18 июля 1937 года родился Хантер Томпсон, американский писатель и журналист, основатель гонзо-журналистики

Хантер Томпсон

Шестидесятые были эпохой экстремального бытия. Мне не хватает того запаха слезоточивого газа, не хватает мне и страха быть избитым.
—Independent on Sunday, October 12, 1997

Хантера Томпсона избивали не раз и не два в шестидесятые. Шестидесятник Томпсон был знатный, это вам не какой-нибудь очередной прощелыга с гитаркой и дебильным прищуром окуджавовского разлива. Тут все серьезно. Хантера Томпсона били Ангелы Ада, сумасшедшие люди абсолютно, никакого хиппизма, никаких цветов – только насилие, сопротивление властям, грабеж, вот они настоящие шестидесятники. Только сейчас многие и начали это понимать… До этого же один Томпсон и умел различить, кто и зачем лез на баррикады, кого успокаивали дубиной, а кого булыжником. Шестидесятники Томпсона это ублюдки-байкеры Ангелы Ада, реднеки-рейнджеры, всяческие неоконы (неоконсерваторы), полумертвые старушки, помнящие Джефферсона, и всякое такое.

Томпсон и был сам, конечно, неоконом, самым что ни на есть консервативным американским парнем, вровень Никсону, со всей сопровождающей атрибутикой – пистолетиками, ружьишками, лошадками, сисястыми стриптизершами. Однако атипичность профессии не дала нашему бравому герою, служившему в летных войсках, сделаться всего лишь еще одним надгробием с мраморным крестом. Атипичность профессии обеспечила футуристическую могилу, такую, что хоть к Марату Гельману в галерею.

Как самый законченный неокон с красной шеей, на деньги, полученные за публикацию первой большой работы, домик себе справил. Скромный такой, но спорый, с землей. Колорадо, горы по периметру, благодатное место. Население сплошь люди простые, изыскам не обученные, зато ярость понимают хорошо. Ярость это когда палишь во всю одурь по чучелу на кукурузном поле, да так, что земля гудит на несколько миль вокруг да окрестные кошки рассыпаются во все стороны, как осколки китайской вазы. Солнце колорадское – сочное, яркое, в палитре рыжего много, такая наглость во всем. Наглая природа, коты наглые, нелепый человек в шортах с дробовиком – вообще квинтэссенция колониальной наглости. Были бы индейцы – содрали бы скальп с живого, ан нет индейцев, только ворон, сошедший со страниц эстета По клокочет – «Nevermore»! Дескать не писатель ты вовсе, а простой неврастеник с мидвеста, и нечего здесь устраивать перформансы, не на Бродвее… штат Колорадо все-таки – тишина, белки и горы.

hunter

Мифы и легенды чрезвычайно живучи в Америке. Они предлагают нам нечто не испытываемое доселе – иллюзию практически бесконечных возможностей расширения границ нашего бытия. Странные герои, чемпионы гротеска, все они существуют как живое свидетельство для тех, кто верит в обратимость тирании погони за успехом.
—The Great Shark Hunt, 1979

Хантер это тоже мясная машина, не обольщайтесь. Жил пусто. Постоянные перемещения от одного письменного стола к другому, тусклые калифорнийские гостиничные номера. Американский стандарт – лампа большая, бронзовая, свет дает тусклый, обреченный какой-то. В ванной – гусята из пластмассы, нелепое зеркало для бритья, набор махровых полотенец. Пепельница переполнена, окурки косяков, словно обуглившиеся кусочки вечности. На возвышении топорщится темное бельмо телевизионного приемника. В лифте встречаешь старуху, она жмется, ее крючит, словно в стену пытается втереться, на ней очки, блузка белая, скорченный рот являет собой отверстие, сравнимое по обреченности с артезианской скважиной; глубоко, зыбко и пусто. Пустота, Хантер писал в чудовищной пустоте. Колорадо, потом Рио. Латинская Америка – это такая Америка, в которой хочется удавиться сразу, Колорадо и Иллинойс – местечки тоже не очень, но лишь здесь разлагаешься по-настоящему, встречаешь багровые рассветы в грязных борделях, топчешься от столба до столба, от барыги до барыги. Блоу? Надоел, да вот, надоел. Мескалин? Да, да, хорошо, но вот не то, понимаешь не то. Амфетамины? Да, но как-то хлопотно, да и отходняки мучают. Трава? Трава всегда хорошо, да. А завтра начинаются рейсы, надеюсь не крысиные, надо комментировать, чего там соображать. Бедняга Х-Т.

Хантер Томпсон

Может и нет никакого рая. А может все вокруг откровенная бредятина — продукт больного воображения ленивого, пьяненького деревенщины с сердцем исполненным ненависти, сумевшего лечь на дно и жить, как ему заблагорассудиться – спать допоздна, кайфовать по всякому, дурковать, нажираться водкой и гонять под сто шестьдесят по мертвым улицам, озабочиваясь лишь отсутствием любви и присутствием ментовских сирен … Словом по сути дела – да здравствуют хорошие времена!
—Gonzo Papers, Vol. 2: Generation of Swine: Tales of Shame and Degradation in the ’80s, 1988

Толстый неопрятный старик. Лысину едва прикрывает бейсбольная кепка не по размеру с надписью «Walmart.com: Save money. Live better». От него несет потом, чесноком и еще чем-то приторным. «Знаете, — блеет старик, тонким голосом, оперного кастрата, — Хантер Томпсон — это умирающий подвид, таких больше нет, их и раньше то было – раз, два и обчелся, а ныне так и вообще… Нет такого, как он, теперь, когда он разложился, и тело его сожрали могильные черви, — плотоядно улыбается, облизывает сухие губы мясистой блямбой языка, — это было в 71-ом, в бытность мою «корреспондентом» — так получились, что мы оказались вместе в Сайгоне. Он был абсолютным сумасшедшим, не просто эксцентричным, нет — сумасшедшим, — вздох, — однако я должен признать, это были три самых замечательных дня моей жизни, — снова вздох. — Я помню, как где-то в Сайгоне мы зашли в бар, он заказал 4 шота сразу, запил ими четыре таблетки, неизвестного мне происхождения. Потом он сказал, — старик приосанился, — вот как сейчас помню, он и говорит мне: «Старина, вот часы, они должны отражать постоянство, фиксировать то, что должно произойти, а вот нефига – время оно на то и время, чтобы та дыра, в который мы находимся, была непрекращающимся чередованием дней и ночей без определенного часа и даты, не то чтобы это что-то меняло, однако кто-то создал все это, и мы должны понимать… чёртов стол, вот я понимаю его, но зачем? Он ведь меня не понимает, хотя был построен с таким расчетом, чтобы меня понять …» Старик закашлялся, плечи его мелко тряслись, на плече примостилась игуана. Глаза игуаны были вполне осмысленны.

Если бы я описывал вещи, переживаемые мной последние десять лет, — примерно 600 человек, включая меня, гнили бы по зонам от Сиетла до Рио. Абсолютная правда – это редкий и опасный продукт в контексте современный журналистики.
—Rolling Stone, February 15, 1973

Гонзо это такой особый метод препарирования происходящего с помощью подручных средств как то: печатная машинка, наркотики, некий сумбур в голове, при котором реальность склонна к причудливым искажениям. Гонзо это тот последний, кто выходит на своих двоих из ирландского традишенал пивного заведения, Гонзо это тот, кто продержался последним. Так и в журналистике – Гонзо это тот, кто способен сохранить незамутненный взгляд даже тогда, когда гигантский шквал событийного безумия с головой накрывает казалось бы смышленых и невозмутимых американских газетчиков. Х-Т сие удавалось, хотя, конечно, приходилось компенсировать собственными мозгами, но что поделаешь – искусство. Его тексты эта такая игра в слова, они лишены эмоций, хотя переполнены мифологемами, резкостями, шероховатостями. Это и не тексты в нашем сегодняшнем понимании, это такой продукт Гонзо-деятельности, Х-Т редко прочитывал написанное, иногда это делали за него, иногда вовсе печаталось вот так.

hunter_thompson

Моя любовь к диско сравнима с любовью к герпесу.
—Speech, University of Colorado, 1977

Мне нравится смотреть старые хроники. Мне нравится еще молодой Томпсон в роли участника выборной гонки в шерифы провинциального американского городишки. Герой там актерствует на голову выше какого-нибудь очередного Деппа. Актерствует в амплуа ковбоя-одиночки, колорадского Дон-Кихота, штурмующего очередные ветряные мельницы непроходимой провинциальной серости. Его речь отрывиста, движение легки и быстры, он манерно курит сигареты, прекрасные хиппушки ему подносят воскурения, местный люд настороженно наблюдает за каждым его движением. В тех хрониках Томпсон – действительно этакий Клин Иствуд, oчень «кул».

Мы превращаемся в нацию хнычущих рабов собственного страха – страха войны, страха нищеты, страха случайного теракта, страха был сокращенными вследствие финансового кризиса, страха оказаться вышвыриваемыми из купленного жилья за неуплату ипотеки или страха оказаться за решеткой концентрационного лагеря с инкриминированным обвинением в симпатии террористам. —Extreme Behavior in Aspen, February 3, 2003

Удивительный Томпсон всегда чего-то боялся. Это отличительная черта аддиктов – всегда чего-то бояться. Больше всего Хантер боялся президента Никсона, хотя правильней сказать, что Хантер ненавидел президента Никсона всеми фибрами души, он даже собаку свою выдрессировал, видимо, приложив немало усилий, реагировать на команду – Никсон! Собака бросалась и разрывала смешной манекен с напяленной маской Никсона. Почему Томпсон ненавидел Никсона? Естественно это был тот самый параноидальный страх. Кроме того, Томпсон как один из последних американских писателей действительно болел за большую колониальную капиталистическую республику. Хантер переживал – Вотергейт, антидепрессанты президента, его нестабильная психика, – все это писатель воспринимал как личную трагедию, он ведь где-то был очень трогателен в своих отношениях с Америкой. Ненавидел и обожал, что, впрочем, одно и тоже. И дело тут не в политических пристрастиях, подобный патриотизм – чувство животное и плохо классифицируется. Демократа Клинтона он ненавидел еще больше, говорил, дескать вреда от него столько, но в отличие от Никсона свои плохие дела он прячет под маской добренького дяденьки, что ужасно.

Есть времена – и сейчас как раз такое время, когда даже быть правым кажется постыдным. Что можно сказать о поколении, которое обучили тому, что дождь есть яд, а секс есть смерть? Ежели занятие любовью грозит необратимым, а прохладный весенний бриз способен превратить кристально-голубую гладь озера в лужу черного яда прямо на твоих глазах, значит не осталось ничего кроме телевидения и онанизма. Это странный мир. Некоторые богатеют, а некоторые жрут дерьмо ложками и дохнут.
—Gonzo Papers, Vol. 2: Generation of Swine: Tales of Shame and Degradation in the ’80s, 1988

Хантер Томпосон на острове Козумель, Мексика, март 1974

Томпсон много пишет об искажениях, много о лицемерии. Может даже показаться, что он принимает близко к сердцу социальные проблемы и сопереживает неимущем. Это не так. Ему в общем наплевать – он просто констатирует факт, передает собственное мимолетное ощущение – это и есть Гонзо. Да уж, Томпсон отнюдь не социалист. Хантер умел и любил заводить знакомства в среде сильных мира сего. Он вообще был весьма коммуникабелен (о чем не раз упоминают современники), и, несмотря на свою эксцентричность, легко сходился с людьми из любой среды абсолютно. В нем было нечто от блаженного, а блаженные, как известно, любимы всеми слоями – любовь к блаженным есть явление внеклассовое и внесоциальное. Интересны его отношения с Деппом, столь успешно исказившем его образ в кино-инсценировке «Страха и ненависти в Лас-Вегасе». В Голливуде, конечно, никакого страха и никакой ненависти, только сказочка, «развеселый анекдотец» на общую тему. Но и на том спасибо, господа киношники. Так вот, Депп… они вроде дружили, хотя, думается мне, Хантеру было глубоко наплевать на дурачка-актеришку, его самолюбие тешил сам факт пестования собственного таланта столь известной личностью.

Моя концепция смерти на протяжении долгого времени представляет из себя езду по горной дороге на скорости сто двадцать миль в час, когда ты перелетаешь через заградительный барьер и несешься вниз со всей дури… вот там я хочу быть – сидя на переднем сидении голышом с ящиком виски на расстоянии вытянутой руки и ящиком динамита в багажнике… сигналить до одури, фары включены, и ты во всем этом как живая бомба из человеческого материала в пространстве, падающая на груду стального мусора. Это будет потрясающий чертов взрыв. Боли не будет. Пострадавших не будет. Если они не перекопали шоссе – место взлета все еще там. Как только я доберусь до дома – обязательно съезжу туда – просто удостовериться.
—Quoted in St. Petersburg Times, February 22, 2005

Томпсон почил в своём доме в Вуди Крик, Колорадо, 20 февраля 2005, в 17:42 от огнестрельного ранения в голову. Ему было 67 лет. Смерть не далась ему легко, более того – никто до сих пор не уверен в том, что речь идет о самоубийстве. Скорее всего, наш герой изволили нажраться виски и поиграться с ружьишком. Старина был большим жизнелюбом несмотря ни на что. В любом случае конец его был чудовищно нелеп: его похоронили, следуя когда-то оброненной им фразе о том, что его прах после смерти должен быть развеян выстрелом из пушки. Прах прахом, но зачем превращать похороны одного из последних американских героев в дешевый фарс, организованный на шальные деньги дурачка Деппа? Томпсона надо было хоронить чинно и горделиво, и чтобы морские пехотинцы пафосно стреляли из автоматических винтовок модели SAM-R, и чтобы волоокие красавицы в черном провожали глазами медленно опускающийся гроб с телом величайшего американского писателя, накрытый, словно слоновьей попоной, звездно-полосатой тряпкой.

hunter thompson

Перевод цитат из Х.Т. Михаила Побирского

Текст подготовлен для «Частного Корреспондента»


комментариев 9 на “Реальный Гонзо”

  1. on 18 Июл 2010 at 9:40 пп Denis

    Кажется что человека написавший текст, совершенно не знаком с Томпсоном…

  2. on 19 Июл 2010 at 1:54 дп Odo

    автора много, про Томпсона мало. образ лифта и старухи — ЗАЧЕМ?.., «ружьишко», «актёришка Депп» и прочее. А ХТ — просто «активный свидетель» (что, собственно, и означает гонзо — без квазипоэтичной и пафосной мишуры, которую вешает автор статьи. до героя ему (ХТ)явно далеко, таких сотни — и все герои: наркоманы, алкоголики, гомосеки, «борцы с системой» — благодатная американская почва всем им позволяла цвести и пахнуть. а теперь мы, и, особенно, автор статьи, ими восхищаемся, и (в случае последнего) паразитируем.

  3. on 19 Июл 2010 at 2:10 пп Трамал

    Тем, кому показалось, что в этом тексте много автора, а Томпсона мало, советую почитать другой текст про Томпсона на Переменах http://www.peremeny.ru/column/view/1041/ ХАХАХА!

  4. on 20 Июл 2010 at 4:56 пп Denis

    Да Дима то, как раз, во всё врубается.

  5. on 21 Июл 2010 at 2:24 пп Виктор Теркин

    Просто вас задел наезд на Деппа и вы перенесли свою обиду за актера на весь текст. Это тупо… Дима как раз, это понятно из его некролога, смотрел только фильм… А автор этой статьи (если вы читали ее внимательно, а не наискосок) явно знаком с Томпсоном в оригинале, переводил его на русский

  6. on 22 Июл 2010 at 9:32 пп Denis

    Какой Депп….какой перевод…какой фильм…о чём вы вообще говорите?

  7. on 22 Июл 2010 at 10:32 пп Виктор Теркин

    Denis, мне очень жаль, что вы такой невнимательный. Советую вам перечитать заново обе статьи (внимательно и полностью) и затем снова прочитать мой коммент. Может быть он станет для вас понятнее.

  8. on 25 Июл 2010 at 1:42 пп Denis

    да, да )))

  9. on 18 Авг 2011 at 10:58 дп Дэн

    Извиняюсь, но статья — говно) А автор соответственно просто обосрался.

    Он недостаточно хорошо ознакомился с Томпсоном, для того, чтобы делать подобные замечания. К счастью таких писак(критиком язык не поворачивается назвать, так как писать он не умеет) великое множество и после них ничего кроме кучки костей не остается) А ХСТ уже занял место в истории)
    Как маленькая собачонка — может тявкать, а толку нету.

    Тяв-Тяв, Миша) Продолжай в том же духе)

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: