводят к тому, что англичане относятся к ним, по словам Джонатана Миллера, как к «чистопородному скоту». Помимо же прочего, и внешность моя, насколько я в состоянии судить, не была особо еврейской, а это тоже существенно.

Я помню по «Аппингему» лишь трех других мальчиков-евреев, фамилии они носили такие: Одли, Хайлбронн и Грин. Для них собственное еврейство было, возможно, важнее, чем мое для меня. Я использовал мою смешанную кровь как невнятный дополнительный элемент экзотичности, которым я мог бы и похвастаться, поскольку ощутимый антисемитизм в «Аппингеме» отсутствовал – всего лишь привычно бездумное использование слов «жид» и «жидиться» по адресу тех, кто был прижимист по части деньжат, но и не более того.

Да и по поводу английского антисемитизма чувства я питал смешанные, под стать моей крови. Те члены маминой семьи, которым удалось пережить холокост, перебрались, за единственным исключением моего дедушки, в Америку и Израиль. И когда в разговорах со мной они начинали, покачивая головой, дивиться решению дедушки поселиться в такой антисемитской, по их представлениям, стране, как Англия, я напрочь выходил из себя.

«А как насчет Бенджамина Дизраэли? – находчиво возражал им я. – Он уж больше ста лет назад был премьер-министром. Это от него королева Виктория получила Суэцкий канал и титул Императрицы. И умер он графом. А когда у вас тут приведут к присяге первого еврейского президента Соединенных Штатов?»
/…/

Впрочем, внутренне я и не сомневался в том, что определенного рода антисемитизм в Британии существует. Я уже упоминал об использовании слова «умник» и о том, как оно прилагалось, в частности, к людям наподобие Джонатана Миллера и Фредди Рафаэля. Евреи, подобно гомосексуалистам, считались людьми не вполне здоровыми. Они были частью парада бледных умников, которые на рубеже двух веков смутили наш здоровый мир разговорами о релятивизме и неопределенности, туманными идеями насчет исторического предопределения и расщепления личности.

Но оставим еврейскую тему, которая интересна нам главным образом потому, что Стивен Фрай рассуждает о ней именно в контексте педерастии и порки. Чувствовать себя несчастными и получать удовольствие (а то и выгоду) от своего несчастья – характерная черта многих евреев. Тут их можно только пожалеть, если, конечно, они не лезут со своим мазохизмом и передерастией в чужие дела (вот как, например, с этим бойкотом Олимпиады) и не требуют, чтобы русских детей учили педерастии с молодых ногтей или повально пороли за малейший проступок. Кстати, с педерастией Стив связывает еще и услужливость.

Была и еще одна работа, доставлявшая мне наслаждение, – исполнение обязанностей утренней шестерки. Большинство младших школьников ее ненавидело, я же со все нараставшим волнением считал дни, остававшиеся до того, в который мне придется выступить в этой роли. Она сочетала в себе то, что я любил больше всего на свете: ранние утренние часы, звуки моего голоса, полезность и легкий оттенок эротизма.
/…/

Некоторых мальчиков разбудить было до крайности трудно, и если тебе это не удавалось, а недовольный тобой ученик был еще и старшеклассником, он обвинял в том, что не поспел вовремя к завтраку, тебя и мог обратить твою жизнь в ад. Другие притворялись непробудными, затевая с тобой потаенную, безмолвно подразумеваемую игру. Они могли лежать в постели голышом, укрывшись одной лишь простынкой, и, входя в альков, ты заставал такого шутника спящим мертвым якобы сном, являя тебе вид невинной, но надменной утренней эрекции. Безмолвно подразумеваемая игра состояла в том, что, тряся такого однокашника за плечо, ты невольно притирался локтем или предплечьем к его подрагивавшему члену. Утренней шестерке следовало знать, кто из мальчиков падок до этой игры, а кто не падок, – так же как и им предположительно было известно, кто из утренних шестерок готов играть в нее, а кто не готов.
/…/

В последний год, проведенный мной в приготовительной школе, горстка ребят, занимавших места в спальне старшеклассников, пристрастилась валять в ней дурака, пока все остальные спали. Кое-кто из мальчиков уже обзавелся вполне работоспособными мошонками и кустистой лобковой порослью, другим, и мне в том числе, было до этого еще далеко. Мне очень нравилось подкрадываться к кровати кого-нибудь из однокашников и производить дотошное его обследование. Что, собственно говоря, мне так уж нравилось в этом, я толком не понимал, а увидев впервые пенис, извергающий семя, и вовсе перепугался до полусмерти.

Тут мы переходим к предмету, который, собственно, и сделал известным Фрая в нашей стране (если не считать нескольких ролей в кино, а также книг, которые редко кто читал): к борьбе за права геев. Он различает любовь геев и пидорастическое порево. Любовь это нечто чистое, возвышенное. Рассказ о первой любви (к Мэтью Осборну, новенькому мальчику, поступившему в школу) занимает десятки страниц, прерывается поэтическими рассуждениями и, пожалуй, поэтому крайне слащав и нестерпимо банален. Ну посудите:

Мужеложство распространено в мире геев совсем не так широко, как полагают многие. Не исключено даже, что анальному сексу отводится в гомосексуальных отношениях место не большее, чем в гетеросексуальных.

Мужеложство – это отнюдь не завершение выложенной желтым кирпичом дороги, которая уходит вдаль под гомосексуальной радугой, не цель, не желанная награда, не окончательное разрешение гомосексуальности. Мужеложство не есть достижение, посредством коего утверждается гомосексуалист, оно вовсе не является его самореализацией или конечной участью. Мужеложство является для гомосексуалиста частью существования, необходимой настолько же, насколько обладание пикапом «вольво» составляет необходимую часть жизни семейства из среднего класса, – неразрывная связь между тем и другим существует только в сознании дешевых тупиц.

Ну и так далее. Лишился девственности Стив непоэтично, буднично, как положено в английской закрытой школе (которую он сравнивает с тюрьмой). Вот как он был опущен старшим товарищем:

Как-то раз, в день, когда я исполнял обычные шестерочьи обязанности, меня призвал в свой кабинет домашний Попка, рыжий шестиклассник по имени Оливер Деруэнт.

– Закрой дверь, – сказал он.

Я подчинился, прикидывая, что я такого успел натворить на сей раз.

– Ты в карты играешь? – спросил Деруэнт.

– Э-э, да. Да. Пожалуй, играю.

Вопрос застал меня врасплох. Может быть, Деруэнт надумал учредить в Доме бридж-клуб? Впрочем, мое дело не гадать, мое дело – смирно стоять посреди ковра и ждать дальнейших указаний.

– Мне просто скучно стало, – с ленцой сообщил Деруэнт. – Вот я и подумал: может, в картишки с кем перекинуться.

Тут же выяснилось, что единственная игра, в которой Деруэнт знает толк, это покер с раздеванием, – ну мы и стали играть в покер с раздеванием.

– Дверь лучше запереть, – сказал Деруэнт.

– Так точно, – ответил я.

Вы, наверное, думаете сейчас: «Здрасьте! Если этот Деруэнт умел играть в покер с раздеванием, так умел и в обычный покер играть». Мне такая мысль в голову не пришла. У нас просто не принято было задавать вопросы старшеклассникам. Они лучше знали, что к чему.

Мы присели на ковер, Деруэнт сдал карты. Спустя совсем недолгое время я оказался голее голого, а на Деруэнте остались одни трусы. Я застенчиво поджимал ноги, скрывая то немногое, что имел скрывать, мне было малость не по себе.

– Фрай, – произнес Деруэнт и покраснел – так неистово, как умеют краснеть только рыжеволосые мальчики, – можно мне ощутить твое тело?

Именно так и сказал: «Можно мне ощутить твое тело?» В общем-то, довольно мило.

– Э-э… ладно, – ответил я.

И он принялся ощущать мое тело. Я возбудился, как возбуждался в «Стаутс-Хилле» в обществе Халфорда и прочих. По вздутию на трусах Деруэнта мне было ясно, что и он возбудился тоже.

Затем он произнес длинную, путаную речь о том, как ему не хватает здесь, в «Аппингеме», девушек, и о том, что я, с моей гладкой кожей, в сущности, очень похож на девушку. Может быть, я не буду против, если он займется со мной любовью?

О том, что означает это словосочетание, я никакого понятия не имел, однако звучало оно симпатично, и я ответил, что, по-моему, идея вполне разумная.

И тут кто-то постучал в дверь.

– Деруэнт!

– Минутку!

Я вскочил и лихорадочно завозился с одеждой. Дверная ручка задребезжала.

– Ха! Дрочит! – послышалось из-за двери.

Деруэнт склонился ко мне, приложил к моему уху сложенные чашкой ладони.

– Лезь в окно! – жарко шепнул он. – Через десять минут встретимся в «Нужниках».

Я кивнул, слегка перепуганный, уже отчасти утративший уверенность в том, что мне так уж понравится заниматься любовью, вылез в окно и нырнул в ближайшие кусты.

Одевшись, но все еще продолжая лязгать зубами, я направился к «Нужникам» – череде заброшенных викторианских уборных, стоявших на задах Дома.

Через восемь минут появился и Деруэнт с тюбиком – увы, из песни слова не выкинешь – вазелина и мрачной решимостью довести начатое до конца.

Из самого этого переживания я помню очень немногое. Помню, что мне пришлось наклониться, помню, что я держался руками за щиколотки. Помню легкую боль, громкое сопение Деруэнта и скользкую влагу, живо скользнувшую снутри моих ляжек, как только я распрямился. Я натянул штаны, обернулся – Деруэнта уже не было рядом, и когда мы потом встречались с ним в Доме, то встречались как люди совершенно посторонние, о происшедшем не упоминали, приятельства не демонстрировали – да ничего такого друг от друга и не ожидали.

Совсем доугое дело Мэтью Осборн, в которого Стив был влюблен, и любовь к которому на протяжении многих страниц описывает. Тут подлинная трагедия. Тут Стив «словно сорвался с цепи. Дошел до крайности во всех моих проявлениях, внешних и внутренних. Что касается внешних, я стал необузданным в моих шуточках и диких выходках, что до внутренних – начал воровать все чаще и чаще». После одной из встреч с ним, когда Стиву удалось приобнять возлюбленного, произошли две связанные одна с другой вещи. Во-первых, первый оргазм, который он испытал неожиданного для себя в ванне, а во-вторых, на следующий день… Нет это надо прочесть:

Как и все дурные дни, начинался он хорошо и был полон обещаний. Мир выглядел белым свадебным тортом, никаких спортивных матчей не предвиделось. Более того, по вторникам у меня не было даже физической подготовки, так что мне предстояло неторопливо бродить с урока на урок, а затем, быть может, до отвала наесться в Нижнем буфете.

Для чего, само собой разумеется, потребовались бы деньги. На счету, который имелся у меня в почтовой конторе, оставалось пять пенсов, а на них даже в те далекие дни можно было получить от силы ломоть хлеба или стакан простой воды либо газировки. Впрочем, совсем недавно я напал на новый источник средств.

На сумочку матроны.

После ленча матрона пила кофе с Фроуди и их гостями, и это, обнаружил я, предоставляло мне прекрасную возможность проскользнуть в ее находившуюся несколько в стороне от верхнего коридора квартирку, залезть в сумочку и умыкнуть то, что из нее можно было умыкнуть.
/…/

Из осторожности я пару раз прошелся по коридору взад-вперед, удостоверяясь, что он, как обычно, пуст, а затем открыл дверь в коридорчик поменьше, ведший к квартире матроны, и проскользнул в нее.

Сумочка стояла на кровати. Я щелкнул замочком, сунул внутрь руку, и тут дверь стенного шкафа со страшной мгновенной внезапностью распахнулась и из него выступила матрона.

Ни сделать, ни сказать мне было нечего.

«Простите» – вот единственное слово, какое я смог вымолвить. Его я и произнес с десяток, возможно, раз, и голос мой дрожал, забираясь все выше и выше.

– Идите в вашу кабинку и ждите там.

По-видимому, матрона заметила, что у нее раз за разом пропадают деньги, и сообразила, когда именно это происходит. И расставила ловушку, в которую я прямым ходом и вперся.

Вот до чего доводит любовь. До полной потери бдительности. И заметим: как в случае воровства сладостей, так и теперь дело закончилось наказанием. Все тот же еврейский мазохизм в обертке гомосексуализма. Правда, Фрай говорит: «Не уверен, что я считал тогда Мэтью коренной причиной моего воровства. Не уверен, что считаю его таковой теперь. Уверен, однако, что он был коренной причиной моей неосторожности». В общем, нашего героя отправили домой. Нет, не отчислили из школы окончательно, он еще вернется. И даст своему возлюбленному. А потом все-таки будет выгнан из школы окончательно. Но это уже какая-то совсем заунывная история.


комментариев 12 на “В поисках приключений. Стивен Фрай как зеркало гееволюции”

  1. on 19 Авг 2013 at 11:48 пп Дух Николая

    Проблема постановочная, ибо в ней задействован актер.

    Если ЛГБТ ратуют за какие-то отдельные от прав человека права, то считают ли они себя людьми? Но этот вопрос вроде нигде не обсуждается. Не странно ли это?

    Не было бы роли Фрая, о чем бы говорил Милонов?

    Причем, среди этой вакханалии нет никаких протестов ЛГБТ по поводу традиционности монарших браков и семей.

  2. on 20 Авг 2013 at 6:52 дп Andrewso

    Да какая разница, переживания и личность Фрая — дело десятое.
    Тренд финансируется глобально и централизовано. А актёры, что актёры? — их дело притворяться за кормёжку. Ну, или поймают на крючок какой если ..

  3. on 20 Авг 2013 at 9:14 пп Игнатьев

    Одно слово: пидор

  4. on 21 Авг 2013 at 4:49 пп Лейтенант

    Глубоко взволновала тема гомосексуализма, проходящая красной нитью наряду с еврейской темой…
    Может надо еврея в жопу трахнуть, чтобы «в мошонке, покрытой порослью» что-то как-то прояснилось? Не?
    Если без шуток, то текст следует удалить. Это будет правильно.

  5. on 21 Авг 2013 at 10:35 пп admin

    Лейтенант, долго думал о Вашем предложении удалить текст. Потом понял, что Вы почему-то вообразили себя целым старшим лейтенантом. Окститесь.

  6. on 22 Авг 2013 at 2:30 дп Лейтенант

    Уважаемый админ, возможно, что не хватает мне толерантности, но, заметьте, что и другие немногочисленные отзывы носят негативный характер. В основном-же читатели статью игнорируют-нет обсуждения, как это обычно бывает.
    Так что подумайте об удалении еще раз.
    Не нужно засорять интересный ресурс «волосатыми мошонками». Впрочем, как решите-блог Ваш.

  7. on 22 Авг 2013 at 10:42 дп admin

    А что здесь обсуждать? Это информация к размышлению. Прочел и пошел дальше. Не все же латентные пидоры, фиксирующиеся на волосатой мошонке… Короче, успокойтесь,

  8. on 22 Авг 2013 at 11:24 дп Лейтенант

    Спасибо за нежный ответ, ты мне тоже нравишься. Пиши еще.

  9. on 22 Авг 2013 at 11:41 дп admin

    Всегда приятно оказаться правым.

  10. on 22 Авг 2013 at 3:00 пп Vagon

    Админ, а ведь статью надо удалить.

  11. on 23 Авг 2013 at 11:18 дп Andrewso

    Зачем удалять, пусть будет. Просто нужно дополнить раскрытием других, имхо более важных моментов:
    1. А чего это Фрай заинтересовался далёкой северной страной?
    1.1. Он сам?
    1.2. Ему кто-то подсказал?
    1.3. Кто подсказал и зачем?
    1.4. Какой такой рычаг есть на то чтобы Фрай поднял свою задницу и из чисто бескорыстных побуждений ринулся в бой за права девиантов?

    .. ну и т.п.

    ps. а так пусть долбится, только по-тихому. ))

  12. on 23 Авг 2013 at 12:56 пп smolken

    Нужно день простоять, да ночь продержаться.

    Не может быть, чтобы на западе все в одночасье смирились. Нам, наверняка, нормальных людей большинство. Просто они немного ошалели и сконфузились от такой наглости и мощного системного напора. Они обязательно опомнятся и поставят гомиков на место. А гомики, в свою очередь, ошалели от такой поддержки хозяев мировой игры. У гомиков сейчас некоторое головокружение от успехов и ощущение своего всесилия. Это пройдет. Такой скорый и резвый процесс обязательно должен иметь обратный ход. Не может быть, чтобы тысячелетние ценности вот так в несколько лет сдались без боя. Чую, что пожалеют еще многие, что открылись и нашумели на эту тему.

    И еще. Почему никто не говорит про сам термин гомофобия. Фобия есть боязнь. Но мы же гомиков не боимся. Мы просто хотим, чтобы они знали свое место. Это разные вещи.

    Сергей Кен.

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ ОСЬМИНОГА>>

Ответить

введите свои данные, напишите коммент и отправьте его

Версия для печати