Евгений Боратынский

19 февраля [2 марта] 1800 года родился Евгений Боратынский

Эпилог с зеркалом

Чего-чего, а ложек с вилками он Наполеону не простил.

В самом деле, надо же было додуматься до такого – сдавать в пользу армии столовое серебро! А еще великий человек называется. Смех и грех. Хотя делать нечего – сдал, на всю жизнь затаив обиду.

Зато русские, освободившие Неаполь от супостата и как раз готовившиеся к дерзкому переходу через Альпы, наоборот, очень понравились. До такой степени, что наш итальянец взял и переехал из этого самого Неаполя в скифские степи. Вообще-то, в планах было немного подзаработать, торгуя смутного происхождения картинами, но коммерция как-то не задалась, и пришлось переключиться на педагогику. Так Джьячинто Боргезе стал воспитателем в семье Боратынских, а его главным подопечным – Боратынский Евгений Абрамович, будущий поэт, а пока, по-домашнему, просто Бубенька.

Человек везде склонен усматривать перст судьбы. Но, кажется, здесь она и впрямь что-то такое отметила. Вернее, вместе с итальянцем она словно бы внесла в барский дом зеркало, и все начало двоиться. Боргезе уехал из Неаполя в Россию и скончал там свои дни. Сильно погодя поэт Боратынский уехал из России в Неаполь и сделал там то же самое – скончал свои дни, успев, однако, почтить последним стихотворением не кого-нибудь, а именно дядьку-итальянца. «О, спи! Безгрезно спи в пределах наших льдистых,/ Лелей по-своему свой подземельный сон…» И дальше – бог ты мой – заключительные строки: про то, что наш российский Аквилон веет забвением ничуть не хуже, чем вздохи южных ветров. Определенно не хуже, в чем доказательства последовать не замедлили.

Это случилось в 1844 году. И это уже точно был конец.

Но еще раньше, в 1816, произошло другое, тоже зеркальное происшествие, которое до известной степени послужило началом конца. Все просто: как безвестный Джьячинто некогда не простил императору Наполеону Бонапарту серебряных ножей и вилок, так точно император Александр I не простил безвестному шалуну Боратынскому черепаховой табакерки и 500 рублей ассигнациями.

Эпилог с Шиллером

Хорошо еще, что не поставили на лоб клеймо – ВОР. Или РАЗБОЙНИК.

С разбойников всё и началось. Бубенька, воспитанный в сельской глуши маменькой да итальянцем, только 12 лет от роду попал в Петербург. Сперва – в частный пансион пастора Коленса, а потом – в Пажеский корпус, вполне себе привилегированное военно-учебное заведение. Отличники получали чин подпоручика или корнета и шли в гвардию, а троечники – унтер-офицерами в армию. Пай-мальчика Боратынского сначала оставили на второй год, а потом и вовсе исключили из Корпуса, лишив права поступать на какую-либо службу, кроме как в армию – рядовым. Из-за чего? Ну да, из-за черепаховой табакерки. И из-за «Разбойников» Шиллера.

Как бы ни были многочисленны свидетельства современников, судить, основываясь только на них, о внутренней жизни и структуре души нашего поэта можно только гадательно. Гораздо более точную информацию можно извлечь из текстов самого Пушкина. Ведь эти тексты – как бы сны его души. В них структура его личности (взаимодействие его “внутренних двигателей”) отражается непосредственно. В частности – в виде литературных героев.

Бубенька в Пажеском корпусе сделался одним из членов тайного «общества мстителей», созданного в подражание Карлу Моору и его ребятам. Общество полагало своей главной целью всяческие издевательства над учителями: одному прибили форменную фуражку к подоконнику, другому обрезали шарф, третьему всыпали в табакерку шпанских мушек, отчего у бедняги раздулся нос. Шалили, одним словом.

Потом к кружку присоединился некто Приклонский, камергерский сынок. Было замечено, что у этого Приклонского водятся деньжата, и немалые, особенно для карманных (трудно было представить, чтобы родители давали даже самому избалованному ребенку по 200 рублей ассигнациями в неделю). Спросили, в чем дело. Так и есть – сынок подобрал ключик к папиному бюро и сам, когда надо, таскал оттуда бумажки (кстати сказать казенные). Это, что называется, экспозиция. А вот завязка. У Приклонского заболела мать, которая жила в Москве. Мать пожелала увидеть сына. Перед отъездом сын вручил ключик своему родственнику Ханыкову и Баратынскому. Дескать, берите, он вам пригодится. В самом деле, общество мстителей уже с трудом могло обходиться без приклонских денег – без них обычные пирушки на чердаке Корпуса выходили унылыми. А поскольку пажей Баратынского и Ханыкова хорошо знали в доме камергера, то в один прекрасный день они решили нанести визит.

Эпилог с табакеркой

Что было дальше? Натурально, кража табакерки и денег. «Директор Корпуса, – докладывал царю Александру I сам этот директор, г-н Клингер, – коль скоро о сем узнал, послал гофмейстера на придворный прачечный двор к кастелянше Фрейгант, у которой, по порученности от матери, находились, по случаю масляницы, два пажа Креницыны, у которых по известной по корпусу между ними связи предполагали найти и упомянутых пажей Ханыкова и Баратынского, как и оказалось. Пажи сии, по приводе их в корпус, посажены будучи под арест в две особые комнаты, признались, что взяли упомянутые деньги и табакерку, которую изломав, оставили себе только золотую оправу, а на деньги накупили разных вещей на 270, прокатали и пролакомили 180, да найдено у них 50 рублей, кои, вместе с отобранными у них купленными ими вещами, возвращены г. камергеру Приклонскому».

Даже рядом с эти корявым рапортом как-то жалко выглядит позднейшее письмо Боратынского Жуковскому, письмо, по которому до сих пор большинство читателей судит о краже, забывая, что вообще-то сам Жуковский и заказал отчет Евгению Абрамовичу – просто чтобы на основании такого документа сподручнее было ходатайствовать за опального поэта. И опальный поэт не пожалел красок. Сам себя назначил родоначальником и верховным гроссмейстером общества мстителей, хотя на главных ролях там были как раз пажи Креницыны, вообще известные своим вольнодумством. Учителя, между прочим, звали их «квилками», а не мстителями. Что доподлинно означает эта кличка, неизвестно, но уж очень она хорошо рифмуется с вилками Джьячинто – ну, под известным углом зрения. Далее, в письме Жуковскому Боратынский сообщает, что «не оставил у себя ни копейки из похищенных денег, а все их отдал своим товарищам». Снова вранье, даже если Креницыны и участвовали в кутеже.

Наконец, самое смешное. «По выключке из корпуса я около года мотался по разным петербургским пансионам. Содержатели их, узнавая, что я тот самый, о котором тогда все говорили, не соглашались держать меня. Я сто раз готов был лишить себя жизни».

Спору нет, решение царя было очень жестким. Напомним: 15 апреля 1816 года Боратынского исключили из Пажеского корпуса – не лишив дворянства, но без офицерского звания и с правом поступления ТОЛЬКО на военную службу и ТОЛЬКО рядовым. Однако ни по каким пансионам Бубенька не мотался. Уже в мае дядя Богдан Андреевич (вице-адмирал, к слову сказать) увёз его в деревню – в имение Подвойское, под Смоленском. И там мальчик не столько пытался свести счеты с жизнью, сколько по-детски радовался ей, о чём сейчас же отписывал маменьке: «Мы здесь проводим время очень приятно, танцуем, поем, смеемся…» И даже стишки Бубенька начал кропать именно там, в Подвойском.

Чухонский эпилог

Внимание, вопрос: какой смысл уличать поэта во лжи – два с лишним века спустя, да ещё по случаю юбилея? Ну, разумеется, не из одного только ремесленного ехидства. Дело в том, что главная драма жизни Баратынского была таковой исключительно в силу непропорционально жестоких последствий, а не сама по себе. Сама по себе она – просто скверный анекдот. Мало того, что кража, так еще и в компании с каким-то Ханыковым (что за фамилия чертова, особенно в сравнении с гордой фамилией Боратынских, происходящей от называния замка Боратынь в Галиции, где «Боратынь» значит «Божья оборона», не хухры-мухры!). Потом ещё этот прачечный двор кастелянши Фрейгант. А глупое ребяческое мотовство?! Попробуй тут удержись от попыток хоть как-то приукрасить случившееся, назначив себя, к примеру, предводителем шайки или признавшись в лютой тяге к самоубийству.

Евгений Боратынский

Тем не менее, результата не отменить: скверный анекдот поделил всю жизнь на «до» и «после» – в шестнадцать-то лет! И ведь что особенно обидно – «после» ничего равноценного по драматизму в биографии Боратынского так и не случилось. Долгожданное звание прапорщика? Офицерство? Отставка? Женитьба? Служба в Межевой канцелярии? Помещичьи заботы? Очень странные вехи для поэтической биографии – особенно по тем временам. Была, конечно, пятилетняя ссылка в Финляндию, начавшаяся тогда же, когда и пушкинская – на юг. Но, во-первых, то была не ссылка, а всего лишь перевод по службе, рядовым из Лейб-егерского в Нейшлотский полк, которым, кстати, командовал родственник. Во-вторых, из пяти финских лет Евгений Абрамович более полутора провел в Петербурге, куда, в отличие от Александра Сергеевича, ему не запрещали въезжать. А в-третьих, даже если то была и ссылка, даже если Боратынский и заслужил о ту пору славу «певца Финляндии», насколько же обиднее быть певцом Чухны (только так питерцы тогда и называли финнов), чем певцом Бессарабии, Кавказа, Крыма. И стоит ли удивляться, что злые языки потом начали поговаривать, будто Пушкин списал своего Сальери как раз с нашего чухонского барда! По сути, биография не сложилась, поэт очень скоро оказался в изоляции, а потом про него и совсем забыли.

Но тут-то, как ни странно, и начинается самое интересное. Боратынскому было не то чтобы плевать на все это – конечно же, нет. Просто он сумел сделать то, чего по-настоящему никому ни до, ни после него не удавалось, чего никто из поэтов даже не смог осознать в качестве творческой задачи – он сумел неказистость и бедность своей судьбы, одиночество и забвение, в котором оказался, даже известную узость дарования, превратить в живой материал для поэзии.

Эпилог как эпиграф

Нет, разумеется, Евгений Абрамович Боратынский – великий поэт. И не только по силе и глубине дарования, но и по сумме заслуг. Он – родоначальник русской философской лирики. Автор первой в России поэтической книги в современном её понимании. Его итоговые «Сумерки» были именно цельным замыслом, а не просто очередным собранием разрозненных стихотворений, как это водилось до него. Наконец, Боратынский – непревзойдённый мастер элегии – в некотором смысле послужил предтечей русского психологического романа и даже обрисовал его ключевые конфликты. «Две области: сияния и тьмы/ Исследовать равно стремимся мы». Ничего не напоминает? Да ведь это же в чистом виде идеал Мадонны и идеал содомский, которыми так мучаются главные герои Достоевского!

И все же главная его заслуга в другом. Подобно тому, как Пушкин раз и навсегда стал первым поэтом России, Боратынский сумел стать ее последним поэтом. И в этом смысле он тоже первый – и до сих пор единственный.

Иосиф Бродский, один из главных пропагандистов поэзии Боратынского, дал ей очень точную характеристику. «Его стихотворения – это заключения, развязки, постскриптумы к уже имевшим место жизненным или интеллектуальным драмам, а не изложение драматических событий, зачастую скорее оценка ситуации, а не рассказ о ней». Замечание весьма точное и, надо сказать, не новое. И до Бродского за Боратынским утвердился репутация гениального поэта эпилога, в том числе эпилога к золотому веку русской поэзии. «Последний поэт пушкинской поры» – вот ещё один из ярлыков, прочно закрепившихся за человеком, который сам же и написал стихотворение «Последний поэт». Только в том-то всё и дело, что сам он себя пушкинской эпохой не ограничивал. И это было ясно уже по тому «Эпилогу», который был написан в самый разгар означенной эпохи.

Еще раз с зеркалом

«Чувствительны мне дружеские пени,/ Но искренно забыл я Геликон…» Это первые два стиха. Вот два последних: «Я не хочу притворным исступленьем/ Обманывать ни юных дев, ни Муз». Очевидно, что речь идет о расставании с лирой. Написана вещь в 1823 году, в самом начале карьеры. Не странно ли оно прощаться с музами, едва-едва завязав с ними знакомство? Не странно, если с прощания же знакомство, по сути, и началось. Потому что еще раньше, в 1817-м, появилось еще более радикальное (хотя и шуточное по виду) послание Дельвигу. Дельвиг предстает здесь в виде «поэтически поэтизирующего поэта», и Боратынский всецело оставляет за ним это право – петь, тогда сам он, увы, променял Муз и Граций на развод и вахтпарад (читай – службу в полку). «В тихой сладостной кручине/ Слушать буду голос твой, / Как внимают на чужбине/ Языку страны родной».

Появление чужбины особенно знаменательно, если вспомнить, что в это же самое время Боратынский с Дельвигом снимали одну квартиру на двоих, «там, где Семеновский полк, в пятой роте, в домике низком» и, стало быть, никто не мешал Евгению Абрамовичу в свободное от службы время (его было навалом) переноситься в те же говорливые дубровы, что и его приятель.

Боратынский

Очевидно, что поэт совершенно сознательно начал свой путь с отходной по собственной же лире. В принципе, с ней он регулярно прощался и далее, на всём протяжении своего пути, и таким же точно прощанием этот путь закруглил. И тут, как в случае с Джьячинто Боргезе, снова приходит на память зеркало. Потому что стихотворение «Рифма», завершающее последний изданный при жизни сборник стихов, снова возвращает нас к образу иностранца. Или изгнанника. «Средь гробового хлада света/ Своею ласкою поэта/ Ты, Рифма! радуешь одна. /Подобно голубю ковчега,/ Одна ему, с родного брега,/ Живую ветвь приносишь ты!»

Впрочем, кроме «родного брега» здесь есть нечто не менее важное. Если искусство действительно может само себе служить наградой, то поэзия это доказывает уже на уровне чистой эвфонии. Рифма есть не только сопряжение далековатых понятий, не только (по умолчанию) сравнение или метафора, но и воплощение живого отклика, отрицание вселенской немоты, не говоря уже о противоядии от людского равнодушия.

Эпилог как эпилог

Кстати, по поводу равнодушия. Боратынский – первый и до сих пор чуть ли не единственный поэт, никогда не переводивший проблему поэта и толпы в романтическую плоскость и не метавший громы и молнии в обывателей и филистеров. В том-то всё и дело, что никакого противостояния нет. Поэт уже давно оставлен на самого себя и давно уже бродит совершенно в сумерках, о которых нельзя даже сказать, утренние они или вечерние. «Меж нас не ведает поэт, /Его полет высок иль нет! Сам судия и подсудимый/ Пусть молвит, песнопевца жар/ Смешной недуг иль высший дар?»

Боратынский явно склонялся в пользу первого решения. А если какой-то дар в себе и чувствовал, то иначе как «убогим» его не называл. В этом смысле он современнее подавляющего большинства сегодняшних поэтов. В сущности, его стихи – о невозможности поэзии, отсюда и затяжное прощание с лирой. Но они также – о невозможности окончательно с нею проститься. Потому что хоть недуг виршеплетства и смешной, он о себе заявляет не хуже любого недуга и требует утоления боли. И вот вам нормальная терапия: «Душа певца, согласно излитая,/ Разрешена от всех своих скорбей». От всех! Ни больше и ни меньше. Так что есть некое высшее предназначенье или нет, есть читатель или нет, есть биография или нет – в любом случае нужно сказать всё то, что просится быть сказанным. Графомания? Едва ли. Потому что графоман редко говорит о себе, что его дар убог и голос негромок. Но тут даже не смирение важно.

Важно, что Баратынский начал свой путь отречением. Случай с черепаховой шкатулкой его к этому хорошо подготовил. Юношеские глупости тем и прекрасны, что, во-первых, обычно сходят нам с рук, а во-вторых, нам даровано их забвение. Но когда эти глупости превращаются в судьбоносные вехи, это, увы, некрасиво. Неизящно, прости господи.

Шаманская болезнь началась у Пушкина гораздо раньше, чем он был сослан в Михайловское. Симптоматика налицо: он слышал голоса, которые превращал в стихи, видел видения, которые трансформировались в каракули на полях его рукописей. Иногда он юродствовал, постоянно валял дурака. И еще один важный симптом – сонливость («читаю мало, долго сплю»). Наблюдая все это, любой маломальский шаман мог заключить: из этого малого выйдет толк, если над ним поработать.

Что он мог сделать? Он мог обидеться. Бичевать жестокость царизма, клеймить равнодушие толпы, ругать книгопродавцев. Поэты обычно не жалеют сил на такие вещи сил – вспомним хотя бы гениальную Цветаеву, которая просто надрывалась, проклиная ни чем не повинных дачников (видите ли, пошляки). Боратынский поступил иначе – он превратил забвение и молчание в рабочий материал, сделал его самой важной частью своего поэтического хозяйство. И раз уж вспомнилась Цветаева, он реализовал ровно то, к чему она страстно призывала век спустя в своем «Разговоре с гением». «Петь не могу! – Это воспой!» Больше того, он, в сущности, только этим и занимался, иначе не было бы такого, чтобы путь начинался и заканчивался стихами на расставание с лирой!

И, между прочим, такого рода стихи – профильный жанр новой поэзии, той, которую пишут последние поэты. Боратынский открыл – это в золотом-то веке русской поэзии! – что «забытый поэт», «последний поэт» не суть количественные понятия и не голое следствие обстоятельств и восприятий. Это понятия качественные, содержательные. Это полноценное мифологическое амплуа. Это в самом деле судьба, хотя тут как раз подразумевается отсутствие судьбы в привычном всем смысле, вернее так – предполагается судьба принципиально некрасивая, непоэтическая, с драмами вроде кражи шкатулки. И всего поразительнее, что сам Боратынский не корчил из себя последнего поэта. Склонный скорее к обобщениям, чем к исповеди, он словно бы дедуцировал этот образ, обнаружил его насущную необходимость в периодической таблице поэтических дарований.

И потом просто продемонстрировал в действии.

Текст подготовлен для «Частного Корреспондента»


комментария 3 на “Евгений Боратынский. Последнее амплуа”

  1. on 02 Мар 2012 at 10:29 пп Алексей_3422

    Странно. У меня литературный памятник, этому поэту посвященный (Москва, «Наука», 1983 год), и там он — «Баратынский». Откуда Боратынский?

  2. on 02 Мар 2012 at 11:03 пп Алексей_3422

    Сама же статья весьма понравилась: широтой материала, аналитикой, живым слогом. Личность Баратынского, который и раньше привлекал мое внимание, теперь открылась с новой, неожиданной стороны, засияла новыми красками. Автору спасибо.

  3. on 06 Мар 2012 at 11:19 пп admin

    Исторически правильно — через О. см. Википедия: «В начале XX века преобладало написание фамилии поэта через «о», в советское время — через «а». В 1990—2000-е годы вновь стало активно использоваться написание Боратынский; так его фамилия пишется в Полном собрании сочинений под редакцией А. М. Пескова и в Большой российской энциклопедии.»… Происходил он из древнего польского рода Боратынских, с конца XVII века жившего в России.

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: