Автопортрет

Каждый портрет кисти Серова с такой точностью высвечивает личность его модели, что в нём можно увидеть прошлое, поразиться настоящему и даже предвидеть будущее; недаром современники даже опасались Серову позировать. «Портрет Серова» – этим сказано всё! – вот мнение современников: мастеру удавалось найти такие штрихи, детали, черты, которые обычно ускользают от поверхностного взгляда, но неизменно видимы глазу проницательного художника, и передавал он их с поражающей точностью и определённостью.

Вся жизнь Серова – поиски правды, истины; вспоминаются слова К. Коровина: «Может быть, в нём жил не столько художник, как ни велик он был, – сколько искатель истины».

…Чем больше я смотрю на произведения Серова, тем больше убеждаюсь, что прямота и честность, серьёзность и искренность были главными особенностями Серова как художника: он никогда не лгал ни себе, ни другим – и в жизни, и в искусстве. Не оттого ли его полотна производят впечатление какого-то волшебного раскрытия человеческой души? «Источник строгой, чистой правды жил в душе этого мастера, правдиво и чисто было его творчество. Серовская художественная правда глубже внешней, кажущейся. Он был наделён даром видеть и в людях, и в природе те скрытые характерные черты, которые одни делают правдивую в внутреннем смысле картину» (Ф. Комиссаржевский).

«Серов – наша гордость, наша слава, первый художник-живописец, один из лучших мастеров наших дней. Серова никогда не забудет Россия до тех пор, пока в нашей стране будет жив хотя один художник» (Нилус).

И просто любитель живописи, скромно добавлю я.

…Медленно иду по залу. Мимо «Грозного» Виктора Михайловича Васнецова, его «Алёнушки», мимо картонов с росписями для Владимирского собора в Киеве, у-ух! Рерихи, отец, сын, их немного, но всё равно любопытно увидеть оригиналы, побывать на высотах духа и мысли великих искусников, лицезреть-изведать их Бога-Человека. В памяти всплывают строки из древней поэзии:

Если вы хотите Бога увидеть глаза в глаза –
С зеркала души смахните муть смиренья, пыль молвы.
Тогда, Руми подобно, истиною озаряясь,
В зеркало себя узрите: ведь всевышний – это вы.

И всё же… Простите, но, как ни крути, значительней и важнее для меня являются произведения Валентина Александровича Серова. Замер… Вот они – «Верушка Мамонтова», «Девочка с персиками», «Маша Симонович», «Девушка, освещённая солнцем». А там, дальше, портреты Коровина, Морозова, Юсуповой, Шаляпина. Сотни раз мы, заскорузлые провинциалы, видели их репродукции в альбомах, книгах, и вот, наконец, оригиналы! – живопись, графика, и самые-самые известные, и те, которые не выставлялись в советское время, всего около трёхсот работ.

Это случилось, «упало с неба» в девяностом, когда, помните? – стране вообще ни до чего не было дела, но добрые люди смогли-таки разместить экспозицию к 125-летию со дня рождения Серова, пусть не в Третьяковке, рядом – в Инженерном корпусе. Там, за окнами выставки, великая страна шумно, пьяно улетала в счастливое, прекрасное наверняка далёко… Походил, успокоился (ну их! – суетные кривлянья) и начал неторопливо разглядывать-разгадывать, сравнивать, вспоминать, анализировать.

Хм, и так до сих пор, уж двадцать с лихвой лет.

Неразрешимая загадка

Л. Андреев признавался: «Я не сумел бы описать Серова. Описал бы Горького, Шаляпина, любого писателя – Серов невыполним для беллетристического задания! Весь он был для меня неразрешимой загадкой, неразъясненной и влекущей к себе. Я чувствовал в нём тайну и не находил слов, чтобы разгадать эту тайну». – О какой тайне говорил писатель?

Понятно, речь идёт о тайне творчества, о серовских произведениях. В чём же их тайна? Как мне захотелось её разгадать!

Не подумайте, ради бога, что я воображаю себя умнее Л. Андреева и сумею-таки найти те слова, которые он не находил. Но почему бы не попробовать, не высказать догадки, предположения? Ежели меня занесёт, вы скажете мне об этом, а когда буду приближаться к истине (ну не смейтесь… как бы приближаться!) и что-то станет более ясным, вместе порадуемся, хорошо?

А портрет был замечателен!

Портрет Маши Симонович "Девушка, освещённая солнцем", 1888

Этой женщине я благодарен за всё, если можно так выразиться по прошествии века с той давности: за то, что она была дружна с Серовым, позировала ему, вспоминала его, без сомненья, любила его как двоюродного брата, уважала как великого художника. Разглядываю её: очаровательная молодая барышня с милым русским личиком, огромными доверчивыми глазами, смотрит прямо на зрителя. Не удивительно, что Серов решил написать портрет этой девушки: он восхищался её красотой, умом, добротой. Как сложилась её судьба?

Знаете, она прожила долгую жизнь. Вместе с мужем оказалась вдали от России, во Франции, пережила годы фашистского нашествия, разлуку с родными. Даже в старости её узнавали – по портрету, да-да! – тому самому знаменитому серовскому портрету – «Девушка, освещённая солнцем». Ведь на нём изображена она, Мария Яковлевна Симонович.

…Судьба с детства свела Валентина Серова с семьёй Симонович, с сёстрами Ниной, Марией, Надеждой и Аделаидой (Лялей). Он бесконечно любил их, часто рисовал.

Однажды Маша и Надя самозабвенно играли на фортепьяно в четыре руки. Увлеклись и не заметили, как братик Антоша-Валентоша подкрался сзади и связал их длинные косы. Ох и посмеялся Антон, когда сёстры попробовали встать!

Ближе всех сестёр была к Серову Маша: почти одногодки, они дружили, переписывались; мать Серова, когда возникали трудности в отношениях с сыном, просила именно Машу поговорить с Антошей («Помоги ему выбраться из невольной хандры, поговори с Тошей»).

Летом 1888 г. Серов снова приехал в Домотканово, тверскую усадьбу своего друга В. Д. Дервиза, где отдыхали и сёстры Симонович.

«Однажды Серов искал себе работу и предложил мне позировать, – вспоминала Мария Яковлевна в 1937 году. – После долгих поисков в саду, наконец, остановились под деревом, где солнце скользило по лицу через листву. Задача была трудная и интересная для художника – добиться сходства и вместе с тем игры солнца на лице. Помнится, Серов взял полотно, на котором было уже что-то начато, не то чей-то заброшенный портрет, не то какой-то пейзаж, перевернув его вниз головой, другого полотна под рукой не оказалось.

– Тут будем писать, – сказал он.

Сеансы происходили по утрам и после обеда – по целым дням, я с удовольствием позировала знаменитому художнику, каким мы его тогда считали, правда, ещё не признанному в обществе, но давно уже признанному у нас в семье. Мы работали запоем, оба одинаково увлекаясь, он – удачным писанием, я – важностью своего назначения.

– Писаться! – раздавался его голос в саду, откуда он меня звал.

Усаживая с наибольшей точностью на скамье под деревом, он руководил мною в постановке головы, никогда ничего не произнося, а только показывая рукой в воздухе.

Вообще, он никогда ничего не говорил. Мы оба чувствовали, что разговор или даже произнесённое какое-нибудь слово уже не только меняет выражение лица, но перемещает его в пространстве и выбивает нас обоих из того созидательного настроения».

Серов работал увлечённо, хотел уловить и запечатлеть характер модели, настроение: и трепет листвы, и перебегающие по лицу и фигуре девушки солнечные пятна, блики, и сам прозрачный воздух. Однажды Маша не смогла позировать, когда Серов работал над портретом. Мимо пробегала Аделаида – Серов окликнул её: «Ляля, посиди в тени». – Она весело села на Машино место, он начал писать. Но у Ляли был тогда флюс, тень получалась неверная, и Антоша прогнал её. Думаю, не из-за флюса скорее, а из-за её слишком уж весёлого настроения.

…«Дорожка в саду, где мы устроились, – продолжает свой рассказ Мария Яковлевна, – вела к усадьбе, и многие посетители, направляясь к дому, останавливались, смотрели, иногда высказывали своё мнение о сходстве. Серов всегда выслушивал всё, что ему говорили о его живописи, подвергал высказанное мнение строгому анализу, иногда ограничиваясь одной улыбкой, или посылая острое словцо в адрес удаляющегося критика. Часто такие посетители жестоко действовали на него, и он говорил с унынием: «Ведь вот, поди же, знаю, что он ничего не смыслит в живописи, а умеет сказать, что хоть бросай всё, всю охоту к работе отобьёт!» Он не боялся ни соскоблить, ни стереть ту свою живопись, которая его не удовлетворила, и тогда часть лица и рук шла насмарку: он терпеливо и упорно доискивался своего живописного идеала».

Шли дни, месяцы – Серов продолжал работать почти без перерыва, сеансы откладывались только из-за плохой погоды. В эти ненастные дни он писал пруд в Домотканове, а Маша, добрая душа, стояла рядом и отгоняла комаров, которых было великое множество у пруда, они, сволочи, не давали художнику работать.

Три месяца усердствовал Серов над картиной. И, наверное, ещё бы продолжал, но Маше пора было ехать в Петербург, в школу Штиглица, где она занималась скульптурой. Серов на прощание подарил своей натурщице три рубля, больше не мог (увы, его всю жизнь мучило безденежье!). Но Маше и эти деньги пригодились.

Валентину Александровичу всё казалось, что работа над портретом не окончена, что нужно ещё что-то дописать, исправить. А портрет был замечателен! Таким очарованием юности, красоты, чистоты душевной веяло от лица Маши, столько ожидания счастья было в её глазах! Что предстоит ей в жизни, будет ли она счастливой? Почему-то очень хочется, чтобы судьба её сложилась хорошо, чтобы ей всегда светило солнце, ласкали лучи, вот как на портрете.

Он впервые выставлен Серовым на 8-й периодической выставке Московского общества любителей художеств в 1888 году. Говорили, П.М. Третьяков долго, словно в забытьи, стоял перед серовским полотном… и приобрёл его ещё до открытия выставки. «Дивная вещь, одна из лучших во всей Третьяковской галерее. До такой степени совершенна, так свежа, нова», – восхищался «Девушкой, освещённой солнцем» И. Грабарь.

Были и оценки странные: художник пренебрегает «формой рук, торса, через что выходит у него портрет полнолицей девушки – с короткими и сухими руками, не имеющими ни округлости, а также ни мяса, ни кости» – таким было мнение одного критика, чья фамилия сейчас вряд ли кому интересна.

Другой (В. Е. Маковский) изволил шутить: «Кто это стал прививать к галерее Павла Михайловича сифилис? Как это можно назвать иначе появление в его галерее такой, с позволения сказать, картины, как портрет девицы, освещённой солнцем? Это же не живопись! И кто это за любитель нашёлся прививать эту болезнь Павлу Михайловичу?!»

«Портрет представляет смелую попытку художника перенести на полотно все разнообразные рефлексы и тона, падающие на фигуру девушки при солнечном освещении леса, – пробует разобраться в своём впечатлении от серовской работы третий критик, – этого хроматического эффекта и добивался художник, оставляя в стороне самую фигуру; впечатление получается оригинальное, непривычное, но мы всё-таки чувствуем, чего добивался художник».

Время, неумолимое время показало, что создание Серова – одно из лучших явлений в русском искусстве! Понимал ли это сам художник? Думаю, да. Незадолго до кончины он сказал о своей картине: «Написал вот эту вещь, а потом всю жизнь, как ни пыжился, ничего уже не вышло: тут весь выдохся». – Серов здесь слишком самокритичен: он создал ещё немало шедевров.

И всё же «Девушка, освещённая солнцем» стоит на особом месте в истории русского искусства! Мне кажется, именно в этом портрете проявилось то, что станет главным в эстетике Серова, – его идеал прекрасного: гармония душевной и телесной красоты, естественность, доброта человека. Они и рождали в художнике светлые поэтические чувства, радость, душевную приподнятость, которые передаются зрителю и очаровывают его, делая навсегда серовским пленником.

…В одном из писем сестре Нине Мария Яковлевна рассказала такой случай. Как-то пришёл к ним знакомый, инженер, тоже русский, стал играть в шахматы с Соломоном Константиновичем, мужем Марии Яковлевны. Гость всё время поглядывал на календарь, висевший на стене. На нём была помещена серовская «Девушка, освещённая солнцем».

Придя во второй раз, сосед спросил:

– Мне это напоминает тот портрет, который я тридцать лет тому назад видел в Москве. Чей это портрет?

– Моей жены Марии Яковлевны, – просто ответил Соломон Константинович.

Гость крайне удивился.

– Я очень изменилась? – спросила Мария Яковлевна.

Их соотечественник ответил:

– Глаза те же. – После этих слов он весомо погрустнел.

Представляете… Оказывается, женщина на этом портрете была его первой любовью! Он ходил чуть ли не каждый день в Третьяковку, любовался серовской «Девушкой». И вот теперь, в далёкой Франции, в деревне, вдруг встретил ту, которую любил, любил безумно, безотчётно!

Уходя, он сказал:

– Я… я… – Собрался с духом: – Благодарю, благодарю вас за глаза!

Марии Яковлевне было тогда 72 года.

Она же, "Солнечная девушка", М.Симонович,  чуть постарше. 1895

Поиски «нечто»

Критик Голушев как-то сказал Серову:

– Я свой портрет вам, пожалуй бы, не заказал.

Серов засмеялся и спросил:

– Почему?

– Да вы, пожалуй, сделали бы такое открытие в моей фигуре, до которого я и сам не доходил, и показали бы меня с такой стороны, что мне после этого и показываться в публику было совестно.

– Да-с… что ж делать? – ответил Серов. – Меня ужасно интересует это нечто, глубоко запрятанное в человеке.

Поиск этого «нечто», глубоко запрятанного в человеке, в природе, обществе, – это и был поиск истины, сущности, и к этому всю жизнь стремился В. А. Серов.

Ненаглядный Мика

Мика Морозов. 1901

Однажды Валентин Александрович пришёл в гости к М. А. Морозову, миллионеру, крупнейшему московскому коллекционеру. Во время их беседы в комнату шумно вбежал сын Михаила Абрамовича Мика, прелестный игривый мальчуган. Он так доверчиво подошёл к Серову, так трогательно, пристально вглядываясь в глаза, говорил с ним, что Серов воскликнул:

– Я напишу Мику!

В следующий раз, к приезду Серова, в гостиной поставили детское креслице, Мика уселся в него, Серов расположился рядом и начал писать. Работал и вспоминал-рассказывал малышу сказки: про Бову-королевича, Илью Муромца, Руслана и Людмилу. Мика слушал, широко раскрыв чудные глазки, и сам начинал пересказывать дяде-художнику то, что слышал от няни, от папа и мама. Потом они смеялись друг над другом, потешаясь, отдыхая, Мика нарезал пару кругов по большому залу, затем вновь принимались за работу.

Кажется, портрет получился, считал Серов. Супруги Морозовы не могли налюбоваться на своего ненаглядного Мику!

Мика Морозов, Михаил Михайлович Морозов, стал крупнейшим советским театральным деятелем, шекспироведом, профессором.

«Мой несравненный друг»

В.Серов. Шаляпин в роли Грозного. 1897

Не будь Фёдора Ивановича Шаляпина, многие будущие знаменитые певцы вовсе бы не увлеклись пением. Шаляпин многим открыл глаза на красоту русской музыки, народной песни. Нам дорога каждая мысль, слово, грамзапись Шаляпина. Каждая его фотография, его портреты; многие художники писали великого артиста: Репин, К. Коровин, Кустодиев, Головин, А. Исупов и др.

Писал Шаляпина и Серов…

Однажды Серов с товарищем ехал на извозчике. Вдруг загремел на всю улицу такой знакомый красавец-бас: «Анто-о-он!» – Не узнать его было невозможно! Но Серов не обернулся, не откликнулся, с тоскою сжавшись, проехал мимо. Только через несколько минут проговорил тихо, с болью: «Шаляпин». Он порвал с ним, резко, непримиримо, хотя любил… любил и обожал как человека, артиста.

…Они познакомились в 1897 году в Мамонтовском театре. Шаляпин увидел замечательные серовские декорации, костюмы к спетаклям. Увлёкся серовской манерой метко схватывать куски жизни, небольшим количеством слов и двумя-тремя жестами дать точное и полное понятие о человеке, форме и содержании произведения искусства.

Обратил внимание на молодого певца и Серов. Прослушав в его исполнении какую-нибудь партию, арию, он спрашивал: «Ты понимаешь, что поёшь?» – Это заставляло Шаляпина думать о характере роли, о её сценической интерпретации. Он старался и в жизни, и на сцене быть выразительным, пластичным, как Серов: так Шаляпин проходил школу вокального и сценического искусства. И вскоре он становится выдающимся артистом, певцом, покорявшим зрителей и красотой голоса, и сценическим мастерством. И роль Серова в этом весьма велика.

Серов и Шаляпин были очень дружны. «Мой несравненный друг» – называл художника певец, вспоминал, как часто он и Серов блуждали по невысоким заснеженным московским улицам, часами беседовали о театре, живописи: «Сколько было пережито мною хорошего в обществе Серова!»

«Дорогой Антось – пишет артист, вернувшись с гастролей. – Сделай нерукотворное счастье – прибудь ко мне. Очень соскучился по тебе». – И художник мчался к другу, чтобы послушать его пение, поговорить по душам. «Валентин Серов казался суровым, угрюмым и молчаливым. Вы бы подумали, глядя на него, что ему неохота разговаривать с людьми, – вспоминал Шаляпин. – Да, пожалуй, с виду он такой. Но посмотрели бы вы этого удивительного «сухого» человека, когда он с Константином Коровиным и со мною в деревне отправлялся на рыбную ловлю: какой это сердечный весельчак и как значительно-остроумно каждое его замечание». Таким Серова знали только самые дорогие ему люди.

Валентин Александрович любил писать Шаляпина: сохранилось двадцать работ-портретов, зарисовки, эскизы костюмов и грима для Шаляпина в роли Олоферна и Варяжского гостя.

Среди них лучший – портрет Шаляпина, выполненный углём в 1905 г.

Дочь певца И. Ф. Шаляпина вспоминает: «В большом зале, где стоял рояль и где работал отец, Валентин Александрович Серов написал его портрет углём. В этом портрете Серов замечательно передал непосредственность и русскую широту Шаляпина. Отец охотно позировал Валентину Александровичу, а в перерывах, когда они отдыхали, моя мать угощала их чаем».

Шаляпин. 1905

…Вот он, этот портрет! Мимо него не пройдёшь равнодушно: это выдающееся произведение русского искусства! Шаляпин изображен во весь рост, он полон вдохновения, сил, энергии, он словно поёт громовую «Дубинушку». Прав был Фёдор Иванович: каждый серовский «портрет – почти биография». И в шаляпинском портрете можно прочитать всю его жизнь.

Шаляпин – человек из народа, такого же могучего, сильного, талантливого. Много досталось ему, походил он по жизни своими ногами, видел трудную жизнь людей, «тяжёлая лапа жизни поцарапала ему шкуру» (Горький). На этого с виду грубоватого, неприступного, много повидавшего человека «откуда-то сверху пролилось дивное дарование» (Голоушев), и талант этот не дал ему пропасть, затеряться. Он «вышел в люди», он высоко поднялся, завоевал вершины искусства.

Портрет Шаляпина был впервые выставлен Серовым в 1906 году на выставках «Союза русских художников» в Москве и «Мира искусства» в Петербурге. Портрет был принят публикой и прессой восторженно! «Великолепный Шаляпин Серова, ещё раз доказывающий всю мощь художника-портретиста, подчеркнувшего во всей фигуре артиста черты гениальной характеристики таланта-самородка», – писал один критик.

«Изображённый Серовым Ф. И. Шаляпин стоит как живой. Рисунок безукоризнен. Сходство поразительное», – восхищается другой. Третий считает: «Серов дал в портрете то, что дало возможность Шаляпину сделаться великим художником – душу, большую душу большого артиста». Ещё одно интересное мнение: «Высокий, с выправкой денди, как будто бы с десятого поколения привыкший носить фрак – Шаляпин ни в ком из непосвящённых не вызвал бы сомнения в высокой аристократичности своего происхождения. Есть какая-то аристократическая тайна в этой способности соборного певчего из крестьян превратиться в европейца».

…И вдруг меж Шаляпиным и Серовым произошёл разрыв. В 1911 году артист стал невольным участником верноподданнической демонстрации хора Мариинского театра во время представления оперы «Борис Годунов», на котором присутствовал Николай II.

Хористы встали на колени и запели гимн «Боже, царя храни»; вынужден был присесть и Шаляпин, чтобы не торчать колом (при его-то росте!) на сцене. Газеты живо раздули скандал: вот, мол, Шаляпин, во главе хора, стоял на коленях, пел.

Бескомпромиссный Серов жестоко осудил своего друга за коленопреклонение, написал ему письмо, скорбно сетовал: «Что это за горе, что даже и ты кончаешь карачками. Постыдился бы». Подобный же упрёк содержится и в послании Горького: «Если бы ты мог понять, как горько и позорно представить тебя, гения! – на коленях перед мерзавцем».

А ведь и это, и это событие предвидел, предсказал Серов в своём портрете Шаляпина!

Я снова и снова смотрю на него. Да, талантлив, могуч, красив. И в то же время есть в нём (особенно в лице) что-то двойственное, чувствуется многовековая смиренность народа, стеснительность, что ли… долготерпимость, привычка к безмолвию («народ безмолвствует» Пушкина).

Мне кажется, Серов предсказал всю трагическую жизнь Шаляпина: предстоящее в недалёком будущем расставание с родиной, блуждание по далёким странам, шумную славу, известность, богатство, неизлечимую болезнь, страстное желание вернуться в Россию, смерть на чужбине… Ошибаюсь?

Прекратились встречи Серова и Шаляпина, переписка. Напрасно Шаляпин искал возможность объясниться – Серов избегал его. Помирились ли они?

И. Ф. Шаляпина, дочь певца, утверждает, что да. Но доказательств нет. А вскоре Серова не стало. «Как ужасно огорчила меня смерть Валентина Александровича Серова, – с тоской пишет Фёдор Иванович дочери. – Какой чудный это был человек, удивительный художник».

Согласимся с критиком: «В истории русского портрета серовский портрет Шаляпина всегда будет знаменовать расцвет искусства, а образ Шаляпина сохранится на вечные времена».

Хотя сам Серов был недоволен портретом: «Это только часть Шаляпина, а я задумал дать его всего!» (Свидетельство Грабаря.) Собирался писать портрет Шаляпина заново. Не успел.

Кстати, был один нюансик на радость злорадствующим критикам…

«Волшебная ошибка»

Одному приятелю Валентин Александрович то ли в шутку, то ли всерьёз советовал: в картине надо обязательно «что-то подчеркнуть, что-то выбросить, не договорить, а где-то ошибиться: без ошибки – такая пакость, что глядеть тошно».

Придирчивые критики не раз указывали на ошибку Серова в портрете Шаляпина: у него слишком длинная правая нога! Серов, конечно, видел это, но переписывать не стал: «волшебная ошибка» (Мейерхольд) подчеркнула монументальность, могучесть Шаляпина! …Несмотря ни на что, лучшего, любимого друга Валентина Александровича. ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ


Comments are closed.