Данте – особый космос, и я сразу должен оговориться: я знаю о Данте очень мало, почти ничего. Впрочем, сейчас – чуть больше, чем тогда, когда пытался читать его в переводе Лозинского, дающем о Данте представление несколько искаженное и далеко не полное. Благодаря Ольге Седаковой (ее лекциям и книгам — в частности, книге «Перевести Данте», вышедшей в 2020 году) этот шанс – приблизиться к настоящему Данте — появился у многих русскоязычных читателей.

Статья, которую вы читаете, вдохновлена именно слушанием-чтением работ Ольги Седаковой. Через ее прочтение великого поэта я получил возможность увидеть многочисленные сходства посланий Данте с посланиями древних индийских риши, зафиксированными прежде всего в «Упанишадах» и называемыми сейчас «Адвайта-Ведантой». При этом в этой статье дан лишь пунктирный контур этой огромной темы, еще ждущей более глубокого и детального исследования.

На первый взгляд Данте довольно далек от Веданты – христианский богослов (хотя и очень глубокий) позднего средневековья. Что тут может быть общего? Но если приглядеться, что я и сделал с помощью Ольги Седаковой, то становится очевидным внутреннее родство.

Начнем с того, что сам Данте (в Послании к Кангранде) говорил о своей «Божественной комедии»: «Главная цель книги – забрать любого человека из состояния несчастья и довести до счастья и внутренней свободы». Именно в этом суть Веданты – мокша, окончательное освобождение от страданий существования, как бы отделенного от Целого (от того, что в Веданте называется Брахманом).

Первое, что поражает в Данте в этом смысле: он прекрасно знал принцип само-исследования, погружения в сердцевину, в самый центр Бытия. Тот самый принцип, который так или иначе изложен во многих Упанишадах (напомню: Упанишады – это вершина и конец всех Вед, их самый главный и окончательный пласт). В сжатом виде этот принцип в Упанишадах звучит в четырех ключевых махавакьях («великих изречениях-указателях»):

1. «Ты есть То» (что означает: «Твоя истинная суть, сердцевина – это сам Абсолют, Брахман»).
2. «Сознание – это Брахман» (что означает: «само осознавание в тебе, чистое виденье вне разделения на «видящего и видимое» – это и есть Брахман»).
3. «Атман – это Брахман» (что означает: «твоё Естество, твоя самая суть, проявляющаяся в виде ни с чем не смешанного чувства «Я есть», и есть Брахман»).
4. «Я есмь Брахман» (то есть: «само твоё истинное Я – это и есть Брахман, Абсолют»).

Это база, указатели для дальнейшего само-исследования. Дальше – смотреть, что такое это наше «я», медитативно погружаться в него и пребывать в нём. Данте внутри себя это знал, и, по всей видимости, он собственно был тем, кого в Индии называют словом «Джняни» (от слова «Джняна», «Знание»). Прежде всего, он знал, что его сердцевина, его «Я» – это и есть Бог.

«Божественная комедия», если переводить дословно, начинается с фразы: «Я пришел в себя, обнаружил себя в темном лесу, дорога была потеряна». То есть всё начинается с внезапного пробуждения-само-обнаружения. И внезапного же ясного осознания, что в своём земном воплощении (то есть на уровне проявления себя как «личности во всей этой жизни») он полностью заблудился — полный разброд, совершенная неразбериха. Именно такое чувство испытывают многие пережившие то, что в нео-адвайте называется «пробуждением»: за внезапным осознанием себя как чистого внеличностного присутствия, чистого «Я» без дальнейших напластований-самоопределений, почти сразу следуют очень болезненные, зачастую мучительные процессы, часто обозначаемые термином «темная ночь души» (заимствованным, кстати, из христианской мистики), то есть погружение в ад своих ложных представлений о мире, проживание и переработка этого ада…

Отмотаем немного назад. В 12-й главе «Новой жизни» (текста, который написан до «Божественной Комедии») Данте рассказывает о таком своём видении: к нему приходит персонифицированная Любовь, Амур в виде юноши в белых одеждах – тот, о ком в «Божественной комедии» будет позже сказано, что Он «движет солнце и другие звёзды». Данте плачет, Любовь тоже плачет. И говорит ему:

«Я — центр круга, от которого равно
удалены все точки на периферии.
А ты — пока что не таков».

(На латыни это выглядит так: «Ego tanquam centrum circuli, cui simili modo se habent circumferentiae partes; tu autem non sic». То есть «Я — как центр круга, от которого равно удалены все точки окружности; ты же — не таков».)

Данте не понимает, просит пояснить, на что Любовь говорит:

Non dimandare piu che utile ti sia

Дословно это переводится как «не требуй больше, чем тебе полезно». Обычно это переводят как «не проси объяснить больше, чем тебе пойдёт на пользу», хотя дословный перевод дает возможность для гораздо более обширных интерпретаций, к чему мы еще вернемся.

Что это за «центр круга»? В Упанишадах этот центр называется Сердцем (Хридаям) или «ступицей колеса», осью, к которой крепится всё остальное. Или же просто «Я».

В колеснице все спицы в ступице покоятся.
Так и части все, лица покоятся в Я.
Знай то Я! Это Знание стоит всех знаний.
Знай то Я — и Смерть не убьёт.
(«Прашна Упанишада», 6.6)

Собственно, весь сюжет «Божественной комедии» и строится на том, что происходит вследствие этого инсайта, полученного Данте в «Новой жизни» от Любви. Он пробуждается в сумрачном лесу и пытается всё внутри своего круга (круга своей проявленной обусловленности, своего личностного мира) привести к равновесности (sama, как сказали бы санскритские Писания, равновесность) — то есть через видение из центра и через общение с учителями (потусторонними сущностями) привести к гармонии свою личность, свой круг, свой мир, по возможности при этом оставаясь в центре круга, где ничто не важнее другого. Поначалу это еще не samadhi (уравновешенность интеллекта), но уже попытка пребывать в состоянии samatva (беспристрастности, равностности), а в «Рае» уже доходит и до самадхи.

Данте последовательно идет к тому, чтобы укорениться в самом центре себя, поначалу через ад («темную ночь души», — ведь дантовский ад это не столько мучения, сколько описание состояний человека), затем через добровольные осознанные страдания чистилища («тапас», «аскезу», «садхану») и, наконец, попадает в рай («Брахмалоку»), в пространство, из которого до окончательной Истины (Света) уже рукой подать. Как сказала Ольга Седакова: «Поэма Данте — о том, как стать собой, это путь очищения».

Вергилий (выполняющий роль Гуру) дает ему намек: все склонности (именно так названы у Данте грехи — практически как санскритские «васаны») — это не что иное, как проявления любви… вся вселенная устроена по любви. «Любовь — корень любой страсти». Поскольку Бог вложил в свое Творение (в частности, в человека) стремление к тому, что приносит ему радость, то частным проявлением этого стремления оказываются личные желания человека, зачастую формируемые под воздействием его обусловленности – воспитания, культурной среды, комплексов, пережитых травм. Человек, получивший всю эту обусловленность и ложную самоидентификацию отождествления с периферией (телом и личностной структурой, эго), а не со своим исконным центром («центром круга», Я-естьностью, Атманом), стал тянуться не к тому, что действительно приносит ему радость от природы, а к тому, что он полагает источником радости для себя как для отдельного (от Бога и от всего Творения) существа (эго). В частности, из-за появления этих личностных предпочтений (то есть выборочной, ограниченной любви) стал склонен к губительной чрезмерности (вспомним ответ Любви — «не требуй больше, чем тебе полезно», который под таким углом рассмотрения оказывается не отказом Любви прояснять смысл своих слов, а первым указателем на то, как оказаться в «центре круга»).

Данте показывает, что в основе всех процессов в мире – Любовь (апостол Иоанн: «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге»). «Никогда, — говорит Вергилий, обращаясь к Данте, — ни Творец, ни Творение не пребывает без любви, и ты это Знаешь!» Создавая Творение, Творец движет его. Движет чем? Той самой радостью (так названа у Данте сила Бога, то есть — Шакти): Бог любовью к радости («Шивы» к «Шакти», Духа к Материи) придаёт эту любовь к радости всему Творимому, то есть придавая всему Творимому саму же эту способность устремляться к тому, что приносит радость, — во имя бесконечного продолжения танца Творения, но и во имя воссоединения с его Истоком.

Эта Любовь к радости, в сущности, и есть «Его образ и подобие» в человеке, а с точки зрения Веданты это и есть Он сам. Шри Рамана начинает свои указатели по само-исследованию, зафиксированные в книжке «Кто я», именно с этого: «Поскольку все живые существа желают быть счастливыми всегда, не страдать, и поскольку, очевидно, что каждый с огромной любовью относится к самому себе, и поскольку исключительно счастье — это причина любви, то для достижения этого счастья, которое есть природа каждого и которое переживается в состоянии глубокого сна, где нет ума, следует познать самого себя. Главное средство для этого – путь Знания, исследование „Кто я?”» Тут уточним: «счастье» становится причиной личностной любви к себе, но если отойти на шаг назад, то причиной счастья становится любовь Божественная, которая и есть сам Бог, а по своей глубинной сути «любовь» и «радость» не раздельны (как не отдельны друг от друга «Шива» и «Шакти», «Сознание» и «Материя»).

У Данте Творец — это именно движетель. А существование — движение. Данте говорит: Творец творит всегда, он не кто-то, кто однажды что-то сделал. Как минимум, он не перестаёт с милостивой улыбкой взирать на свое Творение. (Однажды Муджи в интервью сказал мне: «творение» — это скорее глагол, продолжающееся действие.) Но как Он движет, творит? Из чего? И тут повторяем: по Данте, Творец передает Творению свою же любовь, это та же самая любовь, которая и есть Он, и именно этой Любовью, которая в Творении выражена как любовь к тому, что приносит радость, Он творит мир.

То есть Он творит мир из самого же Себя. И если посмотреть на это последовательно: Он даже не становится Творением, а Он и есть это Творение, ведь Он никогда не перестаёт быть Собой, всегда остаётся Богом, даже когда предстаёт как движимое Творение. То есть, как гласит Адвайта-Веданта, мир – это тоже Брахман:

Всё вот это есть Брахман, всё это
из Него появилось, в Него
возвращается, Им существует.
Нужно просто тихо внимать.
(«Чхандогья Упанишада» 3.14.1)

Конечно, Данте не делает таких резких и прямых заявлений. Продолжая в целом оставаться в русле христианского богословия, он говорит в терминах множественности явлений даже в «Рае» (о чем будет сказано чуть ниже), и может сложиться впечатление, что он склонен смотреть на Творение скорее как на отдельное от Творца. А при большом желании действительно можно найти в «Божественной Комедии» места, в которых якобы утверждается такая отдельность, пусть и косвенным образом. Но ведь и в Упанишадах наблюдается такая поверхностная как бы двойственность Творца-Творения. По крайней мере, на внешнем уровне она очевидна (что и даёт дуалистическим школам индуизма повод принимать авторитет многих Упанишад и использовать их в своих интерпретациях для доказательства реальности двойственности). При этом при глубоком внимательном рассмотрении обнаруживается абсолютная недвойственность даже описаний Творения в Упанишадах, их метафоричность и полная гармония этих описаний с Адвайтой. (Таковы и «Ишавасья Упанишада», «Айтарея», например. Адвайта преподносится в них через термины и процессы двойственности только для облегчения жизни уму стремящегося к познанию Истины, ведь его ум способен воспринимать информацию только на двойственном уровне.)

Но дословной формулы вроде «Творец отличен от Творения» у Данте нет. Данте не формулирует двойственность как доктрину, а места, на которые обычно ссылаются как на указание на двойственность (Творец-Творение), допускают и недвойственное прочтение. Например, могут привести в пример фрагмент из «Рая», XXIX, 13-18, где Беатриче объясняет, зачем Бог создал ангелов: «Не чтобы Себе стяжать какое благо — того и быть не может, — но чтобы сиянье, сияя, могло сказать: «Пребываю», в Его вечности, вне времени, вне всякого иного постиженья, по Его воле, раскрылась в новых любовях Предвечная Любовь». Дуалисты могут заявить, что тут описано, как появились какие-то новые, отдельные от Всевышней Любви, маленькие любови, которые сияют сами по себе, независимо от Бога (или «причастно к Богу, но отдельно от него»). Бог якобы творит, чтобы Его сияние могло сказать Subsisto, «существую». Но с точки зрения Адвайта-Веданты именно это-то и будет констатацией чистой недвойственности: сияние Бога и есть сам Бог, у творения нет собственного бытия, оно существует только Его Любовью (а Любовь по Данте это и есть Бог), и когда оно сияет (то есть говорит «Я Есть») – это то самое сияние Атмана в каждом как бы отдельном существе, а Атман – это сам Брахман. Про Атман так и говорится: сваям-пракашам, само-сияющий, но это не его личный независимый свет, это именно Свет Господа – одно и то же единое «Я» во всех живых существах сияет Его собственным Светом-Естеством.

Рай Данте – это тоже еще не полное освобождение, не полная Адвайта, но это уже место абсолютно чистых осознаний и откровений. Пространство очищенной саттвы, оболочка Блаженства (Анандамаи Коша). В раю Данте, в который он приходит после само-очищения само-исследованием, обитают только те, чья воля совпадает с тем, что есть, то есть совпадает с волей Бога. Когда он спрашивает Пиккарду, не печалит ли ее, что она на самом нижнем небе рая (на самом удаленном от Творца уровне), та отвечает, что если б хотела чего-то иного, чем то, что ей дано, то это уже был бы не рай. И это вполне четкое определение того, что такое рай: не хотеть иного, чем тебе дано. Полная синхронизация между своей волей и волей Бога. Как сказано в первом же стихе «Ишавасья Упанишады»:

Всё вот это — пронизано Богом,
Бог повсюду, во всём, в каждой мелочи.
Всё вкушай в отрешеньи таком.
Что желать? Ведь всё — это Он.

Последнюю строчку чаще всего переводят так: «Не желай того, что тебе не принадлежит», «Не стремись к чужому богатству». В первых двух строках утверждается, что есть только Бог, и единственный правильный путь — это отречься от какого-либо другого взгляда на мир, кроме как на мир как на воплощение Бога, принадлежащее Богу же («всё, что происходит, происходит только по воле Бога»). А по поводу последней строки («ma grdhah» — «не желай», «не стремись»; «kasyasvid dhanam» — «чьё», «богатство», «ценности») Шанкарачарья говорит так: «[Не желай ничьего богатства] Но чьим может быть богатство? Нет никакого такого чужого богатства, которое кто-либо мог бы желать. То есть: самим созерцанием Ишвары [как всего] всё уже было отринуто [благодаря очевидности], что всё есть только Атман и что следовательно всё принадлежит Атману, который есть всё. Поэтому не желай того, что нереально». То есть: «не желай того, чего нет», ведь любой взгляд на мир и на самого себя как на нечто отдельное от Бога, будет ошибочным и приведёт к выстраиванию воздушных замков и жажде миражей. Таков закон для всех живущих и в «Рае» Данте. В Его воле – наш покой. Воля Божья – это море, в которое впадает всё.

Попав в рай, ум Данте, пусть и саттвический, но очень пытливый и желающий во всём дойти до самой сути, пытается выстроить на основе увиденного в раю некоторую иерархию, некие причинно-следственные закономерности, которые хоть как-то соответствовали бы его богословским представлениям. Собеседники его в «Раю» то и дело напоминают ему о том, что ум человека ограничен и не в силах постичь многие таинства.

Отступают слова и мысли,
прикоснуться не могут к Брахману.
(«Тайттирия Упанишада», 2.9)

Ум Данте начинает сдаваться, признавая, что есть нечто, совершенно неподдающееся измерению – что-то такое, что можно сравнить разве что с прекрасной музыкой и песней хора, в которой ясно звучит самое важное: отпустить нужно всё, оставить нужно всё, полностью. Полное отрешение (тьяга!) необходимо для полного освобождения (мокши).

Этот Брахман — Ведантой воспетое Знание —
обретается только путём отречения.
(«Мундака Упанишада», 3.2.6)

А главное – нужно отбросить гордость, наследственное качество всех Алигьери. Этот сладостный многоголосый хор переходит во встречу с Каччагвидой, предком Данте, который возвещает ему очень недобрую участь, ведь поскольку Данте сам не может отречься, жизнь сделает это за него: «Ты будешь в изгнанье, изведаешь до дна как хлеб чужеземный солён и как тяжело спускаться и подниматься по чужим ступеням».

Много небес спустя снова возникает образ круга и точки в его центре. Данте видит, чем должно завершиться истое само-исследование: «Я видел точку, изрыгавшую столь острый свет, что взор, который она опаляет, должен закрыться от ее чрезмерной остроты…» Эта пылающая светозарная точка – абсолютный, неделимый свет-центр, вкруг которого вращаются девять огненных кругов (ангельские чины). Беатриче говорит: «От этой точки зависят небо и вся природа». Ближайший к точке круг вращается быстрее всех, потому что горит самой сильной любовью и жаждет слиться с ней сильнее всех остальных. Скорость вращения измеряет близость к центру и степень любви. Дословно у Данте: «Круги стремятся уподобиться точке, насколько могут, а могут они в той мере, в какой им даровано виденье». Именно виденье – чистая Осознанность, Праджняна. В тексте Данте используется глагол somigliarsi («уподоблять себя»). Но и это подобие можно толковать как слияние, растворение. Каждый круг в своем непрерывном вращении отражает стремление творения слиться с Творцом – познать Его и раствориться в Его благодати. Центральная Точка выступает одновременно как неподвижный Первоисточник и цель всех устремлений.

Тут можно сказать о том, что это средневековое неоплатоническое представление о бытии как о круговороте любви, исходящем от Единого и стремящегося вернуться к нему. Но по сути своей это никак не отлично от того, что сказано в кульминации многих Упанишад о том, что приходит с осознанием подлинной сути своего истинного Я:

Солнце, путник, ПраджАпати сын,
о властитель конечного, Ты,
Ты опора всего, я молю:
Ты лучи свои собери
воедино, направь пучок света
на меня, чтоб узрел я в сиянии
образ лучший и благодатнейший:
чтоб узрел я, что Я — это Он.
(«Ишавасья Упанишада», 16)

«Я — источник ветвистой вселенной,
выше горных вершин Моя слава,
выше неба святость пречистая,
словно вечное солнцестояние.
Я сияющее совершенство,
мудрость ясная, мудрость бессмертная,
неподвластная бедам и времени», —
так воскликнул ТришАнку, познав.
(«Тайттирия Упанишада», 1.10.1)

Взгляд Данте погружается в Свет. «В его глубине я увидел, как собрано, любовью связано в один том то, что по вселенной разложено отдельными тетрадями». Данте называет то, что он увидел, субстанциями, их свойствами, способами бытия и говорит, что здесь, в Свете, всё это «как бы слито воедино» и пребывает «просто светом» (semplice lume). Его память исчезает, ум замирает в полной неподвижности. В сущности, с ним происходит то самое, о чём молили риши в «Шветашватара Упанишаде»:

Пусть наш ум будет собран в Боге,
наши чувства пусть светом Небес
озарятся, великим сиянием,
что исходит от Светоча Истины.
(«Шветашватара», 2.3)

Затем ему предстают три круга одного объёма, и во втором из них он различает человеческий образ. Данте снова пытается что-то понять и измерить: «Как геометр, весь устремившийся измерить круг и не находящий, сколько ни думает, нужного ему начала, таков был я перед этим новым видением: я хотел увидеть, как образ вмещается в круг и как в нём помещается». И тут в его ум ударяет божественная молния – сам Свет пронизает его ум. «Но для этого моих собственных крыльев не хватило бы, если бы мой ум не поразила молния, в которой явилось То, чего он хотел. Здесь высокому воображению недостало силы, но уже влекла моё желание и волю, как колесо, ровно движимое, любовь, что движет солнце и другие звёзды».

И вот после этого он уже больше ничего не желает – понимать, объяснять, говорить. Мнимая двойственность «Ты ещё не таков» из «Новой жизни» (ты не в центре колеса!) приходит к своему разрешению. Данте понимает главное: всем движет Любовь мироздания. Так кончается «Божественная комедия».
___________________

Литература:

Ольга Седакова, «Перевести Данте»
Ольга Седакова, «Мудрость Надежды и другие разговоры о Данте»
Ольга Седакова, лекция «Слава Бога – живой человек»
Ольга Седакова, «Иерархия и стихия в “Раю” Данте Алигьери»
«Наивысшие Упанишады», т.1, 2, 3 (перевод и составление: Глеб Давыдов)
Шри Рамана Махарши, «Кто Я?»

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>