19 октября 1918 года родился Александр Галич

Креатура своеобразного мира московского писательского «гетто» у метро «Аэропорт», Александр Галич существует как политико-художественный факт прежде всего в сознании его обитателей. Ибо никто лучше и точнее, чем он, не выразил их коллективное бессознательное, особенно красочно взыгравшее в 1960-е годы. Но жизнь его на самом деле куда интереснее и разнообразнее, нежели компании, в которых он царил.

Компании, согласно тогдашней терминологии, были «левые», с подпольными (кухонными) концертами. Особую драматургию той — шестидесятнической — жизни придавало противостояние: «Ибо мы были мы, / А они — они, / А другие — так те не в счет»… Да, то было чреватое неприятностями (порой серьезными), но все-таки славное время, когда едва ли не каждый обитатель этого благоустроенного мирка — с домами творчества, ателье и поликлиникой Литфонда, со своей строгой иерархией, со своим бомондом, элитой и т.п., ощущал себя героем, напевая: «От Синода к Сенату, / Как четыре строки!» или: «Уходят, уходят, уходят друзья, / Один — в никуда, а другие — в князья…»

Учителя ученика

Александр Галич особенно гордился тем, что родился в лицейский день. «У моей России вывороченные негритянские губы, синие ногти и курчавые волосы…». Семья его приехала в Москву в 1923 году и поселилась в Кривоколенном переулке. Дом под номером четыре знаменит был тем, что жил там Веневитинов, и Пушкин заезжал сюда прочитать только что написанную пьеску «Борис Годунов»…

После школы Галич поступил одновременно в Литературный институт и в Оперно-драматическую студию Станиславского. Литинститут, впрочем, он быстро похерил, отдав предпочтение сцене. А студия была замечательной! При всех забавных сторонах ее быта (они описаны в «Театральном романе» Михаила Булгакова), студийцы все-таки видели и слушали великих актеров — Москвина, Качалова, Тарханова. «Мы… жили в придуманном, нереальном, иллюзорном мире… Сокрушительные события этих страшных лет не имели, казалось, к нам, студийцам, ни малейшего отношения». Галич был одним из тех, кто в августе 1938 года хоронил своего учителя — Константина Сергеевича Станиславского.

Другим учителем Галича был Эдуард Багрицкий – «поэт-романтик» (как он сам себя определял). Юного поэта, занимавшегося в кружке при газете «Пионерская правда», он похвалил за стихи о тютчевской усадьбе в Муранове («..А здесь с головы и до самых пят / Чужой нежилой уют, / Здесь даже вещи не просто скрипят, / А словно псалмы поют!..»). А в 1934 году, незадолго до смерти, мэтр даже удостоил Сашу Гинзбурга благосклонной рецензии в «Комсомольской правде». Но, может быть, еще важнее было то, что Галич подружился с сыном поэта, Всеволодом Багрицким, а потом и с другими поэтами — представителями достойной когорты, которую в истории нашей литературы принято называть: «советские поэты, погибшие на Великой Отечественной войне»…

Это была его среда, та самая, необходимая для становления личности среда, про которую Давид Самойлов скажет так: «Нам в юности нужна среда, серьезность и белиберда…» Потом те, кто выжил, называли себя «поколением сорокового года». Но только не Галич. Он-то был скорее человеком шестидесятого года. А еще точнее — 1956-го, когда на ХХ съезде КПСС началось разоблачение культа личности.

Среда эта создавалась и обреталась вокруг Театра-студии Валентина Плучека и Алексея Арбузова, куда Галич перешел после смерти Станиславского. В основе работы студии лежал принцип импровизации (идея Горького, развитая им в известном письме к Станиславскому). В результате «актер был не только исполнителем, но и автором своей роли» (Исай Кузнецов).

Веселое было время, замечательные люди! Зиновий Гердт, Исай Кузнецов, тот же Сева Багрицкий и его юная жена Люся (Елена) Боннэр: «Я очень любила Сашу Галича. Трудно объяснить за что, просто так, за обаяние, талант, за его бонвиванство, за то, что он умница!».

Собирались чаще всего дома у Багрицкого — сюда приходили ифлийцы — Коган, Кульчицкий, Майоров, Самойлов, приходил Слуцкий. Именно они считались поэтами и читали свои стихи. Галич же предпочитал петь принесенные с улицы частушки, блатные песни, жестокие городские романсы… Притом он давно уже писал стихи, писал и песни: «Прилетели птицы с юга, / На Амур пришла весна…»

Втроем, Багрицкий, Кузнецов и Галич, и при участии Арбузова они начали писать «Город на заре», пьесу с неожиданной судьбой. «Шокирующие реплики «Я жил с негритянкой» и фраза о том, что «существует правило хорошего тона — дарить абсолютно ненужные вещи» — это от Галича», — вспоминает Исай Кузнецов.

Премьера состоялась 5 февраля 1941-го. Гинзбург-Галич исполнял в спектакле роль комсорга Борщеговского, скрывающего под личиной правоверного комсомольца звериный оскал троцкиста. При желании здесь можно уже видеть причудливый пунктир судьбы. Тем более что в финале герой уезжает в Москву, и неизбежный, по-видимому, арест его остается за рамками спектакля…

«Вот так попёрло…»

Пьесу «Город на заре» Арбузов издал в 1956 году только под своим именем, хотя в предисловии назвал всех, причастных к ее созданию. «…Он не только в самом прямом значении этого слова обокрал павших и живых, — напишет Галич в «Генеральной репетиции». — Это бы еще полбеды! Отвратительнее другое — он осквернил память павших, оскорбил и унизил живых! Уже зная все то, что знали мы в эти годы, он снова позволил себе вытащить на сцену, попытаться выдать за истину ходульную романтику и чудовищную ложь […] Политическое и нравственное невежество нашей молодости стало теперь откровенной подлостью»…

Именно с легкой руки Арбузова, с его выступления на секретариате Союза писателей в 1971-м Галича начнут обвинять в мародерстве — в присвоении себе чужой трагической биографии. И аэропортовское сообщество, несмотря на весь свой либерализм, с большим удовольствием будет смаковать это бессмысленное обвинение. Равно как и перипетии многообразной личной жизни барда, все его увлечения, рождение побочного сына, пьянки, морфий… Его антиквариат, фарфор, замшевые пиджаки, красоту и снобизм его второй жены Ангелины. И прочая, и прочая… Ибо советские литераторы — вкупе с женами, любовницами и детьми – были ревнивы и завистливы…

Конечно, разговоры рождались не на пустом месте (например, про антиквариат Владимира Корнилова или Бориса Чичибабина разговоров не было!). С другой стороны, сам Галич, будучи плоть от плоти своих соседей и в то же время по натуре человеком честным, ощущал в связи с этим определенный дискомфорт. Оправдываясь, он объяснял, что его «Облака» («Я подковой вмерз в санный след, / В лед, что я кайлом ковырял… / Ведь недаром я двадцать лет / Протрубил по тем лагерям!..») — написаны от лица его двоюродного брата Виктора, отсидевшего 24 года… И говорил о мечте – «кроме своей жизни, прожить еще какими-то жизнями»…

Его собственная биография шла вроде бы прямым путем, по восходящей, но на самом деле извилистым. И всех удивляло внезапное превращение баловня судьбы, преуспевающего члена двух творческих союзов, в аутсайдера, в изгоя. «Я как-то спросил у Галича: «Откуда (из «ничего» — подразумевалось) у вас такое поперло? — вспоминает Андрей Синявский. — И он сказал, сам удивляясь: «Да вот неожиданно как-то так, сам не знаю»; разводя руками вокруг физиономии, похожей на светлого сыча, — «вот так поперло, поперло, и все..».

За десять дней до отъезда из СССР Галич говорил жестче: «…Мне все-таки было уже под пятьдесят. Я уже был благополучным драматургом, благополучным советским холуем. И я понял, что так больше не могу. Что я должен наконец-то заговорить в полный голос, заговорить правду»…

Первая самиздатовская песня «Про Леночку и эфиопского принца» была написана в 1961 году. «Чтобы развлечь Юрия Павловича Германа, я в купе скорого поезда «Красная стрела» начал сочинять песню… Я писал ее всю ночь… С этой песни, собственно, и начался мой жизненный путь», — рассказывал Галич. И в «Гусарской песне»:

Где ж друзья, твои ровесники ?
Некому тебя спасать !
Началось все дело с песенки,
А потом — пошла писать !

Только тогда в его стихах очнулись темы и мелодии его сверстников, и прежде всего — сумрачный аполлон-григорьевский перепляс, так увлекавший Павла Когана. Достаточно сравнить стихотворение Когана «Поезд» ( «В поле темень, в поле жуть — / Осень над Россией» (1937) с галичевским «Ночным разговором в вагоне-ресторане» из «Поэмы о Сталине» (1968):

Вечер, поезд, огоньки,
Дальняя дорога…
Дай-ка, братец, мне трески
И водочки немного…

«Работа в степени романтики — вот что такое коммунизм!» — гениально точно определил когда-то Михаил Кульчицкий. Писавший в те же годы советско-романтические пьесы, Галич спустя два десятилетия будто очнулся: его «Прощание с гитарой» (1964-1966) – может, и запоздалое, но беспощадное расставание с иллюзиями молодости, беспощадное прежде всего по отношению к себе самому:

Когда ж ты стала каяться
В преклонные лета, —
И стать не та, красавица,
И музыка не та!
Все в говорок про странствия,
Про ночи у костра,
Была б, мол, только санкция,
Романтики сестра.
Романтика, романтика
Небесных колеров!
Нехитрая грамматика
Небитых школяров.

Как ни странно, но впрямую Галич назвал имена тех своих друзей, кажется, лишь однажды — в странном «Реквиеме по неубитым» (1967), который возник из неверно понятой им информации о Шестидневной войне. Галич клеймил в стихах Гамаля Насера, «красавчика, фашистского выкормыша» (о, неистребимость советской фразеологии!), незаслуженно увенчанного советскими наградами:

Должно быть, с Павликом Коганом
Бежал ты в атаку вместе,
И рядом с тобой под Выборгом
Убит был Арон Копштейн…

Роковые темы

Тут возникает еврейская тема, главным певцом которой в 1960-е годы был Галич: «Вы не шейте ливреи, евреи, / Не ходить вам в камергерах, евреи» и т.п. В то время в самиздате уже появился роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», в нём проводилась параллель между сталинским и гитлеровским режимом. И когда в подцензурной печати писали, например, о Гитлере и Бухенвальде, догадливые читатели понимали — это о Сталине и Колыме… Таков был модус эпохи, дух времени…

Галич пел о «тенях всех бутырок и треблинок», о том, как «Уходит наш поезд в Освенцим, / Наш поезд уходит в Освенцим. / Сегодня и ежедневно!» (Памяти Михоэлса, 1964-1968). Тогда же он написал поэму «Кадиш» — поминальную молитву по Янушу Корчаку, который отказался покинуть своих воспитанников и погиб вместе с ними в газовой камере Треблинки. Поэма шла как бы в пандан к очерку Александра Шарова «Януш Корчак и наши дети», опубликованному в «Новом мире» (1966, N 10).

Именно еврейская тема, болезненно воспринимаемая не только советскими евреями, но и — с другой стороны — советским начальством, сделала непроходной пьесу Галича «Матросская Тишина» — об этом он рассказал в «Генеральной репетиции» (1974). Рассказал о том, как маленькая студия Художественного театра (впоследствии – театр «Современник») взялась эту пьесу ставить.
Это замечательная проза, где история репетиции с Олегом Ефремовым и Олегом Табаковым, с партийными дамочками, с директором МХАТа Солодовниковым и прочими, сопрягается с историей его жизни — своего рода биография под ракурсом тяжелого события. «…Вы что же хотели, Александр Аркадьевич, чтобы в центре Москвы, в молодом столичном театре шел спектакль, в котором рассказывается, как евреи войну выиграли?!
Нет, нет, упаси меня Бог, я этого, разумеется, не хочу!»

Для Александра Солженицына Галич был абсолютным воплощением еврейского самосознания и, как следствие, русофобом: «…ни одного еврея преуспевающего, незатесненного, с хорошего поста, из НИИ, из редакции или из торговой сети — у него не промелькнуло. Еврей всегда: или унижен, страдает, или сидит и гибнет в лагере. […] А поелику среди преуспевающих и доящих в свою пользу режим – евреев будто бы уже ни одного, но одни русские, то и сатира Галича, бессознательно или сознательно, обрушивалась на русских […] и вся социальная злость доставалась им в подчеркнутом “русопятском” звучании, образах и подробностях, — вереница стукачей, вертухаев, развратников, дураков или пьяниц…» ( см.: Александр Солженицын. Двести лет вместе.Т.2 ).

Другой роковой темой Галича стала тема Сталина. Возможно, потому, что когда-то он не в меру обольщался вождем. А может быть, просто под влиянием разоблачения «культа личности» и возвращения из лагерей тех, кто выжил: Галич обладал по-актерски острым политико-бытовым чутьем, улавливал самое главное.

В «Поэме о Сталине» вождь вступает в конкуренцию с самим Иисусом Христом, напоминая тем самым о Великом Инквизиторе Ивана Карамазова: «Я не повторю твоих ошибок, / Ни одной из них не повторю!» Но потом, на пороге смерти, сбивчиво и истово молит о помощи: «Прости мне, Отче, / Спаси, прости…» Это тоже своего рода романтика — уже романтика 1960-х, уверенная в том, что палачей ночами мучает совесть… Впрочем, трагическая возвышенность речи вскоре сбивается залихватскими строками:

«Кум» докушал огурец
И закончил с мукою:
«Оказался наш Отец
Не отцом, а сукою…»

Романтика 1960-х, их, может быть, главный слоган тоже из Галича — из «Поэмы о Сталине»:

А бояться-то надо только того,
Кто скажет: «Я знаю, как надо!»
Гоните его! Не верьте ему!
Он врет! Он н е з н а е т — как надо!

«Но к а к н а д о – и учил нас Христос», — ехидно комментировал Солженицын.

***

У Галича была сильная харизма. Как вспоминает один из его истовых поклонников, «Если бы Галич был священником, я бы наверняка стал верующим» (это архитектор-строитель Владимир Ямпольский из Якутии, который организовал так называемую якутскую стипендию — около года собирал для опального барда по 200 рублей в месяц!).

Галич мог влиять на формирование общественных идей и, в отличие от многих, у него хватило на это и гражданских, и творческих сил. В марте 1968-го в новосибирском Академгородке он спел «Промолчи, попадешь в палачи…». А вслед — «Памяти Б.Л.Пастернака» («Мы поименно вспомним всех,/ Кто поднял руку!»). И весь огромный зал встал, и стоял молча, а потом долго гремел аплодисментами…

Строками его «Петербургского романса» люди поверяли себя:

Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь,
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!

Эти песенки Галичу обошлись дорого – вынужденной эмиграцией.

Что касается собственно литературы, то его раскрепощенные интонации нетрудно обнаружить в стихах современных поэтов (и прежде всего — у Тимура Кибирова).

Погиб Александр Галич в Париже 15 декабря 1977 года, подключая к сети стереосистему «Грюндиг». Его смерть вызвала множество пересудов: говорили, что тут замешаны спецслужбы – по одной версии, советские, по другой — американские. Но скорее всего это был только несчастный случай. Что не отменяет трагизма его судьбы.


комментария 4 на “Он пел о евреях, о Сталине”

  1. on 26 Окт 2016 at 1:35 пп VICTOR

    Зарастающий травой забвения полустанок поэзии .

  2. on 26 Окт 2016 at 6:13 пп Алексей Курганов

    Галич был типичным московским ПИЖОНОМ. Он мог бы прекрасно существовать при Советской власти, но он заигрался в своё показушное свободолюбие — и поэтому проиграл.

  3. on 11 Ноя 2016 at 2:29 пп Караванбаши

    статья очень интересная и познавательная, хотя я к Галицу холодна…

  4. on 28 Дек 2016 at 8:09 дп Cherven

    Знаете, Саша был старше моего поколения вмерзающих в лёд санным следом. То, что он еврей, я (и мы) узнали уже будучи взрослыми и ничего в этом не видели плохого, или особенного. И возможно, что Саша был пижоном, но тогда я и я был пижоном, но пижоном, который мотался по всей стране геологом.
    Но тридцать лет, как пылью заметает,
    А сокровенное пылает как огонь,
    И всё на свете в прах, и тает,
    Как будто мы тут ни при чём.
    Извольте слушать, горы и долины,
    Раздольна Русь, как Волга широка.
    Возьму и я когда ни будь напьюся,
    Володькой б стал наверняка!
    Ал. Зиновьев

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: