Я невольно проводил их взглядом…

Студия ЛЕНИНА

Они шли вдоль линии прибоя: он, маленький сухощавый; она, рыхлая, крупная – два чёрных силуэта на фоне лежащего на горизонте тяжкого бордового солнца.

Метров через тридцать они раскрыли свой Красный Зонт и стали переодеваться.

Женщина, снимая бюстгальтер, закинула руки за спину, наклонилась, и я ещё подумал: «Боже, какие огромные груди. Немыслимо. Должно быть, её мать и мать её матери… и бабка её прабабки… – были потомственными кормилицами.

– Бонджорно, – они оба стояли передо мной и, разом, несли какую-то тарабарщину на дикой смеси языков.

Не итальянцы, единственно, что я понял, хотя и «мой итальянский» – хуже некуда.

– Моцарт, – женщина тыркала в свою необъятную грудь.

– Фрейд, – тыркал сухонький в себя. Швейк.

«Зальцбург, – понял я. – Австрийцы».

– Водка, матрёшка, Горбачёв, – ткнул я в себя.

Они радостно закивали: «Гут, Россия…»

Дело пошло. С помощью несложной артикуляции и жестов выяснилось, что она Марта, а он Карл, как их король: Марта игриво поправила на плешивой голове сухонького несуществующую корону.

Но она зовёт его «карлик»: Марта ткнула в Карла пальцем – тот присел и сделал гадкого тролля.

Выяснилось, что в Калабрии им нравится, и здесь дёшево, и они снимают весной и осенью домик: недорого. Интересовались что здесь у меня, купаюсь ли я на родине в Волге и пью ли каждый вечер водку и какого цвета моя машина Волга. Наверно чёрного. Ответы их озадачили.

Марта восхищалась моей фигурой и в течении разговора делала ко мне неожиданные выпады, как бодливая корова.

Карл поинтересовался – сколько мне лет, и какой у меня годовой доход.

Про доход я умолчал, про возраст ответил: «Шварцнегер», – Карл одобрительно покачал головой: «Зэр гут…»

Мне вдруг стало скучно. К тому же я давно собирался купаться и нетерпеливо мял в руках плавательную шапочку. Они почувствовали неловкость, и мы раскланялись.

Отплавав, я нежился на жарком песке, когда почувствовал, что надо мной стоят: это была Марта.

После плавания в холодной морской воде её лицо и фигура словно разнялись.

Лицо теперь принадлежало вполне симпатичной молодой женщине, а тело – обрюзгшей старой корове.

Некоторое время Марта пристально смотрела на меня, молча, потом стала, не переставая, тараторить.

Неожиданно я осознал, что понимаю её: и то, что она намного младше меня, и что ей надо спешить купить домик в Калабрии, пока жив Карл (с последним переездом из Австрии её бедный Карлик еле справился), и то, что с Карлом у них нет общих детей, а у неё от первого брака премилая Анна, а у Карла – Анхель и Ганс, и что у меня крепкие ягодицы и накаченный торс; и вот номер её телефона, так, на всякий случай…

Марта проворно присела напротив на корточки, выхватила ручку из моего ежедневника и, проговаривая вслух, записала там длинную колонку цифр.

Я тупо смотрел на её одутловатые сильные бесформенные ноги, на обвислый живот, на длинные чёрные волосы, выбившиеся из-под проймы чёрного купальника, испытывая смесь отвращения и неожиданной похоти… Поднял глаза и увидел у Красного Зонта отчаянно машущего нам руками Карла.

Неожиданно Марта схватила меня за руку и, вращая другой, как моторный самолёт пропеллером, гудя, поволокла в сторону Красного Зонта. В последний миг я зачем-то прихватил плавательную шапочку, видимо, по сложной ассоциации с презервативом, и теперь доверчиво волочился за огромной австриячкой, как покорное дитя за кормилицей.

Низкозадая Марта, подпрыгивая сдутым мячиком, коряво громыхала передо мной на тяжёлых отёчных ногах, как неолитическая баба из раскопов, и счастливо похрюкивала.

Стало неожиданно легко и покойно. Как в детстве, когда мать, утром, полусонного тащила меня через пол-Москвы в детский сад от её работы на Добрынинскую.

Я плёлся сзади с запрокинутым счастливым лицом и, размахивая другой рукой, мысленно подгибал ноги и представлял, что я птица и лечу по небу.

Я волокся за Мартой, стараясь наступать след в след, как дети, потом закинул голову и подогнул ноги… и понял, что лечу…

Я летел и, размахивая другой рукой, рассматривал, как подо мной Карл с длинным типом в глупой голубой шапочке для плавания и солнцезащитных очках прыгают, как два козла вокруг огромного рыхлого тела Марты.

Задрал голову: за огромным, в полнеба сверкающем органе в старомодном кургузом фраке на кушеточке сидел Моцарт.

Моцарт наклонился.

Я обмер.

Откинулся и зло ударил Вольфганг Амадей своими бледными длинными фалангами по перламутровым зубам небесного органа.

Запел хор херувимов, затрубили архангелы в медные трубы.

Всё быстрее крутится юлой, раскинув руки, Марта, как сбесившийся тотем плотского вожделения и материнства.

Всё мощнее звучат небесные хоралы.

Всё быстрее скачут козлами вокруг Марты я, Сашка Блинов, и Карл, дети бесчисленных кровосмешений от Адама и Евы, подопытные кролики щетинящего ус ехидной бюргерской ухмылкой Фрейда. Визжат, кружатся под небесные звуки на далёком Итальянском берегу Тирренского моря по чёрному вулканическому песку, жгущему их глупые босые пятки.

Вспархивают к ангельским небесам и грузно опадают в преисподнюю налитые сиськи Мария-Берта-Клара-Анна-Марты. Пришлёпывают, не больно, по крепким ягодицам сидящего на продавленной лиловом плюше Иоганна-Хризостома-Вольфганга-Теофила-Готтлиба-Моцарта.

«Пусть помнит, засранец, – кричит Марта, – что, может быть, прабабка моей прабабки совала в его капризный ротик свой набухший сосок…» – И бешеной юлой уходит вверх…

Карл жалко улыбается и смотрит на меня… В глазах его слёзы.

LENIN studio

Я пожимаю плечами… Такое со мной в первый раз…

Задираю в пустое слепящее небо голову в глупой шапочке для плавания и солнцезащитных очках от D&G: «Иоганн, это я, Сашка из седьмой квартиры, слева от лифта…»

Рядом, словно отделившаяся ступень от ракетоносителя тяжко плюхается на песок огромный бирюзовый бюстгальтер.

Карл начинает рыдать…

Благодарность редакции фотостудии Сергея ЛЕНИНА.


НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: