Otto Greiner (1869-1916) - Ulysses and the Sirens (1902). Фрагмент

Он славно пишет, переводит…

Снизошел Дух Святой на собрание апостолов и заговорили они разными языками, славя Иисуса Христа, а прохожие, с удивлением внимая невнятному многоголосью, думали, что перед ними напившиеся вина.

Сам себе удивляюсь. Оказавшись в числе финалистов почетной британско-ирландской премии мастеров литературного перевода и получив возможность обозреть достигнутое с высоты птичьего полета, не могу избавиться от ощущения, что значение и заслуги перевода как полноценного и вполне оформившегося литературного жанра изрядно переоценены.

Давайте, я сразу выложу то немногое, что думаю о переводах. А всё последующее, мало добавляющее к существу вопроса, можно считать попыткой проникновения в иные области бытия, – а искусство литературного перевода – еще одним окошком в незнаемое.

Итак, литературный перевод – дело, по своей сути, бессмысленное, бесполезное и, как всякий заменитель истины, даже пагубное. Пагубное, в первую очередь, конечно, для истины.

Чего тут только не намешано: грубое самообольщение вперемежку с лицемерным формализмом, закоренелый снобизм, да и, конечно, алчность.

Впрочем, это – лишь частный случай современной литературной жизни. Да, пожалуй, и российской в целом. Разве что в переводческом деле – артельный подряд, шабашка, халтура – практически узаконены, бесстыдно неприкрыты. Даже коммерсантам от литературы не приходит в голову выставить вывеску: «Цех по производству романов». Однако с переводами – сколько угодно: агентства, мастерские, бюро переводов. А сами переводчики низведены до литературных рабов и парий, – как в смысле попрания элементарного авторского права, так и ничтожной оплаты труда, просто за «харчи».

Почему же переводчики берутся за столь унизительный труд? Где их человеческое достоинство?.. Уже сам по себе, подобный издевательский вопрос – пример повседневного цинизма, о котором я и веду речь. А почему трудятся рабы, к примеру, на кирпичных заводах в Китае? Приходит на ум маканинская характеристика современных литературных разборок, похожих на драку бомжей из-за куска селедки. Однако в данном контексте метафора приобретает совсем иное значение.

Как говориться, жизнь такова, какова она есть, и больше «никакова». Помните, как Остап Бендер показывал иностранному специалисту специальный такой ящичек «Для жалоб и предложений», куда каждый мог опустить свои жалобы и предложения, но их все равно никто не читал.

Я человек не заинтересованный. Я человек случайный. Как говорил Швейк: вроде найденыша. Я не представляю ни издательство, ни школу, ни направление. Переведя с десяток книг, я не могу сказать, что среди них, при всей их «добротности», найдется хоть бы одна, которую я бы мог выставить как образец литературного перевода. И моя речь – не призывы и не обличения. Вы уж как хотите, а хороших переводов нынче не достать. Как заметил один уличный остряк-философ, о подобных явлениях можно высказываться лишь в форме безличностных предложений о природных явлениях. Вроде: «Смеркается…», «Накрапывает…» или «Тянет навозцем…»

Теперешняя коммерциализация-узурпация-монополизация всего и вся, в т.ч. культуры, не говоря уж про какие-то там жалкие переводы, – напоминает мне «силу и мощь» советской промышленности, когда выпускалось по три наименования автомобилей, холодильников, мыла и т.д. Впрочем, промывание мозгов было в высшей степени эффективным: люди считали за счастье иметь то, что имели… Кстати, мне всегда претили высказывания, вроде «пипл-де хавает», поскольку тот, кто высказывается подобным образом, как правило, либо сам производит баланду, либо наживается на ней. А попав в ситуацию «пипла», «хавал» бы, как и «пипл».

Как в «большой» литературе, так и в цеху переводчиков существуют два несмешиваемых явления: с одной стороны, застилающие белый свет громадьё коммерческих проектов, а с другой – штучные произведения искусства, одинокие «Циолковские», затерявшиеся среди городских сумасшедших и попрошаек. Как бывший союз писателей отстаивал не достоинство отдельных членов, а всей партии-организации, так и теперь – что может противопоставить одиночка-переводчик потогонной системе издательств, со всеми услужливыми агентствами, гильдиями, артелями? Ох уж, этот приснопамятный Союз Писателей, где детская литература была отдана на откуп женам литературных генералов-идеологов, а переводы их «продвинутым» отпрыскам.

Если кто-то будет вас убеждать, что выдал полноценный продукт – не верьте, не верьте, не верьте. За два месяца и четыре минимальных зарплаты нельзя перевести книгу в шестьсот страниц. Даже вдвоем. Даже вдесятером. Если среди писателей (давным-давно забывших, что такое жить литературным трудом) нет-нет, да и попадаются уникумы, отстаивающие собственные убеждения, то переводчики, впрягшиеся в литературное ярмо, обречены угождать издателю. Проблемы перевода? Нет проблем!.. В конце концов, и Каштанка знала, что такое «плотник супротив столяра».

Можно учреждать сколько угодно премий, сколько угодно уверять самих себя и других в высочайшем качестве наших переводов – только промеж себя ясно, что в нашем деле, как в истории с котлетами: сколько ни подмешивай хлеба, а они все как будто пахнут говядиной. Понятно, на фоне такой халтуры любой бойкий синхронный переводчик, переквалифицировавшийся в литератора, будет выглядеть мастером пера.

Вот говорят: в русской литературе всегда существовали две школы, две принципиально различные традиции перевода. Нет, не будем лукавить. Нет и нет. Как ни называй – одна традиция – живое творчество, другая – вымученный педантизм-бюрократизм. По сути – самое что ни на есть кондовое начетничество и уравниловка, откровенное приспособленчество, единственная цель которого – отчитаться перед начальством, потрясая стоявшим на одной полке с уголовным кодексом словарем, «утвержденным последним пленумом». Что ж, угроза лагеря, а то и расстрельной статьи требовала не творческой смелости, а формального соответствия текста партийно-цензурным нормам.

Нет, никак не поворачивается язык назвать школой или традицией мертвые и узкие догмы советской системы. Хороша «традиция» – берущая начало от сталинских «вопросов языкознания», унаследованная от советской тоталитарной системы, навсегда похоронившая и продолжающая хоронить читательский интерес к сонму первоклассной литературы!

Именно эта «традиция» отлично приспособилась к «новым» экономическим условиям и одержала верх – оказавшись так созвучна прагматике новейшего времени – эпохе всяческих импортирований и конвертаций… Вот только перевод литературного текста – не перевод денег из одного банка в другой, не перевод «фертингов» в рубли. Подобные технологии вряд ли пригодятся «мастерам художественного перевода». В лучшем случае – синхронистам, райтерам субтитров, экскурсоводам, журналистам, секретарям-референтам, переводчикам специальной литературы.

У меня есть знакомый, вот уже на протяжении нескольких лет искренне убежденный, что не сегодня-завтра каждому в ухо, а то и прямо в мозг вживят компьютерные чипы-переводчики. На этом основании, кстати, бросил читать не только переводную литературу, но и книги вообще.

Впрочем, все это, пожалуй, тривиальные вещи. Не стоят разговора. Побоку их!

Я собирался начать совершенно с другого. А именно, с забавного, но в то же время чрезвычайно поучительного эпизода, случившегося на встрече британских и российских переводчиков.

Выступал профессор Бриггс, автор нового перевода «Войны и Мира». Лет шестидесяти, коренастый брит, с рыжеватой челкой и младенчески лучистыми голубыми глазами. Средоточие жизненной силы. Что-то от воодушевленного добряка Безухова, что-то от артиллерийского капитана. Словом, ужасно напоминающий какими-то черточками самого Толстого и его корневых персонажей.

Объясняя, почему он решился взяться за новый перевод, несмотря на то, что существует шесть или семь других, профессор заметил, что все они были выполнены женщинами, причем женщины эти принадлежали к высшему обществу, – оттого их язык, литературный, изощренный, мало соответствовал языку оригинала. Сам же профессор – родом из северной Англии, где говорят на «самом понятном английском», необычайно простом и выразительном. Его устная речь естественным образом ложится на лист бумаги, преобразуясь в энергичный, полный жизни стиль, как нельзя лучше соответствующий крепкому, народному языку Толстого. К тому же, в молодости профессору пришлось послужить в армии, а следовательно, он мог лучше понять и передать армейские мотивы произведения. И в самом деле, английский язык профессора, о котором он говорил с такой любовью и жаром, показался мне куда понятнее, чем тот русский, на котором говорил кое-кто из моих коллег-соотечественников.

Председательствующая на собрании дама, влиятельная во всех отношениях, неожиданно бурно отреагировала на эти доводы. Она углядела в них даже нечто возмутительное. И совершенно недопустимое. Это что же получается, встревожилась она, эдак можно дойти до того, что, прежде чем допустить переводчика к работе, его будут заставлять заполнять специальную анкету – о половой принадлежности, происхождении, социальном положении, национальности! То есть заподозрила профессора (хотя бы и в шутку) чуть ли не в шовинизме.

Между тем, в словах профессора был заключен главнейший – мощный и, вероятно, единственный фундаментальный мотив, без которого было бы невозможно приняться за громадный труд; да и за более скромный тоже. Это мотив Языка.

Как-то забылось, что литературный переводчик тоже писатель. И только в том случае, если он сподобился творческому прозрению о Языке, из-под его пера способна появиться настоящая литература.

Хемингуэй не раз напоминает, что недопустимо писать о вещах, которые автор в том или ином смысле не пережил лично. Можно ли представить, что «Тома Сойера», к примеру, способен перевести человек, не бегавший в детстве на природе, не купавшийся нагишом в реке, не шаливший в школе? Тот же Хемингуэй, как сознающий свои возможности литератор, никогда бы не взялся за «женский» роман. Счел бы себя не вправе. Почему же переводчики считают себя вправе? Что же касается Толстого, то он, безусловно, – «материал» никак не подъёмный для литературных дам, независимо от масштаба их прочих дарований. Почему дамы из высшего общества, не нюхавшие пороху, не имевшие иной языковой практики, кроме светских бесед, берутся переводить «Войну и мир»?

Самый выигрышный материал, будь то впечатления живой жизни или интересная книга, предназначенная для перевода, не имеют никакого шанса воплотиться в новой литературной ипостаси, если автор или переводчик лишены самобытного взгляда на вещи и чисто человеческого таланта.

Об этом, кстати, не уставал напоминать замечательный советский критик-джойсовед Дмитрий Михайлович Урнов, человек необычайного обаяния и темперамента, знаток-англофил, постоянно мобилизовавшийся партийным начальством принимать живых зарубежных классиков вроде Рокуэлла Кента. Рассказывают, что за рюмкой русской водки Урнов произвёл на американца такое неизгладимое впечатление, что прославленный художник, специально привезший в дар советскому правительству собственную картину стоимостью в полторы сотни тысяч долларов, до того расчувствовался, что передумал и – подарил картину новому другу. Правда, после отъезда именитого гостя автору любопытнейшей монографии «Литература и Движение Времени» напомнили, что подарок предназначался отнюдь не ему, картину отобрали и отправили в Эрмитаж, и, говорят, она так и висит с размашистым дарственным росчерком на обороте: «Диме от Рокки».

Филолог с изощрённым чувством стиля, чувствовавший себя как рыба в воде среди отглагольных существительных, транслитераций и деепричастных оборотов, считавший наличие у литератора абсолютной грамотности само собой разумеющимся делом, Урнов тем не менее полагал, что никакие формальные познания не заменят проницательного и самобытного писательского взгляда – для адекватного воссоздания в новой языковой стихии самых простых поворотов оригинала. Эти-то, внешне простые ситуации зачастую оказываются самыми сложными для перевода. Куда проще подыскивать лаконичные, выразительные обороты при переводе идиом.

Одним из любимых его примеров был эпизод из первой главы «Улисса». Пройдоха Маллиган, вроде нашего хитрована деда Ерошки, раздеваясь на диком пляже, чтобы искупаться, кладёт рубашку и, чтобы её не унесло ветром, просит у приятеля ключ – придавить, а заодно, для увесистости, выцыганивает ещё и монету в пару пенсов на пиво. Маленькая деталь, так называемый «литературный жест», требующий от переводчика полновесного писательского дара.

Удался ли перевод «Улисса»? Я бы не сказал. Для меня совершенно очевидно, что, если западная культурная элита действительно прочла, смогла оценить, испытала на себе влияние легендарного романа, то среди русских литераторов лишь редкие одиночки смогли заставить себя прочесть его от корки до корки.

Между тем, влияние «Улисса» на русскую литературу, как ни парадоксально, оказалось не менее значительным, чем на западную. По Урнову – феномен великих, но принципиально «нечитабельных» романов-мифов: когда вне конкретного текста литературные идеи способны распространяться каким-то косвенными путями – сами по себе, вне границ, даже без перевода. На читателя действует одно лишь название и, конечно, его неуловимая аура.

К слову сказать, в отношении новейшей литературы, как отечественной, так и зарубежной, не говоря уж о переводах, Урнов был беспросветным пессимистом. По его мнению, современная литература закончилась ещё в начале двадцатого века двумя до сих пор непревзойдёнными произведениями – «Швейком» и «Шерлоком Холмсом». Теперь мне кажется, что его мысль заключалась в следующем. Герои, вызванные к жизни творческим гением их авторов, принадлежат к чрезвычайно редкостной и весьма немногочисленной категории персонажей, к которым относятся, к примеру, Дон Кихот, Гулливер, Мюнхгаузен, Крузо, Гаргантюа с Пантагрюэлем.

Утвердившиеся в сознании миллионов читателей как абсолютно реальные личности, они тем не менее не имели никаких реальных прототипов, не были ни обобщениями, ни типичными представителями какой бы то ни было эпохи или прослойки. Они естественны, уникальны и неповторимы в той же мере, как естественен, уникален и неповторим являющийся созданием Божьим каждый отдельный человек. Такого рода вершинные персонажи, строго говоря, вообще не воспринимаются в качестве условных персонажей, привязанных к книгам как тени к предметам и не существующие вне них. Как о реальных людях, о них могли бы рассказывать те, кому довелось их узнать, – во многих книгах, на разных языках.

Вероятно, удачные переводы книг подобных «Швейку» и «Шерлоку Холмсу» воспринимаются в качестве оригинальных произведений. Можно сказать и по-другому: чем лучше перевод, тем меньше он имеет общего с оригиналом. А идеальный перевод – просто-таки абсолютно самостоятельное литературное произведение. Но ни в коей мере не «литературный пересказ». Точно так же, как, скажем, о реальном человеке Наполеоне и его реальной жизни может быть написано сколько угодно книг, легенд, на каких угодно языках, однако ни одна из них, ни все они вместе, не смогут заменить его реальную историю.

К чему я веду? Да к тому, что проблема перевода куда сложнее, чем я её сформулировал. И дело не в том, что они, переводчики, такие уж беспринципные, законченные халтурщики, а в литературе, как в приличном гастрономе, не бывает «второй свежести». Похоже, проблема вообще не «решабельна».

Словом, моё скептическое отношение к жанру перевода проистекает из ощущения его принципиальной невозможности. Даже помимо рассуждений о школах и традициях.

Нет, видно недаром пришли мне на ум и «Улисс» и обаятельный литературовед Дмитрий Михайлович Урнов.

Дело в том, что общая тенденция современных переводов – стремление убедить читателя, что литературный перевод есть нечто вполне аутентичное оригиналу. Может быть, даже «более аутентичное», чем сам оригинал. Переводчик всё больше напоминает жалкую пародию Улисса-путешественника, тщеславного, заносчивого человечка, вернувшегося домой из дальних странствий. Будучи довольно бойким рассказчиком, он начинает уверять своих соотечественников, что его истории о том, что он видел в чудесных землях, до того хороши и живописны, что по сути ничуть не хуже самих чудесных земель и, следовательно, теперь соотечественникам нет никакой нужды самим пускаться в странствия: они вполне могут перебиться его аутентичными байками. В крайнем случае прогуляться в местный «культурный» парк – покататься на аттракционах.

Не знаю, как другие, но, по мере проникновения в язык оригинала, я многое переоценил. Даже самые лучшие переводы, которые так восхищали меня в детстве и до определённого момента представлявшиеся мне образцами переводческого мастерства, совершенно поблекли. Вот, к примеру, такая мелочь, элементарный диалог из «Тома Сойера».

«Hello, Huckleberry».
«Hello yourself, and see how you like it».

Казавшийся таким живым перевод Дарузес, предлагает следующий вариант:

«Привет, Гекельбери».
«Привет и тебе, коли не шутишь».

Что и говорить, довольно-таки плоско…

И бессмысленно искать решение проблемы перевода в наработанной изворотливости и стилистическом проворстве переводчика. Я уж не говорю о таких вещах, как «Алиса». Даже перевод такого изощренного стилиста как Набоков выглядит, по сравнению с оригиналом, мягко говоря, глуповато.

В чём же дело?

Философы знают, что мы никогда не имеем дело с реальностью – только с представлением о ней, а язык – как непосредственное отражение этого представления – по сути, и есть полноценная реальность. Именно поэтому перевод с одного языка на другой есть не что иное, как попытка подмены, попытка выдать одну реальность за другую.

К примеру, для русского человека представления, выраженные в самых простых словах, таких, как «трава», «небо», «солнце», никак не могут считаться идентичными соответствующими аналогам для англичанина, – как не являются идентичными обе эти реальности.

Кстати сказать, подобные проблемы назревали и с американским английским. Язык, перенесенный на новую почву, открытый для новых реалий и представлений потребовал выработки новых языковых образов. К счастью, появление кинематографа, а затем радио и телевидения позволило в значительной степени воссоединить языковое пространство.

Что же говорить о двух таких разных мирах – русского и английского! При всей интенсивности проникновения английского языка в русский, наблюдаемого в настоящее время, современный русский язык не имеет достаточных средств для изображения другого мира, и английская литература остается для русского читателя «вещью в себе».

Помнится, в детстве нас кормили небылицами, что в будущем все люди не только построят всенародное коммунистическое общежитие, но и будут говорить на одном языке. Точнее, все языки, так или иначе, пройдя все стадии уравниловки, сольются в некую однородную феню. Идея вполне в тоталитарном духе. Теперь я понимаю, что для установления этого комфортного единомыслия и единообразия подразумевалось полное культурное, а то и физическое уничтожение одного из миров.

Изображение чужестранных реалий средствами родного языка – неизбежно условность. Но она – так же и особый прием, помогающий автору решать свои внутренние задачи. Лучший пример, в этом смысле, Шекспир. Действие может разворачиваться где угодно – в Дании, Венеции, – но писатель никогда не идёт по порочному пути стилизации. Если так можно выразиться, всегда остаётся в родной языковой стихии, в пространстве органичных для него реалий. Поскольку, как уже было сказано, перевод – тоже писательство, – а хороший перевод должен отвечать всем требованиям полноценной, настоящей литературы, – то и переводчик обязан избегать нелепых построений – плодить ряженых персонажей, изображать из себя «иностранца».

В общем, как ни прискорбно, но единственная благородная и честная миссия, которую может взять на себя переводчик, это своим собственным примером воодушевлять людей для изучения языка и чтения оригиналов. В конце концов, если сложить деньги и время, затраченные человеком на чтение переводов, станет очевидным, что куда разумнее было бы уж сразу выучить язык.

В этой связи любопытно оглянуться в прошлое. Литературный перевод куда моложе самой литературы. Каких-нибудь полторы сотни лет назад образованному человеку и в голову не приходило искать переводы. Разве что с редких и «совсем уж мертвых» языков. Первые литературные переводы появились именно на потребу плебсу. Я не имею в виду перлы, вроде лермонтовского «Из Гейне» или Пушкинского «Из Корана», где оригинал был лишь вдохновляющим поводом. Известно, что Достоевский, к примеру, переводил с французского. Однако своих детишек, как прежде и его самого, заставлял читать оригиналы.

Хорошо ещё, что современные молодые люди, несмотря на все усилия департамента образования с его шизофреническими реформами, имеют немало возможностей изучать языки.

Пожалуйста, коллеги мои переводчики! Не обижайтесь за высказанное! Вы делаете что можете. И как можете. Самые совестливые из вас скорбят, посыпают голову пеплом. Разве ваша вина, что издатели наседают, отгружают книги «пудами». Да ещё лицемерно рассуждают о качестве. Как кустари-торговцы, сидят в своей лавочке, сбывают свои плохо слепленные, с подозрительной начинкой пельмени.

К счастью, всегда найдутся исключения, подтверждающие правило. Бережно и с благодарностью храню в своей библиотеке наиболее удачные работы старых мастеров – Чуковского, Маршака, Прозоровской, Кашкина. Фантастическими удачами, ставшими полноправными шедеврами отечественной литературы, можно считать также переводы, выполненные Аксёновым (Доктороу), Аптом (Гессе, Фриш), Треневой и Суриц (Олдридж, Гамсун), Сорокой (Фитцджеральд), Тарасовой (Вежинов, Райнов). Особенно замечателен для меня случай «расшитого бисером по канве» аксеновского «Регтайма», когда, влюбившийся в роман, я бросился искать другие вещи Доктороу, разочарованию моему не было пределов – такими посредственными оказались другие переводы, а Василий Палыч так и утвердился в моём сознании как законный автор «Рэгтайма».

Наконец, о сокровенном.

Помимо философского объяснения несостоятельности литературного перевода как такового существует и религиозно-мистическая причина.

Дар языков, как вы помните, был отнят у человека во время возведения пресловутой Вавилонской Башни – в наказание за его непомерную гордыню, а возвращен – исключительно для того, чтобы один человек мог передать другому Благую Весть о Спасении и Спасителе. Поэтому неудивительно, что попытки использовать Божий дар – Дар Благовествования – не по назначению оборачиваются безобразным косноязычием, вместо откровения художественного слова. Худосочными миражами – вместо полнокровной живой жизни.


комментариев 19 на “Дар языков: искусство перевода как ощущение жизни. Традиции и детерминизм перевода”

  1. on 19 Июл 2012 at 5:43 пп Хельга

    С одной стороны вроде бы приговор переводу как таковому — учите языки, а с другой… четкая позиция — используйте Божий дар по-назначению! да есть над чем подумать и переводчику и читателю переводной литературы.

  2. on 19 Июл 2012 at 11:31 пп Инна

    Ну не знаю, мне так кажется весь этот пафос — просто попытка оправдать собственные занятия переводами. Автор видимо думает, что как писатель он слишком крут для такой рутины как перевод. вот и отрицает жанр как таковой. А по-моему просто работать надо, а не переливать из пустого в порожнее.

  3. on 20 Июл 2012 at 12:23 дп Павел

    вообще-то этот автор может и крут . я когда-то читал его книжку, детектив про бывшего афганца кажется, под впечатлением ходил долго. А тут недавно наткнулся в инете а этот вот ужас http://proza.ru/avtor/magomet
    вы только почитайте , что он там пишет в начале на странице, все это выпрашивание денег.. даже не знаю как к этому относиться..

  4. on 20 Июл 2012 at 12:48 дп Павел

    Возможно этот автор и правда крут, я когда-то читал его книжку, чо-то про бывшего афганца. помнится долго ходил под впечатлением. А недавно наткнулся на этот вот ужас,http://proza.ru/avtor/magomet имеется в виду выпрашивание денег.., вобщем не знаю как к этому относиться.

  5. on 20 Июл 2012 at 1:24 дп Инна

    Ну это к вопросу о рабах на кирпичных заводах в Китае., как раз понятно.

  6. on 20 Июл 2012 at 3:08 дп Александра

    Спасибо, Павел , за очень своевременную ссылку на страницу Сергея Магомета на Прозе ру. !)) Как раз хотела всех вас туда послать, правда , все же в контексте темы литературного перевода, которая обсуждается в эссе. И в качестве примера такого квази-перевода художественного образа привести роман ЗАПИСКИ СТЕПНОЙ ВОЛЧИЦЫ. По-моему ,так уже в названии чувствуется отношение к переводу ,как к ощущению жизни и в романе создана именно та самая самобытная реальность нашего времени, языка, мироощущения,являющаяся в тоже время своего рода реинкарнацией культового произведения Гессе. Степной Волк Гарри возродился в России 21 века в женском образе! Тут есть над чем задуматься и это именно перевод в самом глубинном , мистическом понимании.
    Не буду ставить ссылку на страницу автора на Прозе. где можно найти роман.. это сделал Павел ( еще раз спасибо!)Если возникнет желание обсудить Степную Волчицу милости прошу на мою страничку в контакте http://vk.com/id160794258

  7. on 20 Июл 2012 at 12:23 пп Павел

    Александра! С чего Вы взяли, что это перевод? Если бы там в начале Гессе не упоминался, можно было и плагиатом назвать , а так — ремейк, или как там еще ..? Ну правда очень остроумный, даже слишком…был бы я женщиной, наверно б обиделся!

  8. on 20 Июл 2012 at 1:45 пп Александра

    Это заметно, что Вы,Павел, не женщина! Женщинам как раз история Степной Волчицы кажется вполне типической и жизненной, чего тут обижаться то !?
    А что касается перевода. так мы ведь и говорим о переводе как ОЩУЩЕНИИ ЖИЗНИ! а не о синхронной передаче содержания… об этом и речь.

  9. on 23 Июл 2012 at 3:25 пп Обозреватель

    «Переводчики обыкновенно люди глупые и худо знают один из языков: с которого или на который переводят».
    (Князь Петр Андреевич Вяземский. «Записные книжки»).

  10. on 23 Июл 2012 at 5:03 пп Людмила.

    Князь Вяземский перевел и скоро напечатает славный роман Бенж.
    Констана. «Адольф» принадлежит к числу двух или трех романов,

    В которых отразился век,
    И современный человек
    Изображен довольно верно
    С его безнравственной душой,
    Себялюбивой и сухой,
    Мечтаньям преданной безмерно,
    С его озлобленным умом,
    Кипящим в действии пустом {1}.

    Бенж. Констан первый вывел на сцену сей характер, впоследствии
    обнародованный гением лорда Байрона. С нетерпением ожидаем появления сей
    книги. Любопытно видеть, каким образом опытное и живое перо кн. Вяземского
    победило трудность метафизического языка, всегда стройного, светского, часто
    вдохновенного. В сем отношении перевод будет истинным созданием и важным
    событием в истории нашей литературы.

    1 «Евг. Онегин», гл. VII. (Прим. Пушкина.)
    Александр Сергеевич Пушкин. Критика и публицистика

    —————————————————————————-
    (Государственное издательство Художественной Литературы. Москва, 1959)
    Версия 1.8 от 11 мая 2001 г.
    Оригинал: http://www.rvb.ru/pushkin

  11. on 23 Июл 2012 at 11:30 пп Александра

    Многоуважаемый Обозреватель!Вы , должно быть , с автором обсуждаемого здесь эссе , родственные души, либо очень хорошо знаете его тексты…))

    «Касательно переводчиков и не только… Говорят, самокритичный Петр Андреич (Вяземский) якобы преусугубил дело следующей сентенцией: «Переводчики обыкновенно люди глупые и худо знают один из языков: с которого или на который переводят». Метко же ж подмечено! И я всегда чувствовал, но никак не мог ухватить: истинный талант, ведь он не тот, который пишет и переводит, а тот — который переписывается с гением!»
    Сергей Магомет ПРИВИВКА ОТ БЕШЕНСТВА http://www.proza.ru/2011/08/27/1276

  12. on 25 Июл 2012 at 5:24 пп WhiteOfficer

    В отношении литературного перевода автор прав — если через 20 лет будет в порядке вещей для образованного человека знать основные мировые языки и читать в подлиннике, это будет лучше. Только обязательно ли быть высококлассным переводчиком, чтобы прийти к такому очевидному выводу? Кто будет спорить-то?

  13. on 27 Июл 2012 at 3:09 пп Людмила.

    Через 20 лет возможно все будут разговаривать, как в фильме кин-дза-дза : » Ку!», желтые штаны — ку /3раза…
    сверхзадача как раз — почему именно я , именно здесь , именно сейчас! говорю об этом.
    А чтобы понять , что «я знаю только то, что ничего не знаю» надо было стать Сократом…

  14. on 18 Сен 2012 at 9:27 пп Другой Павел

    Вообще, человек, который пишет «как говориться», должен на время забыть об таких слов как детерминизм и об писать про искусство перевода как ощущение жизни и отправиться подучивать русский язык

  15. on 18 Сен 2012 at 11:22 пп Тот самый Швейк

    Ну вот, и тут развел свою «майнлихеровину»! А ведь в прежние времена в трактирах были очень хорошие надписи на стенах, специально насчет советчиков.

  16. on 19 Сен 2012 at 12:25 дп Людмила.

    Эх! Павел то другой, да суть-то прежняя! Впрочем, надо отдать должное Павлу первому, который хотя бы одну хорошую книгу в жизни прочел ( имеется в виду Человек-Пистолет Сергея Магомета)и до сих пор в шоке находится.., что говорит , конечно в его пользу — не до конца потерян для культуры и русского языка. А вот уж грамматические ошибки выискивать, там, где предлагается глубокий взгляд на суть ключевых понятий, это , простите ниже плинтуса! так и вспоминаются бессмертные строки русского поэта :
    «Как уст румяных без улыбки,
    Без грамматической ошибки
    Я русской речи не люблю…»

  17. on 19 Сен 2012 at 12:44 дп Другая Людмила

    Вы, мил человек Павел, столько не выучили, сколько автор успел забыть!

  18. on 19 Сен 2012 at 6:43 пп Сергей Магомет

    Как говорится… (вздрогнул), спасибо всем! :)

  19. on 19 Сен 2012 at 6:50 пп Сергей Магомет

    Между прочим, гранки первой английской газеты, прежде чем печатать, вывешивали на заборе, чтобы все желающие могли указать на допущенные ошибки. Корректоров у них тогда не было. У нас их, увы, нет сейчас. Зато у нас есть интернет и квалифицированные читатели, бдительно следящие за порядком. Понятно, они не профессиональные редакторы-корректоры на зарплате, а потому имеют полное право хотя бы на моральное вознаграждение за свой труд. Например, немножко покошмарив авторов…
    Однажды, кстати, я сам обнаружил целых 6 грубейших ляпов в оригинальном кембриджском переиздании «Advanced Grammar» и даже хотел написать им что-нибудь в духе: «Эх, вы! А еще других учите!» Ничуть не шучу.
    Впрочем, что современные авторы по сравнению с классиками! Даже в академических изданиях Толстого-Достоевского, помнится, вкладывали такие маленькие листочки об опечатках, допущенных в предыдущих томах. Можно представить, какими гигантами мысли чувствовали себя корректоры, обнаружившие их! С полным правом посылая бедных Л.Н. и Ф.М. в подготовительный класс. Думаю, и теперь еще можно много чего отыскать, если внимательно поковырять.
    И все же, да – унылую «майнлихеровину» слушать совсем не интересно. Но иногда приходится. Поэтому — отдельное спасибо тем, кто высказался по существу вопроса. Особенно, обеим Людмилам!

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: