23 июня 1889 года родилась Анна Ахматова

anna

Чтобы показать гениальность Пушкина достаточно одной его хрестоматийной строчки: «Мороз и солнце; день чудесный!» Соединение несоединимого производит чудо. Чудо нового дня, новой жизни. Через это чудо в стихотворении преодолевается замкнутость пространства и все наполняется светом. Гармонию чуда в простом, привычном, которая примиряет противоречия и поднимает над обыденной реальностью. Чудо разливается по всему Божьему миру и человеческому существу. Только гений мог вывести такую очевидную и в тоже время сущностную формулу. Гениальность стремится к синтезу, к созиданию мира и миров, к преодолению ограниченности и односторонности, к созданию из хаоса противоположностей нового космоса.

Пушкин – безусловный гений. Чтобы понять это, достаточно одной его строчки: «Мороз и солнце; день чудесный!» Легкая проникновенность в суть, в малом, как зерне заключено многое, — пушкинская космогония.

Чтобы осознать значение и гениальность Анны Ахматовой, которой в этом году исполняется век и еще четверть, достаточно прочесть стихотворение «Молюсь оконному лучу», открывающее ее первый поэтический сборник «Вечер». Анна Андреевна написала его в двадцать лет.

На первый взгляд, — обычная любовная лирика молодой девушки. Однако по этим тринадцати строчкам можно сделать вывод о укорененности поэтессы в отечественной православной культуре, об особом инстинкте веры, который проявляется в стихе. Это стихотворение тесно связано с традицией православной святоотеческой литературы и, в частности, с трудами святого Григория Паламы – одного из основоположников ведущего направления в религиозной мысли Византии 14 века, получившего название исихазм, которое оказало огромное влияние как на культурную, так и духовную жизнь России.

Конечно, не стоит думать, что молодая Ахматова зашифровывала в любовные строки православные образы и идеи. Здесь надо говорить именно об инстинкте веры – сопричастности поэта, его включенности в традицию, которая прорастает через поэзию. Как Пушкин не разумом, а прочувствованием дошел до формулирования чуда, так и Ахматова еще в достаточно юном возрасте оказалась в состоянии обозначить стихом то, что передавали мистическими трактатами и молитвенными практиками многие века до нее. Такое живое ощущение реализма религиозного, сопричастности с ним:

Молюсь оконному лучу —
Он бледен, тонок, прям.
Сегодня я с утра молчу,
А сердце — пополам.
На рукомойнике моем
Позеленела медь.
Но так играет луч на нем,
Что весело глядеть.
Такой невинный и простой
В вечерней тишине,
Но в этой храмине пустой
Он словно праздник золотой
И утешенье мне.

Лирическая героиня молится, но ее молитва не совсем традиционна. Ее объект – луч. Причем луч не солнечный, а грубо материальный, овеществленный — «оконный». Он будто острый, режущий предмет, кинжал, разрубающий сердце пополам. Если солнечный луч дарует тепло, свет и в итоге жизнь, то «бледный, тонкий» луч здесь несет страдания, душевную боль.

Героиня находится в пустой комнате, единственный видимый выход за пределы замкнутого пространства – окно, которое в то же время выступает в качестве преграды, преломляющей луч. Преграда – окно указывает на двойственную природу луча: истинное, божественное (за окном), ложное, иллюзорное (восприятие внешнего мира через окно).

Окно, возникшее в качестве преграды луча, сильно деформирует, разрушает его, становится источником личной трагедии героини («сердце пополам»). Травмировав свое сердце, разбив его, привнеся в душу разлад из-за неразделенный любви, героиня находит душевный покой в переориентации своего искреннего любовного чувства к Жениху — Богу.

С преодолением пространственной разъединенности, изменяются и свойства луча, он превращается в свет. Наполнение комнаты светом производит «праздник».

«Луч» как бы превосходит себя, происходит процесс его обожения, а вместе с ним собирания и обожения всего человека. Свет, который наполняет мир, с аксиологической характеристикой «золотой», выступает как результат его действия. «Луч» у Ахматовой находится в состояние преображения: вначале «бледный, тонкий, прямой» он становится «невинным и простым». Эти определения луча можно отнести к указаниям на его божественную сущность. Бог в христианской традиции прост. «Простой» по Священному Писанию значит «несложный», неделимый на части. Эпитет «простота» у святого Иоанна Синайского (Лествичника) часто соотносится с понятием «сердце»: «простота сердца». Луч «простой» может мыслиться как дошедший до сердца, соединенный с ним. Этот образ можно интерпретировать в духе исихастской концепции человека, согласно которой луч, с одной стороны, указание на двойственную природу «ума» в человеке (различение сущности и энергии ума у Григория Паламы), где сочетается тварное, человеческое с аспектом богоподобия, божественного. С другой стороны, — указание на обоюдонаправленный, синергийный процесс восприятия благодати: это и «ум» и «благодать» одновременно.

Функция света – синтезирующая, собирательная, по словам Дионисия Ареопагита, свет «все совокупляет и собирает рассеянное». Свет есть один из атрибутов Бога. Созерцание этого Света дарует воспринимаемому человеку радость — «весело глядеть», приводит страдающую его душу из состояния хаоса в гармонию. Свет соединяет возлюбленных, человека и Бога, низ и верх, производит праздник в душе человека. В соединении со светом, лучом, сама душа человека становится «светом», обретает особую светоносность.

В своей логике, в своей интуиции религиозного Ахматова практически дословно повторяет слова Отцов и Учителей Церкви. При сопоставлении стихотворения «Молюсь» с видением Божественного света, описанным Симеоном Новым Богословом, создается ощущение того, что перед нами описание одного и того же явления. Поэт в начале 20 века очень точно уловил основные моменты христианской мистической практики, которые сформулировал преподобный 11 века:

Ты внезапно явился вверху гораздо большим солнца
И возсиял с небес (даже до сердца моего).
Все же прочее стало казаться мне как бы густою тьмою.
Светлый же столп посредине, разсекши весь воздух,
Прошел с небес даже до меня жалкого
Тотчас же забыл я о свете светильника,
Выпустил из памяти, что нахожусь внутри жилища,
А сидел я в мысленном воздухе тьмы,
Даже и о самом теле я совершенно забыл.
Я говорил Тебе и ныне говорю из глубины своего сердца.

Если проследить динамику луча по ахматовскому стихотворению, то можно увидеть особое круговое движение, которое совершается им: взгляд во вне – далее во внутрь, героиня как бы вводит его в сердце, и снова исходит во вне, производя преображающее действие. В качестве высшей стадии действия «ума» у Ахматовой показано причащение Святому Духу – Духу Параклиту – Утешителю.

Святой Григорий Палама использует формулу Дионисия Ареопагита о «круговом движении ума». Вначале «ум нужно вводить внутрь тела и сдерживать его там» — это есть процесс собирания человека, преодоления дурного рассеяния ума, который завершается в сердце. Затем собранный воедино человеческой состав уже выходит сам из себя, превосходит себя и направляется на соединение с божественной благодатью.

Действие ума изменяет, преображает всю человеческую природу. Преображённый через ум и действование благодати, человек приобретает у Паламы эстетические характеристики, он наполняется «сиянием высшей красоты». У Ахматовой изменяется сам характер воспринимаемого луча от «бледного», невидимого, до «золотого».

Ум собранный, очищенный от страстей представляет собой «свет». Этот «свет — ум» как раз и есть образ Божий в человеке. Высшая стадия действий ума есть не что иное, как соединение с Божеством, где человек, превосходя свою собственную природу, уже не является самим собой. Он вживается в Бога, причащается Святому Духу.

Григорий Палама развивает учение о символичности человека. Отсюда познание и созерцание Бога может происходить путем рассмотрения внутреннего мира, внутреннего существа человека: «Человек представляет собой экран, на котором проектируется символически весь план мироздания».

В стихотворении Ахматовой центральную роль играет образ «сердца». Он разрабатывается посредством триады: «сердце — рукомойник – алтарь», которая образно реализует процесс очищения сердца — иллюстрация процесса внутреннего домостроительства человека, его духовно-мистической практики. По словам Григория Паламы: «сердце есть сокровенная храмина ума». Таким образом, по аналогии с телом, которое есть храм, дом души, сердце – предстает в качестве сосуда для приятия луча и вместе с ним благодати. «Сердце» Ахматова в полном соответствии с христианской традицией воспринимает за центр человека.

«Сердце» — важный символ у Паламы. Он – посредник между человеком и Богом, через него человек приобщается к Богу. Если тело у Григория Паламы часто сравнивается с храмом, то сердце предстает в качестве самого священного места в нем — алтаря, «престола благодати».

В стихотворении будто совершенно невзначай возникает образ «рукомойника». Акмеисты, а молодую Ахматову к ним вполне можно причислить, изображали свои сокровенные душевные переживания посредством образов вещного мира. Сердце – рукомойник: условное сходство по форме, и то и другое есть некий сосуд, связанный с символикой воды/крови, а значит крещения, очищения. В комнате ничего кроме рукомойника нет, он является ее образным центром, таковым же, как и сердце в человеке. Когда комната – человек у Ахматовой становится «храминой пустой», т.е. очищенной, подготовленной для восприятия благодати – «праздника золотого», это соответствие становится еще более очевидным. Если обратить внимание на православную традицию, то появление образа «рукомойника» уже не будет восприниматься случайным. Рукомойник использовался во время приобщения Святых Тайн. Образ «рукомойника» или «умывальника» часто использовался в святоотеческой традиции и связан с символикой очищения.

Образ «сердца», как мы уже сказали, проходит большую эволюцию в стихотворении. Сначала через умаление (кенозис): сердце-рукомойник. Далее идет его обожение, возвышение – алтарь. Образ «алтаря» вообще в стихотворении не явлен, он как бы растворен в его пространстве, имплицитно присутствует в нем. Алтарь здесь – не есть что-то положенное в пространстве, неизменный элемент храмовой постройки. Образ «алтаря» распространяется на весь мир, который пребывает в состоянии праздника, момента причащения святых тайн. В этом прослеживается и элемент жертвенного служения героини. Разрубленное наполовину, разделенное сердце, а позже излеченное, собранное лучом, затем со-растворяется со всем миром. Становясь светом, оно изливает его целиком без остатка, уже прекращая быть самим собой, обретая новое качествование. Момент жертвенного рассеяния света выражен в образе «праздник золотой». Сам факт преображения, обретения нового качества представлен в последней строке стихотворения: «И утешенье мне».

Русский философ Павел Флоренский в своем главном труде «Столп и утверждение истины», который вышел в свет в 1914 году, практически точь-в-точь повторяет описание мистического акта общения с Богом, представленного Ахматовой в стихотворении: «Очищение сердца дает общение с Богом, а общение с Богом выпрямляет и устрояет всю личность подвижника. Как бы растекаясь по всей личности и проницая ее светом Божественной любви, освещает и границу личности, тело, и отсюда излучается во внешнюю для личности природу».

В стихотворении Ахматовой происходит очищение сердца-рукомойника лучом, после чего сам человек превращает в храм Божий, исполненный света, «домом Божиим» по Григорию Паламе. Именно поэтому и появляется образ «храмины».

Архиепископ Фессалоникийский считал, что тело человеческое отнюдь не тюрьма души, а «храм», Храмина – это дом, кровля, темница, тюрьма; храм, церковь; убежище, защита, хижина, покров. В древнерусском языке слово «храмина» также входило в набор понятий, обозначающих человека: «храмина земная» — тленное тело человека (2 Кор. 5:1; Иов. 4:19), «храмина или скиния нерукотворная» — тело духовное, которое человек обретет при своем воскресении.

Очищение, благодатное преображение человека происходит при помощи молитвы. Молитва «соделывает нас храмами Божиими…» — говорится в наставлении патриарха Каллиста и инока Игнатия, приведенном в «Добротолюбии». Солнечный луч не только преображает рукомойник, но и заполняет его пустоту, как и пустоту комнаты, пустоту человеческой души. Жизнь без этого света — пустая жизнь без любви в известном стихотворении Пушкина: «Без божества, без вдохновенья, без…».

Человек восприявший во внутрь себя свет становится как бы прозрачным, об этом же говорит и Ахматова, описывая очистительное действие луча на рукомойник. По словам Иоанна Синайского (Лествичника), молитва есть «зеркало» человека, которое показывает его внутреннее «устроение». «Прозрачный» человек по Василию Великому — «духоносный» человек, он будто светильник распространяет свет, благодать Духа во вне.

С указания на действие «молюсь» начинает своё стихотворение «Молюсь» Ахматова. В стихотворении соблюдаются основные требования, которые предъявляют к молитве исихасты: молитва непрестанная (с утра до вечера) и тихая («я молчу»). Здесь мы видим процесс двунаправленного синергийного действования: лирический герой посредством молитвы подготавливает себя к восприятию благодати, которая, в свою очередь, также производит действия, направленные ему в помощь («но так играет луч на нём»). Во время молитвы Господь вселяется в сердце человека в виде Своей энергии – луча.

Лирическая героиня стихотворения в процессе стяжания благодати (луча) как бы духовно преображается, преодолевает свою внутреннюю ограниченность, ощущает сродство с измененным под его воздействием миром, космосом («с утра молчу» — «в вечерней тишине»). Обретает возможность не только видения божественного Света, но и единения с Ним («утешенье мне» — Утешитель, Параклит в православной традиции есть определение третьего лица Святой Троицы — Святого Духа).

Образ «Утешителя» чрезвычайно важен для стихотворения «Молюсь» и для творчества Ахматовой в целом. Он связан как с мистическим ощущением Божественного вездеприсутствия, так и с любовно-эротическими переживаниями лирической героини.

В результате своей молитвы лирическая героиня Ахматовой и достигает того, что Григорий Палама обозначал при помощи термина «феория» — восхождение к сверхъестественному через мистическое созерцание. Тело становится храмом – сакральной величиной, человек преодолевает собственную раздробленность и множественность тварного мира, сливается с ним в духовное единство-праздник и становится способным воспринимать не только Бога в Его энергиях, но и достигает видения его Сущности – Святого Духа, Утешителя.

Стихотворение Ахматовой – это интуиция единого мистического акта общение и единения человека с Богом, который реализовался благодаря искренней силе любовного переживания. Художественная интуиция поэта основана на инстинкте веры. Глубокая связь стихотворения с христианской традицией вовсе не отличительная черта творчества только лишь Анны Ахматовой. Мир, воспринимаемый под углом зрения религиозных координат – объективная реальность великой русской литературы. С полным основанием можно говорить о духовно-культурном единстве, своеобразной интеллектуальной ноосфере, которая держится на таком понятии как «культурная память». Относительно России эта память имеет преимущественно религиозное основание.

Стихотворение молодой Ахматовой «Молюсь оконному лучу» – одно из доказательств того, что для художника вера не воспринималась как что-то далекое, экзотическое. Это то, к чему через тернии сомнений, страданий, многочисленных трудностей он, так или иначе, подходил. Этим достигался и реализм письма, который вовсе не подражание, не оттиск действительности, не создание эффекта правдоподобия, а реализм в смысле искреннего раскрытия непреложных истин, попытки правдивого утверждения устоявшейся в культурном слое системы ценностей.

Уже молодая Анна Ахматова была причастна к этой особой отечественной культурно-духовной ноосфере. Через ее строки являлось то же чудо, что и в стихотворении Пушкина. А это особая печать – мета гения.


Один отзыв на “Анна Ахматова: Явление чуда”

  1. on 23 Июн 2016 at 11:43 дп Алексей Курганов

    Слишком заумно. Я ничего не понял. Палама какая-то. Ареопаг Фессалийский. К чему это? С какой стати? Сплошные умозрительские самозаключения.

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: