Людмила Сараскина. Достоевский. М., «Молодая гвардия», 2011, 348 стр. («Жизнь замечательных людей»)

Людмила Сараскина написала о Достоевском свою книгу, авторскую, и нет ничего удивительного в том, что именно она стала автором этой книги, издав до этого монографию о «Бесах»1 и выписав две по-настоящему загадочные фигуры, демонов Достоевского в женском и мужском обличии: Аполлинарию Суслову2 и Николая Спешнева3. Эти работы были опубликованы в девяностых – и я с тех пор ее читатель. Но нерв всего, что Сараскина писала, то есть ее главная все-таки тема – по-моему, она из «Бесов». Спешнев, которого извлекла она как двойника из неведомой глубины образа Ставрогина – вот открытие. Это же и тайна Достоевского, самая мучительная. То есть я хочу сказать, что в этой истории, как мне кажется, Сараскина открыла и показала что-то большее, чем просто став законным автором биографии писателя.

Нынешняя же ее работа предоставила другие возможности… Для публицистического высказывания, да. Читатель Сараскиной – всегда ее единомышленник. Это же и единомышленник Достоевского, конечно. Она, раз уж так, не боится пафоса: защищая его правду как cвою. Это ей близко: и пафос, и правда, и вера. Кто-то, может, и не во всем согласится, но есть то, что я бы назвал «эмоциональной правдой». Сараскина так и правдива: когда пишет – и заставляет сочувствовать, сопереживать. Тут все приближается, ощутимо, как дыхание. И книгу не читаешь – а будто бы дышишь. Правдой.

Детство, отношения с отцом – и все человеческое, а не идейное – это представляется с такой вот эмоциональной правдой. Все правда. То есть сама жизнь. И как мучительно оказалось для Достоевского литераторство, которым жил. Каких требовало сил – об этом и дается в биографии, написанной Сараскиной, наверное, самое полное представление. До последнего дня. Только своей смертью, окажется, он обеспечит семью, жену и детей. Волей государя его вдове назначается пожизненно пенсион, такой, который назначали генеральским вдовам… Но вот эта сцена… В забытье от своего горя, но, думая, что муж ее жив, Анна Григорьевна бросилась в его кабинет, чтобы сообщить эту радостную весть – «но осекалась и горько заплакала у гроба».

Есть еще вопросы, достоевские… Те, что задавались и задаются – Сараскина обращается к ним с первых же страниц своей книги. В чем причина неодолимой потребности Достоевского-художника исследовать самые опасные и преступные бездны человеческого сердца? Что заставляло Достоевского искать в окружающем мире самое бедственное, беспросветное? Где истоки его невероятной искренности, переступающей «за черту» искусства?

Сложно выразить это чувство, но от того, что читаешь – уже содрогаешься…

«В зоне разложения свирепствует – при отсутствии рождений – зловещая убыль населения; сценические и внесценические персонажи, действующие или вскользь упомянутые безымянные лица сокрушены «вихрем сошедшихся обстоятельств» и погибают от пуль, яда, холодного оружия или огня: впадают в отчаянье, безумие, белую горячку; умирают в злой чахотке от горя и бедствий; кончают жизнь в петле, на плахе или в омуте»

Но дальше следует своего рода мартиролог, та самая зловещая убыль, подробно расписанная по каждому роману. Это надо прочитать и осознать – и только так, в самой точной, наверное, форме, передается Сараскиной существо, уже не философское, тех же самых вопросов.

Бездна Достоевского – это есть бездна самих человеческих страданий. И в эту бездну можно только заглянуть. Содрогнуться, когда тебя это заставляют осознать так просто, натурально, как, в общем, не ожидаешь.

«Преступление и наказание» – 21 смерть.

«Идиот» – 31 смерть.

«Бесы» – 16 смертей.

«Подросток» – 34 смерти.

«Братья Карамазовы» – 43 смерти.

И я бы не хотел скрывать своих личных впечатлений. В конце концов, это важно, какие мысли вызывает прочитанное. Больше всего я думал об этом. Достоевский почти не изображал саму смерть, то есть умирания – в отличие от Толстого. Смерть в его романах – это как бы казнь. Он казнит своих героев, потому что так для него избывает себя зло. Никакой соблазн нельзя победить до конца, поэтому ни из каких своих поступков человек и не может извлечь уроков – а все человечество даже из самых очевидных, чудовищных событий. Когда сделанное очевидно, есть только отношение к нему, которое забывается, и тогда опять соблазн, скажем, у наций – убивать. Соблазн побеждается разумом – и только. Волей к добру. Но эта воля не может быть всеобщей. Попытка объединить людей в добре, а не в борьбе друг с другом – христианство. Но и это тут же стало борьбой. Один человек все понял бы и не грешил. Двое – согрешат. С одним человеком Бог. А где хотя бы двое – между ними Дьявол. Учитель – так сами обращались к Христу и никак иначе, кто его слышал. Обращение к Сатане: повелитель, господин. Зло и можно принять, только подчинившись. И вот его герои, Достоевского – подчиняются. Все отношения в его романах – это борьба, но не страстей или даже психологий, а палачей, повелителей и жертв, даже если это любовь. Здесь сознание искорежено злом и оно-то, зло, действует прямо на душу через психическое состояние. Такой человек нисколько не страдает – он хочет мучить, приносить кому-то страдания.

Толстой заслонился от безумия верой, что Добро – разумно, а Зло – неразумно, и все неразумное отрицал. Достоевский был убежден, именно убежден, что только страдания очищают – но когда человек терпеть не может страдать, даже если это душевная боль, то полюбит рано или поздно мучить, заразным следом оставляя свою боль, но какую-то уже порочную, вызывающую лишь уныние и озлобление, убивающую веру во что бы то ни было. Это ранимая, трепетная душа, но – ранимая и трепетная душа мерзавца. Мерзавец ведь это не взрослый человек, то есть не ответственный никак нравственно за свои поступки – это все еще инфантильный, все еще избалованный ребенок, животно чувствующий только свою боль. Потому они так жестоки, так бессмысленно, бессмысленно жестоки, они мстят за свою боль, не чувствуя чужой, но и сильно преувеличивая свои страдания.

Злой – это душевнобольной, то есть человек с больной душой. Достоевский это и чувствовал, по-моему, – и вот его парадоксальный герой, без «психологии», но с чувствительнейшей психикой. И каждый герой – как диагноз психического заболевания. Парадоксальный герой – это плод насилия, совершенного жизненными обстоятельствами над человеческой натурой и судьбой. В общем-то, это фантом. Страшный фантом, возникающий из глубин человеческий психики неким двойником. Это его, Достоевского, открытие, что такие люди заполонили мир – и судят, казнят, но на правах его безвинных жертв. И вот он их казнил сам, страдая, но понимая, что казнил бы этого двойника и в себе, зная, конечно же, о его существовании. Поэтому страдание безмерно – это уже бездна. Поэтому, что поразительно, защищаясь от зла, только как и может христианин, он не дает своим героем, зараженным злом, этого права: на христианскую смерть. И ему оказывается чуждо, тогда уж, христианское представление о смерти – и о покаянии. Да, он доводит до покаяния Раскольникова, но опять же через бред: когда тот уже не в силах вытерпеть своих психических мук и прекращает их таким образом.

Страх Божий – то есть ненависть ко злу – был сильнейшим внутренним состоянием Достоевского, а предчувствие зла, совершающегося и которое должно совершиться, – вселенским.

И это предчувствие оправдалось. Но позже – в ХХ веке.

______________________
1. С а р а с к и н а Л. И. «Бесы»: роман-предупреждение. М, «Советский писатель», 1990.
2. С а р а с к и н а Л. И. Возлюбленная Достоевского. Аполлинария Суслова: биография в документах, письмах, материалах. М., «Согласие», 1994.
3. С а р а с к и н а Л.. Николай Спешнев. Несбывшаяся судьба. М., «Наш дом», 2000.


комментария 3 на “Страх Вселенский”

  1. on 29 мая 2012 at 3:37 пп Mittelmarsh

    Да!

  2. on 30 мая 2012 at 5:53 пп sергей

    Говорят и пророчествуют, что ты придешь и вновь победишь, придешь со своими избранниками, со своими гордыми и могучими, но мы скажем, что они спасли лишь самих себя, а мы спасли всех. Говорят, что опозорена будет блудница, сидящая на звере и держащая в руках своих тайну, что взбунтуются вновь малосильные (люди. ТК), что разорвут порфиру ее и обнажат ее «гадкое» тело. … То, что я говорю тебе, сбудется и царство наше созиждется. Повторяю тебе, завтра же ты увидишь это послушное стадо, которое по первому мановению моему бросится подгребать горячие угли к костру твоему, на котором сожгу тебя за то, что пришел нам мешать. Ибо если был, кто более заслужил наш костер, то это ты. Завтра сожгу тебя.» (Федор Достоевский «Братья Карамазовы», Легенда о Великом Инквизиторе).

  3. on 12 Июн 2012 at 8:42 дп Sadie

    о, это восхитительно. во второй раз я читала вслух последние четыре абзаца.
    спасибо.

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: