Опустись же. Я мог бы сказать –
Взвейся. Это одно и то же. Фауст, вторая часть.
Я дышу. Может быть, этот воздух отравлен? Но это единственный воздух,
которым мне дано дышать. Я ощущаю то смутно, то с мучительной остротой
различные вещи. Может быть, напрасно о них говорить? Но нужна или не нужна
жизнь, умно или глупо шумят деревья, наступает вечер, льет дождь? Я
испытываю по отношению к окружающему смешанное чувство превосходства и
слабости: в моем сознании законы жизни тесно переплетены с законами сна.
Должно быть, благодаря этому перспектива мира сильно искажена в моих глазах.
Но это как раз единственное, чем я еще дорожу, единственное, что еще
отделяет меня от всепоглощающего мирового уродства.
Я живу. Я иду по улице. Я захожу в кафе. Это сегодняшний день, это моя
неповторимая жизнь. Я заказываю стакан пива и с удовольствием пью. За
соседним столиком пожилой господин с розеткой. Этих благополучных старичков,
по-моему, следует уничтожать. — Ты стар. Ты благоразумен. Ты отец семейства.
У тебя жизненный опыт. А, собака! — Получай. У господина представительная
наружность. Это ценится. Какая чепуха: представительная. Если бы красивая,
жалкая, страшная, какая угодно. Нет, именно представительная. В Англии,
говорят, даже существует профессия — лжесвидетелей с представительной
наружностью, внушающей судьям доверие. И не только внушает доверие, сама
неисчерпаемый источник самоуверенности. Одно из свойств мирового уродства –
оно представительно. (далее…)
…В четверть четвёртого пополудни, они уж и запамятовали – которого дня – атаман нежданно остановил продвижение войска… В тишине бескрайних просторов лета громовым раскатом прозвучал зычный глас атамана:
«’Эй, а щчо цэ прэд вамы, козачэнькы-хайдамаце?!»
Не найдя объяснения сему слову, молчали или чуть слышно переговаривались спрошенные, кони фыркали, переминаясь, местами звенела сброя… дышала степь…
«А ну, хто скажэ, видповы – ишчо ж цэ такэ?!»
«Як шчо – стэп, батьку» наконец вымолвил один токмачанин по прозвищу Гульба-Гульбулат, бывалый хайдамак и старинный друг атамана.
«А ось и ни! Стэп – тикы мрия, мара, покров, тилькы здаецця… хоч и так… Цэ ж Зэмлья прэд намы – цэ Маты наша ’Осподарыня! То розумиетэ?!»
Глас уже не рокотал, не рвал воздух, но звучал, пел, как поёт кобзар былину и как нараспев читает молитвослов священник иль заклинатель-жрец.
Ещё приснопамятный славный литератор пан Гоголь-Яновски Николай Васильич, царство ему небесное, правдиво живописал о колдовских т.е. магических склонностях и способностях запорожцев-казаков. Атаман же не токмо был сего роду, но его признавали и боялись безумно чёрныя колдуницы цыганския и почитали своим волхвы лесныя руския и – так гутарють – шаманы степных да горных татар, с чьими народами не воевал он никогда и не ссорился, а напротив, заключил Великий Союз и явился одним из немногих основателей и признанных управителей Новой Великой Орды… но это потом… (далее…)
Дым застилал все пространство. Из-за него ничего не было видно. Ну, или почти ничего. В лесу, например, только самые-самые верхушки столетних елей. Временами моросил мелкий противный дождик, принося с собой едкий пепел далеких лесных пожарищ. Стояла невозможная жара, в каких-то ста километрах горели торфяные болота. Из глубины земли там шло пламя. Как будто в китайской сказке, две первозданных стихии земля и огонь сражались между собой. Но пламя шло и с неба, которое было ярко-коричневым, с оранжево-грязным оттенком. Через застеленное тучами, как будто новой, но уже сильно запачканной простыней, небко виднелся ярко-красный блин полуденного солнца, на который можно было смотреть просто так, не боясь обжечь глаза.
Дым проникал повсюду. И даже в старый деревянный барак через чуть приоткрытые форточки. Потом он едко попадал в рот и нос пациентам, стараясь получше раздражить и без того красную слизистую человека.
Пожарные выявляли все новые очаги возгораний. В нашей области леса воспламенялись в четырех районах, но до этого района доходил лишь дым и сводки новостей. В них говорилось о доблестных дядьках-пожарниках, которые сражались с лютой стихией.
Коля сидел на раскачанном от времени табурете и думал, чем бы ему заняться. Солнце палило невыносимо. Но в отличие от других пациентов, он никогда не боялся жары и огня, ему хотелось его всегда больше. Он, можно сказать, даже поклонялся огненной стихии, сам того не зная, как древний зороастриец. Любил эту лютую стихию за ее нрав. Огонь нельзя поймать, даже не пробуй, только обожжешься и все. Необъяснимая свобода и в тоже время преданность огненной стихии привлекали его. С того времени, как человек приручил огонь, костер не раз спасал его от холода и лютых зверей, давал уют семейного очага и любовь. Но в то же время огонь становился причиной великого горя, сметая на своем пути маленькие деревни и большие города, в которых всегда суетились Люди.
Кто не боится огня, – тот побеждает, – думал Николай. – Огонь спас нашу страну от Наполеона. Не от того конечно, который у нас живет. От него, пожалуй, только санитарка Вика спасет.
Никто не знал, что происходило с этим светловолосым мальчиком. Его привезли сюда, когда он спалил пьяного истопника в котельной. Приехавшая пожарная наблюдала картину: 15 летний подросток стоял, улыбаясь, и глядел, как догорает комната, в которой не так давно спал человек. Он облил пол в комнатушке найденным неподалеку использованным нефтепродуктом, чиркнул спичкой и раз – Огонь запылал! С тех пор он жил в старом бараке с сумасшедшими. (далее…)
Самый обыденный, плоский и понятный, как кирпич новостройки пригород обязательно держит за пазухой какое-нибудь сокровище. То единственное, что надолго останется в памяти какого-нибудь совершенно случайного в этом самом обычном пригороде путника. Сокровищем Морского города был Мужчина у Супермаркета.
В пустынный утренний час он уже раскладывал свой крошечный тряпичный стульчик, подле привязывал Собаку-Вечную-Спутницу. Потом сооружал ей тень, ставил плошку воды, бросал горсть какой-то собачьей радости (собака каждый раз с удивлением обнюхивала угощение и оставляла «на потом»), клал себе в ноги белую тарелочку для монет и погружался в одному ему известное путешествие. (далее…)
В огромном зале казалось никого не было… только казалось, что каждый был наедине с собою, Чувством и Песней… Мы все знали, помнили её, и молодёжь, видно по всему, переживала такое… Однако пожилые офицеры не подавали виду – каменные изваяния чуть слышно переговаривались, точнее обменивались знаками, сигналами, едва уловимыми внимательным сторонним ухом и ничуть не внятные для него… Так надо…
Как вдруг:
– Что они такое играют?
– Всех поднять только спокойно чтоб слажено всё… сами готовы… молодняк поразомнётся – дурь им уж наскучила – в Дело пойдут!
И если первая реплика-вопрос прозвучала как-то театрально, растерянно и едва слышно, будто во сне, то вторая – приказ, был отдан так, что ни один его слышавший не смог не подчиниться. Хотя слышать его было положено немногим избранным: активистам Движения, офицерам безопасности и унтерам-штабистам.
А музыка шла, плыла, летела – она и вправду уже ни капли не напоминала тот гениальный рок-альбом «Стена», ту песню про учителя и войну, на том, настоящем английском, а не нынешнем гадко-тусовочном…
Видно было, как от тех каменных изваяний, старших и по званию и по возрасту, более молодые передавали приказы-эстафету слаженного, быстро разлетающегося движения, что постороннему могло показаться и казалось суетою встревоженной саранчи или муравьёв… Но теперь у каждого внутри звучала Песня, в которой музыку и слова невозможно было разделить – она поднимала и вела, не заслоняя собою, не вдавливая в себя и не забирая из реальности, но помогая!
Странен был вид этих, буквально на глазах менявшихся людей, вроде бы и говоривших по-русски, даже по-казацки, казачьи – смачно, крепко, свободно, красиво… Но иная это была нация: не родство крови, крови и почвы, не единение веры, нечто бОльшее, выше причастия, присутствовало и правило тут!
И теперь уже совершенно иным гласом прогремел… нет не рявк, не вопль, не истеричный визг, но боевой клич – словно Дракон величественно расправил крылья, вздымаясь из колец своих:
Пулями, сиренами взвились-разлетелись посвисты – тугия, разбойныя, молодецкия, НАШИ – они говорили на ясном, внятном многим здесь языке – древнем, как Степь, Горы, Море, они рвали в клочья вмиг обесцененную цифровую спутниковую связь, дорогущую электронику, они срывали со всех одежды дикости 21-го века!
Тут же кто-то негромко, но жёстко сказал:
– Амуницию какую брать – не спутай, помнишь?!
– Автоматы, патроны, броне…
– Кольчуги, шлемы, пики и сабли – пики и сабли!!! И смотри мне, пёс, пред самим Ханом ответишь!!!
А откуда-то извне мощных бетонных стен гигантского саркофага концертного залища летели уже птицами команды: «Сброюууу вздеееть… Верхааам… Клинки вооон!!!»
Солнце Ночей, кто видел тебя, кто чувствовал всем собою, тот знает – прожектор ли, Луна ли, костёр – ты полностью изменяешь Мир и нас! Конница, летящая кавалерия мчалась сквозь Ночь, сквозь Мир, не ведая ни сна, ни сомненья, ни страха, ни мысли, ни желания – лишь слаженное движение, единое стремление – не суета, не дельце, не колоброд…
По пути она вбирала (принимала) стаи, отряды, ватаги, эскадроны, сотни и тысячи… Bпереди ещё бултыхалась во тще и суе жизнь, позади неё оставалась Спокойствие, Чистота – Ночь Вечности, готовившая Новый День Новой Эры!
Баскаки сбирали дань, наводили Порядок,
Aкыны славили Подвиги,
Воины продолжали Путь,
Песня звучала в Мире
С первыми красками утра парень с солнцесоломенными волосами расставлял на море удочки. Он был похож на заблудившегося в пустыне аристократа. Его кожа покрылась южной копотью, длинные тонкие пальцы обросли мозолями. Его лицо редко улыбалось. Холодные глаза смотрели кусочками льда. На пляже его называли Принцем.
Его Принцесса – малайзийская пиратка с повадками самой дикой кошки. Её губы всегда изогнуты особой улыбкой. Толстый извилистый шрам очертил на её теле дорогу от груди до бедра – по диагонали. У неё не хватало нескольких передних зубов, её кожа была темна как кора ядовитого карибского дерева. Всё ей было в наслаждение: солнце, море и пойманная для неё рыба.
Принц ни с кем не вёл бесед. Слова застревали у него в горле и редко просились наружу. Он был занят игрой в полубога, хотел знать всё наперёд. Ансамбль его лица застыл фразой-нравоучением: «Всё под контролем». На этом его послание миру заканчивалось.
Их дом стоял у кромки воды. Хижина, рядом забор из хвороста. У калитки болтался гамак, рядом – чайный столик. Пока удочки ждали клёва, принц обходил свои владения – проверял целомудренность территории.
Малайзийка появлялась, когда солнце достигало своего теплового предела. Она находила самое раскалённое место и грела кости. Сияла улыбкой.
Принц никогда не упускал её из виду. Он кое-чему научился у совы и хамелеона – ловил её взглядом в любой точке. Каждый день она дарила ему вязкий трепет оберегать что-то уязвимое, неподготовленное к жизни на этой планете. Он дул ей на плечи и подносил воду в кокосовой чаше. Она просто была и просто улыбалась.
Иногда на пляж заносило бури. Обычно, сердитые ветра не задерживались в этой лагуне – им здесь скучно, негде разгуляться.
Та буря началась как и её предшественницы: волны сбились в пену, скалы завыли эхом ветров, солнце раскалило песок, небо нанесло боевой раскрас. Удочки Принца заиграли тревожными струнами.
Местные жители заторопились подняться в горы. Принц никогда не следовал за ними.
Малайзийка и Принц стояли у самой воды. Волны врезались в камни и оставляли на их лицах солёные веснушки. Она не доставала ему до плеча. Он обнимал её плечи. Её голова покоилась у него на сердце. Она слушала его дыхание. Они молча смотрели на море.
Её глаза горели, кожа питалась ветром. Она наслаждалась бурей.
Он шёл ко дну. Все его радары вышли из строя. Его всеуверенность рассыпалась в пепел. Он не давал согласия – он велел ветру не задерживаться у его дома. Буря не могла ослушаться его воли. Теперь он костляво сжимал её спину. Он тонул.
Их хижина медленно уходила под воду.
Утро после шторма началось с тишины. Местные жители вглядывались в горизонт – бури там уже не было. Море вынесло на песок самые красивые ракушки.
Берег был пуст, хижина малайзийки и Принца исчезла. И до сих пор никто не знает, кто забрал всё с собой: Принц или море? В этой лагуне их больше не видели.
Даня Шеповалов и Дима Мишенин, на мой взгляд, это вообще одни из немногих настоящих гонзо-журналистов в России. Можно сказать, русскоязычные классики этого жанра.
Василия Соловьева-Спасского, автора «Списка кораблей» (тоже текст, написанный и даже еще пишущийся сейчас), и вовсе русским Хантером Томпсоном…
А Ушлый Пакостник («Дромомания», 2006 г.) это в таком случае наш Кен Кизи…
Автор романа «Таба Циклон» Даня Шеповалов (как и сам этот роман) хорошо известен постоянным читателям Перемен. А для тех, кому неизвестен, я чуть ниже процитирую статью Златы Николаевой, которая была написана для сайта Опенспейс после того, как Даня занял первое место в .
Впрочем, вы, может быть, полагаете, что первое место в том опросе занял Пелевин? Я думаю, вряд ли: скорее всего, результаты действительно были подтасованы, и Даня занял на самом деле не второе место после Пелевина, а первое. Ведь степень влияния Шеповалова на свою аудиторию носит поистине сектантский характер – я уверен, что за него голосовали активнее, чем за безусловно более популярного и широко известного Виктора Пелевина. И кстати, то, что редакторы Опенспейса не решились признать победу Дани Шеповалова, как раз и говорит о его неудобности. Как писатель он для опенспейсовского дискурса не существовал (и не существует). Неудобен им такой писатель. В этом смысле очень характерно, что они предпочли в своих комментариях к результатам голосования позиционировать Даню Шеповалова прежде всего как «известного блогера и журналиста». Но подумайте сами, какой же он блогер… Да и журналист из него, как из Пелевина политик. Разве что гонзо-журналист — а это уже писатель.
Так кто же такой Даня Шеповалов? Как попытались объяснить на Опенспейсе это непосвященным читателям? Вот цитата из , в которой (цитате) обосновывается как раз неудобность Дани для нашего времени:
Про современную эпоху принято говорить как о «времени хипстеров». А хипстеры, как рассказали о них главные отечественные специалисты по этой теме, Юрий Сапрыкин и Василий Эсманов, — это такие, в общем-то, классные ребята, но лишенные мечты, фантазии, стремления победить. Они читают книги, слушают музыку, ходят на концерты, создают что-то и этим сыты, они не желают заявлять о том, что «дальше действовать будем мы». Если это так, то Даня Шеповалов — антихипстер; человек, который, по словам Сапрыкина, открыто говорит: «Мы захватим власть — и все будет по-нашему»; человек, желающий проникнуть повсюду и победить. Который невольно заражает энергией и жизнелюбивым рейвом окружающих. Или притягивает к себе таких же людей, может быть, и не стремящихся на баррикады, но готовых подставить плечо и кого-то на них подсадить.
Именно из-за желания успеть всюду и энергии, которой не хватает большинству, Даня Шеповалов с подачи веб-журнала Peremeny.ru организовал флешмоб в поддержку себя по принципу «не догоним — так хоть согреемся». И достиг определенных результатов благодаря соратникам и поклонникам. Пока серьезные ребята сидели и думали, за кого бы проголосовать, и имеет ли смысл формулировка «влиятельный интеллектуал», а потом спрашивали друг друга «кто такой этот чертов Шеповалов?», читатели чертова Шеповалова жали на кнопку. Во-первых, потому что стыдно лениться, если тебя о чем-то просят, а во-вторых — почему бы, и, правда, не согреться, когда на улице зима, снег, минусовая температура.
Конец цитаты.
Забавно, что современное значение слова «хипстеры» прямо-таки противоположно тому значению, которое это слово имело во времена битников, о том, первоначальном смысле этого слова читайте в статье Виктории Шохиной о Джеке Керуаке.
Кстати, автор еще одной книги проекта Неудобная литература «Джаз на обочине» Павел Терешковец тоже представляется мне таким же вот антихипстером по отношению к хипстерам современным и — настоящим хипстером, если иметь в виду битническое значение этого слова. Свободный художник, который пишет по заветам Керуака свою спонтанную прозу и при этом живет так, как пишет, а пишет так, как живет. «Яростно и беззаботно». Подробнее о нем — здесь.
Вот как высказался Павел Терешковец по поводу своей принадлежности к Неудобной литературе: «У меня проект «Неудобная литература» ассоциируется с текстами, не могущими пройти цензуру в других издательствах (кроме, конечно, крайне альтернативных издательств). В случае с «Джазом на обочине», вы сами понимаете, мне трудно быть объективным, но как бы там ни было, в моей книге затронуты многие темы, являющие собой табу в открытой и доступной печати. Потому что «Джаз на обочине» – это не просто литературное повествование, но анализ жизни во всех ее проявлениях, пусть и самых непристойных, и самых откровенных, и самых чудовищных. Сомневаюсь, что кто-либо другой, кроме Перемен, решился бы взяться за публикацию этой книги (повторюсь, кроме некоторых альтернативных издательств)».
Хроника Неудобной литературы будет продолжена, если к тому появятся поводы. А вот Содержание Хроники проекта Неудобная литература – в том порядке, в котором я рекомендую вам ее читать, чтобы получилась занятная драматургия (впрочем, это гипертекст, и у вас могут возникнуть свои соображения на эту тему):
…Тогда мы с несколькими знакомыми журналистами, уже поздно вечером, вернувшись из посольства, решили просто дождаться утра – наш рейс уходил в пол шестого… Слушали мои старинные записи – музыка просто магическая… Bот хотя бы „Мэми Блю“ в исполнении незабвенной Кати Ковач… Тогда каждый думал, будто виделось и слышалось это Нечто вместе с песней – ТОЛЬКО ему, ей… оказалось – всем… Неужели Катика тогда была уже достаточно взрослой, чтобы осознать происходящее, а не просто запомнить… Да пережила ли она это или же родилась уже потом, или «просто» открылся Канал Времени и Силы именно сквозь эту песню, именно в её исполнении…
…В Назрани, в том месте, что лишь русские могут использовать как аэропорт, в тот день произошло самое обычное убийство – никто и не заметил, как, хрипло всхлебнув воздух, скрючился и завалился медленно, словно нехотя, немолодой (хотя и не старый) мужик в форме… не совсем обычной – что называется «Спец»… Кому кaкoe было дело – кто, почему, чем убил, когда это давно стало будничным явлением, а тут всё так тихо по-домашнему вышло… Время тёплое весеннее, позднепутинская пора… смеркалось… (далее…)
29 июня – 110 лет со дня рождения Антуана де Сент-Экзюпери, чье творчество отнюдь не ограничивалось «Маленьким принцем»
В нашей стране Экзюпери – при всей его громадной, избыточной популярности и в значительной мере благодаря ей – оказался прочитан как бы «по касательной». И почти не услышан в своих главных, настоящих смыслах.(далее…)
Мы начинаем публикацию четвертой части романа Суламифа Мендельсона «Побег». (Суламифь это женское имя, а автор «Побега» – мужчина. Когда мы с ним встречались на Гавайях, он сообщил мне, что правильно было бы писать его имя как Суламиф, без мягкого знака.) Первую и вторую части «Побега» мы напечатали еще в 2007 году, а третью — в 2009 году. И вот теперь мы договорились о публикации четвертой части (всего в романе ШЕСТЬ частей).
Надо еще раз подчеркнуть, что это уже не первая публикация романа. Впервые текст напечатали в 1988 году, в трех номерах легендарного самиздатовского журнала «МИТИН ЖУРНАЛ». Подтверждение этому легко обнаружить в архиве «Митиного журнала» на сайте издательства КОЛОННА – начало «Побега» было опубликовано , продолжение – и окончание – .
В нашем распоряжении также оказалась рецензия на 19-й номер «Митиного журнала» (на тот самый, в котором началась публикация «Побега»). Рецензия была опубликована в другом легендарном самиздатовском органе – в журнале «Гласность» (издававшемся под руководством Сергея Григорьянца). Эту рецензию я дословно и полностью приведу чуть ниже, а пока – несколько выдержек из уже упоминавшегося в хронике проекта НЕУДОБНАЯ ЛИТЕРАТУРА интервью с Дмитрием Волчеком, основателем и бессменным главным редактором «МИТИНОГО ЖУРНАЛА». Из этого интервью (оно пару месяцев назад и наделало шороха) становится кое-что ясно.
Вот как Дмитрий характеризует свою культурную политику (и, в частности, редакционную политику «Митиного журнала»):
«…Меня интересуют иконокласты и аутсайдеры, но не сегодняшние, потому что больше нет запретов, а из тех времен, когда культура была опутана цензурными цепями. Бунт, но в прошедшем времени. Книги, которые продавались из-под прилавка, которые прятали, когда появлялся жандарм. Книги, которые отказывались набирать в типографиях, книги, которые изымали на таможне. Дикие, опасные книги. Книги, без которых не было бы нашей свободы».
Речь тут идет, видимо, о нынешней культурной политике Волчека, но, понятно, что и тогда, в 1988 году, его в не меньшей степени интересовали именно «дикие и опасные» книги, которые прямиком вели к свободе. И в этих словах, в частности, можно усмотреть объяснение причин, по которым был напечатан тогда у него в трех номерах с продолжениями роман «Побег»… (Кстати, в этом романе, написанном в 1982 году, слово «перестройка» повторяется для того времени удивительно часто, оно тогда еще не особо было в ходу. Вообще при внимательном чтении в «Побеге» обнаруживается множество прозрений относительно событий, произошедших лет через пять-восемь после написания этого текста. А некоторые авторские отступления, — например то, с которого начинается первая глава Части четвертой, — прямо указывают на то, что автор не просто «занимается литературой», но – моделирует будущее.)
Информационным поводом для опенспейсковского интервью послужило 25-летие «Митиного журнала» и выход 64-го его номера – после пятилетнего перерыва. И вот интервьюер спрашивает у Дмитрия Волчека:
— Почему вы заморозили проект на пять лет и почему решили оживить его сейчас?
А Волчек отвечает:
— Журнал — своего рода дайджест того, что публикует «Колонна». Но издательство может держаться на переводах, а русский литературный журнал (ну, это альманах на самом деле, сборник) требует важной русской прозы. Где ее взять? Ведь никто ничего не пишет.
Весь механизм у меня был собран, но руля не хватало, и вот в прошлом году мне прислали несколько текстов Артура Аристакисяна. Артур — великий режиссер, он снял главный российский фильм 90-х. «Ладони» находятся вне всего, что принято называть кинематографом, это некий священный текст, подземное евангелие, изложенное пещерными апостолами. То, что он пишет, тоже очень необычный тип повествования — такая последняя лента Крэппа, уходящая прямо в рану на затылке.
Журнал, конечно, вышел очень кстати, когда появилось впечатление, что кошмарный паровоз начал скрежетать и останавливаться. Надеюсь, что какой-нибудь бесстрашный Саид пустит его под откос окончательно. Было бы отлично, если бы заодно рухнула и вся система книготорговли, гнуснейшая, убивающая литературу. Все книги станут электронными и бесплатными, а эта дрянь советская пусть сгинет навсегда.
Конец цитаты.
То есть именно современная русская проза – это структурообразующий элемент «Митиного журнала». И до тех пор, пока Дмитрий Волчек не мог найти «важной русской прозы», журнал не выходил. Пять лет. И вот как раз в этом-то основном отделе (занимающем самое большое количество страниц номера и служащем его концептуальным стержнем) был опубликован в 1988 году роман «Побег»…
Ну а теперь – рецензия из журнала «Гласность» на 19-й номер «Митиного журнала» (на тот самый, напомню, в котором началась первая публикация романа «Побег»).
Цитируется по: 1988 год, журнал «Гласность» (выходил под руководством Сергея Григорьянца), №21.
«МИТИН ЖУРНАЛ» № 19 О.АБРАМОВИЧ
В «MЖ» невозмутимо соседствуют тексты, казалось бы, несовместимые, но – странное дело – каким-то магическим образом тяготеющие друг к другу. Так, например, в поэтическом отделе журнала соседствуют Ю.Кисина – усердная сторонница мета-метафоризма, и концептуалист М.Сухотин. Я долго не находила слов, чтобы охарактеризовать это вопиющее соседство, но потом они нашлись: «сатир и нимфа». Оказывается, всего-навсего, классический сюжет.
Столь же изящно соседствует в отделе прозы B.C. с Гаем Девенпортом. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы предпочесть второго первому. О каждом из них можно было бы написать, но я пишу о «Митином журнале». А «Митин журнал» представляет читателям не литературные произведения, а те силовые поля, что возникают между ними; собственно только эти поля и имеют значение для читателя, ибо жить ему именно в них, а не внутри какой-либо из литератур.
Все вышесказанное опровергается текстом, занимающим основной объем номера – романом Суламифи Мендельсон «Побег». В этом романе можно жить. Во-первых, он хорошо написан, его видно, он стоит перед глазами. Во-вторых, в отличие от многих современных романов, чьи пространства являются духовной собственностью их автора, и чей читатель смеет претендовать разве что на роль молчаливого зрителя, – роман «Побег» – это гостеприимный дом, где желанный гость-читатель с удовольствием ощущает свою уместность. С ним не заигрывают, с ним играют, и ставки высоки.
Дальше две небольшие пьесы. Одна из них – «Шаровая молния из Джиннистана», принадлежащая перу А.Вишневского, поначалу очаровывает, но увы разочаровывает под конец. Кажется,
юный автор успел повидать немало интересных людей и наслушаться рассказов о них, но не имел случая узнать, что же там, за оберткой.
Публикация пьесы Л.Бабанского «Разве мы плохо себя ведем?» – своеобразный эксперимент. Этот текст не литературен по
своей природе, написан он для театра и откровенно рассчитан на сотрудничество режиссера. Что ж, почему бы читателю не поиграть в режиссера, тем более, что отдел называется не «Драматургия», а «Театр».
В отделе «Изыскания», в котором не редки воистину изысканные тексты, на сей раз – одно из уравнений с тремя неизвестными. В.Набоков рассказывает американским студентам о М.Горьком. Этот текст – не более, чем инструмент, некоторый оператор. Лишь в том случае, если читатель имеет достаточную информацию о каких-либо двух неизвестных, при помощи этого текста он сможет вычислить третье.
В журнале есть еще кое-что, но пусть оно окажется сюрпризом для тех, кого мне удалось убедить в том, что этот номер стоит прочитать.
Хроника Неудобной литературы будет продолжена, если к тому появятся поводы. А вот Содержание Хроники проекта Неудобная литература – в том порядке, в котором я рекомендую вам ее читать, чтобы получилась занятная драматургия (впрочем, это гипертекст, и у вас могут возникнуть свои соображения на эту тему):
…Конечно, у Шерлока Холмса была его знаменитая дедукция – метод, едва ли не вскрывающий истиную природу всех на свете вещей, действий, процессов.
…Не гарантирующий, однако, на все 100% спасение от пули или клинка, яда или подвоха коварного, умелого, изощрённого врага или врагов или конкурентов!
У мистера Холмса был его друг и компаньон – надёжный, как истый британский джентльмен колониальной викторианской эпохи… Неплохой боксёр и медик, прошедший колониальные войны и всё ещё практикующий, соответственно зарабатывающий…
Однако – и у миссис Хадсон был свой, непобедимый, жизнеутверждающий и вечноживой метод – успешный, беспощадный, безотказный!… Метод, благодаря которому она завладела вполне конкретным объектом недвижимости в отнюдь не спальном районе Лондона, на той самой Бекерстрит! Той самой квартирой, что она сдавала не один год подряд тем самым господам: Холмсу – пусть не часто, зато так неслабо зарабатывающему частному предпринимателю-сыщику и его другу – далеко ещё не пенсионеру, практикующему доктору Ватсону…
Не стоит забывать: оба вышеназванных гражданина промышляли в основном в столице крупнейшей на тот исторический момент мировой империи, что гарантированно приносило миссис Хадсон стабильный ощутимый доход!
И всё это исключительно благодаря её несравненному методу, пусть и оставшемуся в тени, но сослужившему ей ТАКУЮ службу… – женскому методу седукции – соблазнения!
На самом деле разговор о Неудобной литературе начался на Переменах уже давно. Даже с самого, может быть, того момента, как заработал этот сайт. Тема-то ведь вечная – перемены, которых так боятся люди, и люди, которые творят перемены.
А не так давно была на Переменах серия публикаций о битниках. Тоже ведь про Неудобную литературу… Скажем, вот в тексте Михаила Побирского о Уильяме Берроузе (а Берроуз, конечно, классик Неудоблита) уже шла речь о том же, о чем я говорил в статье про Фрейда — о моменте перехода передовых научных и эстетических открытий в область массовой культуры с целью их хоть как-то вообще окультурить и ужиться с ними: «Попробуем понять, зачем в биографических опусах, в кино, в интернете и на телевидении очень серьезного писателя-интеллектуала нам представляют совершеннейшим болваном, опиатным монстром, сухим старикашкой-проповедником из чёрно-белого вестерна? Ответ прост. Всё, что непонятно, нестандартно, что выходит за рамки общепринятых норм и понятий, очень трудно продать. И вообще – со всем этим очень трудно ужиться. Проще это классифицировать, определить, таким образом упрощая и как бы девальвируя истинную ценность предмета, но – повышая его сиюминутный коммерческий потенциал и степень его общественного комфорта. Сказано – сделано, и вот один из глубочайших писателей современности, словно по мановению волшебной палочки, превращается в балаганного шута, потешающего неискушенную публику на импровизированной сцене заплёванного балаганного вагончика».
Другой момент перехода подробно описан Викторией Шохиной в ее статье о Джеке Керуаке (там изложена история о том, как и благодаря чему битники прославились и постепенно стали частью удобной культуры, и чем этот переход закончился для одного из главных героев битнического движения). Кстати, Виктория Шохина была тем решающим «редактором-таможенником» (она работала тогда в журнале «Знамя»), благодаря которому в свое время Виктор Пелевин перешел из разряда не очень удобных литераторов во вполне удобные. (Хотя и после этого у него было с этим много проблем – литературные критики, нутром почуяв неудобное в удобном контексте и удобной форме, устроили Пелевину натуральную травлю, отголоски которой слышатся и до сих пор.)
Вот что написала мне по этому поводу сама Виктория Львовна:
«Да, действительно, в «Знамени» была первая толстожурнальная публикация Пелевина. Но до этого его печатали в журналах: «Наука и религия», «Знание – сила», «Химия и жизнь». В издательстве «Текст» готовился к выходу сборник рассказов «Синий фонарь». Но все это проходило по ведомству фантастики, а ему надо было попасть в «большую литературу». И конечно, «Знамя» ему в этом способствовало. Потом Пелевина подхватил «Новый мир» (повесть «Желтая стрела») и «Октябрь» (рассказы). Понятно, что многое зависит от редактора. Но я была не единственным понимающим редактором. В других журналах такие тоже были. Так что шансы опубликоваться в толстом журнале у него были и без меня».
Ну, может быть, были. Хотя я склонен думать, что Виктория Шохина просто из скромности так говорит… Впрочем, ей виднее.
А вот ее ответы на вопросы Неудобной литературы:
Читаете ли вы современную художественную литературу, публикуемую в издательствах и толстых журналах? Если да, то как часто? Многое ли нравится? Если есть, назовите, пожалуйста, последнюю из понравившихся книг (роман, повесть, рассказ), ее автора и, по возможности, время и место ее публикации.
Ответ: Книги, выпускаемые издательствами, читаю, естественно, постоянно. Последняя из понравившихся – «Метель» Владимира Сорокина (М.: АСТ, 2010). Толстые журналы просматриваю в Журнальном зале на russ.ru. Назову еще из того, что заинтересовало и понравилось, – книгу «Леонид Леонов. Игра его была огромна» Захара Прилепина (М.: Молодая гвардия, 2010. ЖЗЛ), повесть «Вась-Вась» Сергея Шаргунова («Новый мир», 2010, №4).
Часто бывает так, что издательства и толстые журналы отказываются публиковать по-настоящему хорошие тексты, называя разные причины отказа, либо без объяснения причин. Как вы думаете, почему это происходит? Каковы, как вы полагаете, настоящие причины таких отказов?
Ответ: У издательств и у толстых журналов разная мотивация. Издательства прежде всего заинтересованы в окупаемости книги. Редкие случаи бескорыстного служения литературе в расчет не берем.
Толстые журналы руководствуются более сложными побуждениями: идеологическими, даже политическими. А также своими представлениями о прекрасном, личными пристрастиями главных редакторов и просто редакторов. И т.д.
Все это – в совокупности или по отдельности – может стать причиной отказа. Кроме того, толстые журналы по самой своей природе консервативны: это у них еще советских времен. Скажем, тексты Владимира Сорокина для толстого журнала – любого! – неприемлемы в силу их эстетического радикализма.
Притом – парадокс! – журналы хотят открывать новые имена. Это для них дело чести. И ведь открывают.
Читаете ли вы статьи литературных критиков и обозревателей книжных новинок? Если да, то кто из этих критиков и обозревателей на ваш взгляд наиболее адекватен?
Ответ: Конечно, читаю. Про адекватность говорить не буду. Скажу лучше, кто мне интересен: Григорий Дашевский («КоммерсантЪ»), Виктор Топоров («Частный корреспондент»), Лев Данилкин («Афиша»), Михаил Бойко («НГ- Ex libris»). Еще, пожалуй, Галина Юзефович.
Появился недавно такой замечательный паренек Василий Ширяев из поселка Волканого на Камчатке (хотя мне иногда кажется, что нет такого поселка…). Печатается в журнале «Урал» и в «Литературной России». Всегда интересна критика в исполнении прозаиков – Романа Сенчина и Сергея Шаргунова.
Как вы думаете, переместится ли в ближайшие лет десять хорошая (большая) литература окончательно в интернет? Отпадет ли необходимость в бумажных изданиях? Если нет, то почему вы так думаете?
Ответ: Слово «окончательно» подразумевает, что «хорошая (большая) литература» уже почти вся – в Интернете. Однако это не так. И кстати, Интернет вовсю рекламирует книги. Так что в ближайшие десять лет необходимость в бумажных изданиях не отпадет. Да и книгу в руках держать все-таки приятнее, чем ридер. А еще есть экономическая составляющая: вряд ли акулы издательского бизнеса так легко откажутся от прибыли. Может, все изменится лет через тридцать, но не раньше.
***
Хроника Неудобной литературы будет продолжена, если к тому появятся поводы. А вот Содержание Хроники проекта Неудобная литература – в том порядке, в котором я рекомендую вам ее читать, чтобы получилась занятная драматургия (впрочем, это гипертекст, и у вас могут возникнуть свои соображения на эту тему):
21 июня 2010 года исполняется 100 лет со дня рождения Александра Твардовского. Он прославился как поэт (прежде всего как автор «Василия Теркина») и как главный редактор журнала «Новый мир». Лауреат трех Сталинских премий, одной Ленинской и одной Государственной, депутат Верховного Совета РСФСР четырех созывов, член Ревизионной Комиссии КПСС, наконец – кандидат в члены ЦК КПСС. Он не был диссидентом. Но, идя по своему, полному искусов и соблазнов, пути, оставался большим поэтом и человеком чести.
В первой советской Литературной энциклопедии (1929-1939) заметка, посвященная Александру Твардовскому, начинается со слов «сын кулака» и кончается словами: «награжден Орденом Ленина». А вообще-то его отец, Трифон Гордеевич, был кузнецом и занимался отхожим промыслом. Чудак и оригинал, «пан Твардовский», как его прозвали, отличался склонностью к фантазиям, был горд и сумасброден, мечтал выбиться из бедности. Клочок земли, купленный в рассрочку через Поземельный крестьянский банк, обошелся ему гораздо дороже, чем он мог предположить. (далее…)
Поговорим теперь про литературных критиков. Ведь именно они, по идее, должны бы были помогать пробиваться новым талантливым писателям к читателю, который — хочет не хочет — но нуждается в переменах, как в воздухе. А значит — нуждается в новой литературе, которая бы приходила на смену старой. Обновляя язык и сознание, давая новую форму мифам, которыми живет человечество. Вращая мир.
Нет, конечно, это все идеализм. Ничего такого критик не должен. Ведь критик кто? Критик зачастую это неудавшийся писатель. Причем часто такой, который склонен желчь своих литературных неудач изливать на более удачливых коллег по перу.
В романе «Побег» (кстати, вот здесь в рамках проекта Неудобная литература мы начинаем публикацию четвертой части этого текста) есть момент про критиков. Герой романа приходит в гости к своему приятелю по фамилии Марлинский и неожиданно для себя попадает на публичное чтение и разбор романа, только что начатого этим самым Марлинским. Слушатели — интеллигенция, критики, какие-то знакомые Марлинского. Прослушав начало будущего романа, они устраивают ему разнос. Ирония в том, что автор (он же главный герой) решил не изображать (то есть «не цитировать») опыты Марлинского, а позволил этому выдуманному им литературному собранию критиковать на страницах своей истории не что иное, как непосредственно начало этой истории, первые ее три главы, которые прекрасно знакомы и читателю (ведь так читателю проще будет понять механизм критики). Вот этот фрагмент. То есть критики критикуют автора самих же себя (с одной стороны тут как бы такая постмодернистская самоирония — а роман написан, напомню, в 1982 году, — но с другой это ведь вполне реалистическое отражение действительных ситуаций, имевших место во время подобных чтений, а сейчас -– имеющих место в заметках лит.критиков).
И вот один критик говорит:
— Понимаешь? — не зацепляет, крови нет, каких-то кровавых лепешек, — со страданием в голосе сказал Букин. — Слишком удобно у тебя там: ногу не натирает. Ну, хоть покраснение бы какое. Правда, вот с этой Сарой… Но тоже ведь… ты позволяешь себе писать, как Достоевский, — «она побледнела как полотно», — но ты же не Достоевский… — понимаешь? — хоть запах какой изо рта у нее пусть будет или одна ягодица больше другой… А так вот — возбудишься и впустую — нет продолжения, нет трения… Ты не обижайся, но так никто читать не будет.
А другой:
— Да разве это события? — на них не падает отсвет… трагедии нет… Воскрешение Лазаря у Достоевского — это я пережил — вот трагедия! А у тебя что? — тыщу шагов прошел, две тыщи, какие-то привидения — скукотища! Просто неприлично. Сейчас такое время… Война в Афганистане. Вот ты на сколько страниц размахнулся? на тысячу? — сейчас читатель ленив; он твои рассуждения пропускать будет; бульвары он и сам в окошко видит; ему подавай крови, детективов, приключений! — ты хоть бы детективом оживил все это… Не обижайся, для твоей же пользы говорю.
А что же автор?
Расстроенный Марли только кивал им в ответ. Да и что ж ему было? Не защищаться же! Марлинский молчит, но я-то поражен в самое сердце. Больше того, я снимаю с этих ненароком подвергшихся такому разгрому глав свое авторство — пусть уж и на самом деле Марли их написал, а я в них лишь действовал. Пусть! — ему-то не привыкать, а меня раздражает доморощенная критика, под которую я так неудачно подвел свой текст. Лучше бы я, право, подобрал для этого что-нибудь из Гончарова или Лермонтова — вот кому болтовня никак бы не повредила.
И апофеоз литературной критики:
— Здесь главное другое, — сказал вдруг Мудраков, и всё смолкло, — главное, что автору кто-то внушил, что он большой писатель. Это самое неприятное. Он, конечно, бессовестно у всех понадергал: и у Кафки, и у Пруста, и у Джойса, и у Платонова, и у Булгакова — у всех, но самое главное: он почему-то считает себя большим писателем, тогда как он вовсе не большой писатель, и я даже не побоюсь сказать — не писатель вовсе.
После этого Марлинский с главным героем (автором) напиваются с горя.
Впрочем, критики бывают разные. Например, в Хронике Неудобной литературы можно было и еще можно будет прочитать мнения критиков вполне порядочных.
***
Хроника Неудобной литературы будет продолжена, если к тому появятся поводы. А вот Содержание Хроники проекта Неудобная литература – в том порядке, в котором я рекомендую вам ее читать, чтобы получилась занятная драматургия (впрочем, это гипертекст, и у вас могут возникнуть свои соображения на эту тему):
, можно сказать, самый читаемый литературный критик современной России. По крайней мере, почти все респонденты опроса Неудобной литературы назвали его среди регулярно читаемых ими литературных обозревателей. Данилкин пишет о книгах в молодежном журнале «Афиша». Пишет весьма увлекательно, понятно и внятно. И читающая публика к его мнению — активно прислушивается.
Ниже — ответы Льва Данилкина (как всегда предваряемые вопросами).
Читаете ли вы современную художественную литературу, публикуемую в издательствах и толстых журналах? Если да, то как часто? Многое ли нравится? Если есть, назовите, пожалуйста, последнюю из понравившихся книг (роман, повесть, рассказ), ее автора и, по возможности, время и место ее публикации.
- Да, и даже слишком часто, пожалуй. Нравится мне самому очень немногое, но мне платят деньги за то, чтобы я учитывал не только свои, но и чужие вкусы. «Чертово колесо» Михаила Гиголашвили, в Ад Маргинем, «Ваня Житный» Вероники Кунгурцевой, романы Олега Курылева.
Часто бывает так, что издательства и толстые журналы отказываются публиковать по-настоящему хорошие тексты, называя разные причины отказа, либо без объяснения причин. Как вы думаете, почему это происходит? Каковы, как вы полагаете, настоящие причины таких отказов?
- Потому, что они не знают, как их продавать, как их выделить из потока конвейерной продукции.
Читаете ли вы статьи литературных критиков и обозревателей книжных новинок? Если да, то кто из этих критиков и обозревателей на ваш взгляд наиболее адекватен?
- Был такой английский книжный критик Сирил Коннолли, который так высказался: «Обозревать книги — это занятие на полный рабочий день, оплачиваемое по полставочному тарифу…» Это именно так, на полный рабочий день; так что мне, к сожалению, некогда следить за чужими рецензиями, я кучу книг еще не читал.
Как вы думаете, переместится ли в ближайшие лет десять хорошая (большая) литература окончательно в интернет? Отпадет ли необходимость в бумажных изданиях? Если нет, то почему вы так думаете?
- Нет, в интернет не переместится; возможно, изменится носитель — ридер вместо бумаги, но к интернету это имеет опосредованное отношение. Потом, я думаю, электронные и бумажные версии будут сосуществовать. Одно не отменяет другого, это две одинаково удобные формы существования — как фаст-фуд и высокая кухня.
***
Хроника Неудобной литературы будет продолжена, если к тому появятся поводы. А вот Содержание Хроники проекта Неудобная литература – в том порядке, в котором я рекомендую вам ее читать, чтобы получилась занятная драматургия (впрочем, это гипертекст, и у вас могут возникнуть свои соображения на эту тему):
это мультиавторский блог Толстого веб-журнала XXI века "Перемены". Главные темы блога: люди перемен, личные перемены, культура и искусство, рассказы, видения и впечатления, а также - обсуждение публикаций из других разделов Перемен. Если вы хотите опубликовать пост в Блоге перемен (оставить для рассмотрения и возможной публикации свой рассказ или статью, так или иначе связанную с основными темами журнала Перемены) сделайте следующее:
- зарегистрируйтесь
- войдите в админку
- и напишите.
Нажав в админке на кнопку "Сохранить", вы оставите свою запись для просмотра редактору Блога. Если он ее одобрит, то она появится в Блоге. Рассмотрение предложенного может занять время - до двух недель (если запись по истечении этого срока в Блоге не появилась, значит она к публикации не принята). В ряде случаев орфография и пунктуация автора сохраняется; иногда редакция не согласна с мнением автора.
Постоянным и активным авторам мы предоставляем Авторский статус и возможность без премодерации создавать записи.
Также сюда попадает все, что не вошло в основные разделы сайта, но все же достойно публикации. По сути, Блог Перемен это такие Заметки и тексты на полях журнала Перемены. И этим все сказано.
