К 100-летию Октябрьского переворота, или Великой Октябрьской социалистической революции

«Какому хочешь чародею отдай разбойную красу», — разрешал Блок Руси, он называл её своей женой. И накликал: осенью 1917-го чародей пришел за своим. Он был лыс, картав, невысок ростом, зато с харизмой. Русь не устояла.

Сарынь на кичку

Не только в ссылках, эмиграции, подполье готовилась русская революция. В салонах, в поэтических кафе, в редакциях эстетских журналов мечтали о революции, призывали ее. Люди жаждали свободы, равенства, братства, социальной справедливости – всего этого действительно не хватало. Революция казалась (а может быть, и была) единственным выходом. К тому же, она хорошо вписывалась в идею русского мессианства. И Серебряный век перьями своих лучших поэтов готовил для нее психологическое (и идеологическое) обеспечение.

В 1905-1907 годах свои вязанки дров к революционному костру споро несли Гиппиус, Мережковский, Сологуб и многие другие. Утонченный Бальмонт клеймил: «Наш царь – Мукден, наш царь – Цусима,/ Наш царь – кровавое пятно,/ Зловонье пороха и дыма,/ В котором разуму темно./… Он трус, он чувствует с запинкой,/ Но будет, час расплаты ждет./ Кто начал царствовать – Ходынкой,/ Тот кончит – встав на эшафот». Стихи были так себе, но искренние. И, увы, пророческие.

Когда началась Мировая война, поэты (опять же в большинстве) оказались пацифистами, что тоже способствовало росту их революционных настроений. Кроме того, поэты простодушно верили, что императрица Александра Федоровна стала хлыстовкой, но притом остается немкой и интригует в пользу брата Вильгельма, что все зло от Распутина и в прочие сплетни. Быть монархистом считалось не комильфо.

Революцию ждали, революцию хотели. И даже странно, что один только Маяковский почти угадал в 1915-м: «Где глаз людей обрывается куцо/ Главой голодных орд/ в терновом венке революций/ грядет шестнадцатый год».

Чтобы петь революцию, вовсе необязательно было вступать в ряды большевиков. Из больших поэтов, кстати, был партийным опять же Маяковский, ставший членом РСДРП(б) в 1908-м. И Брюсов, получивший партбилет уже в 1919-м. Да и не в партийности было дело. Хотелось свободы, обновления, перемен. А то и лихого разгула, как у футуриста Василия Каменского: «Сарынь на кичку! Ядреный лапоть/ Чеши затылок у перса-пса./ Зачнем с низовья/ Хватать царапать/ И шкуру драть/ Парчу с купца./ Сарынь на кичку!/ Кистень за пояс./ В башке зудит/ Разгул до дна./ Свисти – глуши,/ Зевай — раздайся!/ Слепая стерва — не попадайся! / Вввва!». Это удалое «Вввва!» можно расценивать как красочный уголовный фермент в психологии нации. А при желании – как чисто литературную игру и дионисийский восторг, по Ницше.

Тогда в России все читали Ницше. Он был «крестным отцом» Серебряного века» и в этом качестве осенял благородным светом уголовные порывы и настроения. Блок, как и Ницше, страстно уповал на «варварские массы», «более свежие», чем цивилизованные люди. Как и Ницше, он ставил на «дух музыки» и призывал «слушать ту великую музыку будущего, звуками которой наполнен воздух, и не выискивать отдельных визгливых и фальшивых нот в величавом реве и звоне мирового оркестра» — музыку Революции.

«Да, на Руси крутит огненный вихрь… Вихрь несет весенние семена. Вихрь на Запад летит… Перевернется весь мир», — предвкушал Иванов-Разумник, идеолог скифства. В его орбите в той или иной мере крутились и Блок, и Белый, и Клюев, и Есенин. В русле этой идеологии Блок писал своих «Скифов» — как угрозу Западу, не спешившему заключать мирные договоры с большевиками.

Андрей Белый

Для Андрея Белого, антропософа и штейнерианца, революция — это «Мировая Мистерия», теургическое средство изменения мира: «Сначала источник бьет грязно; и косность земли взлетает сначала в струе, но струя очищается, революционное очищение – организация хаоса в гибкость движения новорождаемых форм». Он верил: распятая Россия воскреснет, как Христос, со славою. И принимал Советы депутатов за начало соборной радости.

«Крестьянский поэт» Клюев, вопреки своему сусальному облику, был по-революционному агрессивен, по-большевистски жесток и беспощаден. Он сочинял революционные песни: «За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой/ Идем мы на битву с врагами». Искренне восхищался Лениным: «Есть в Ленине Керженский дух,/ Игуменский окрик в декретах,/ Как будто истоки разрух/ Он ищет в поморских ответах». Что, возможно, и соответствовало истине. Упивался кощунством: «Убийца красный святей потира…». Потом диктатура пролетариата окончательно разрушит его мечту о Древней Руси, а сам он сгинет в нетях ГУЛАГа.

Во времена революции многие пророчили. «Верю и знаю, что нынешняя лихорадка России на пользу… — пишет Ходасевич в письме 15 декабря 1917 года. — Будет у нас честная трудовая страна умных людей, ибо умен только тот, кто трудится…». Тогда же, в декабре, в стихотворении «Путем зерна» он поэтически формулирует свое отношение к Великой Октябрьской социалистической:

И ты, моя страна, и ты, ее народ,
Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год, —
Затем, что мудрость нам единая дана:
Всему живущему идти путем зерна.

Сам Ходасевич, правда, «путем зерна» идти не захотел и вскоре эмигрировал. Успев сказать (в письме к тому же адресату): «Быть большевиком не плохо и не стыдно. Говорю прямо: многое в большевизме мне глубоко по сердцу».

Разумеется, дело не только и не столько в том, кто и что сказал в ту или иную историческую минуту. Дело в глубинной психологии, в подсознании нации, которая в силу разных причин была готова к революции, хотела революции (это описано в «Истоках и смысле русского коммунизма» Бердяева). Творцы же, улавливая «возмущение стихии», его в своих творениях выражали. Их слово, жест, образ и т.п. служили ферментами революции.

Что до эксцессов, то о них сказал тоже Блок: «Что же вы думали? Что революция — идиллия? Что творчество ничего не разрушает на своем пути? Что народ — паинька? Что сотни жуликов, провокаторов, черносотенцев, людей, любящих погреть руки, не постараются ухватить то, что плохо лежит?..»

Владислав Ходасевич

Февраль и Октябрь

Но не все испытывали восторг, слушая музыку революции в исполнении большевиков. Эренбург в музыке революции слышал «крики убиваемых, пьяный смех, треск револьверов, винтовок, пулеметов, плач «подайте хлебушка, милостивец»,… много голосов, но нет среди них радостного…» Осуждал большевиков и Горький: «Реформаторам из Смольного нет дела до России, они хладнокровно обрекают ее в жертву своей грезе о всемирной или европейской революции».

Бальмонт приветствовал Февраль, но «хаос» и «ураган сумасшествия» Октября привели его в ужас. Он как-то сразу понял, точнее – ощутил, что большевики – носители разрушительного начала, подавляющие личность.

Пастернак сравнивал две революции не в пользу Октябрьской:

Теперь ты — бунт. Теперь ты — топки полыханье.
И чад в котельной, где на головы котлов
Пред взрывом плещет ад Балтийскою лоханью
Людскую кровь, мозги и пьяный флотский блев.

Для Гиппиус (и Мережковского) Октябрь был «предательством и святотатством». «Как скользки улицы отвратные,/ Какая стыдь!/ Как в эти дни невероятные/ Позорно — жить!/ Лежим, заплёваны и связаны/ По всем углам./ Плевки матросские размазаны/ У нас по лбам».

Зинаида Гиппиус

Волошин в ноябре 1917-го, как бы в ответ на блоковского «чародея», пишет о «бездомной, гулящей, хмельной, во Христе юродивой Руси»: «Поддалась лихому подговору,/ Отдалась разбойнику и вору,/ Подожгла посады и хлеба,/ Разорила древнее жилище,/ И пошла поруганной и нищей/ И рабой последнего раба».

Октябрьскую революцию он воспринял как судьбоносную грандиозную мистерию, но без всякого восторга. Революция обострила его дар – чутким стало его восприятие, горестно точным – его слово:

С Россией кончено… На последях
Ее мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях,
Распродали на улицах…

Макс Волошин

Мандельштам тоже принял Февраль и поэтому вначале осуждал Октябрь вкупе с Лениным: «Когда октябрьский нам готовил временщик/ Ярмо насилия и злобы,/ И ощетинился убийца-броневик/ И пулеметчик низколобый/ — Керенского распять! – потребовал солдат,/ И злая чернь рукоплескала…». Однако чуть позже он уже воспевал «народного вождя» в темных (если не сказать — двусмысленных) стихах, но всё-таки воспевал:

…Прославим роковое бремя,
Которое в слезах народный вождь берет.
Прославим власти сумрачное бремя,
Ее невыносимый гнет.
В ком сердце есть – тот должен слышать, время,
Как твой корабль ко дну идет.

Цветаева говорила: «Самое главное с первой секунды Революции понять: всё пропало. Тогда – всё легко!». Она напрочь отказывала революции в музыкальности. Не приняла Февраль: «И проходят – цвета пепла и песка — / Революционные войска./…… Нету лиц у них и нет имен, — / Песен нету!». Октябрь ощутила как конец всему: «Идет по луговинам лития./ Таинственная книга бытия/ Российского – где судьбы мира скрыты -/ дочитана и наглухо закрыта./ И рыщет ветер, рыщет по степи:/ — Россия! – мученица! – С миром – спи!»

Были среди поэтов свои герои и мученики. Это, конечно, Гумилев. Это Леонид Каннегисер. В ночь с 25 на 26 октября 1917-го он, вместе с другими юнкерами, защищал в Зимнем дворце Временное правительство. А в августе 1918-го убил председателя петроградской ЧК Урицкого. Им двигала, писал Марк Алданов, и горячая любовь к России, и ненависть к ее поработителям, и чувство еврея, желавшего искупить перед русским народом вину евреев-большевиков («Я стремился показать русскому народу, что для нас Урицкий не еврей. Он — отщепенец»). Между Февралем и Октябрём, летом 1917-го, Каннегисер пишет свой «Смотр»:

На битву! — и бесы отпрянут,
И сквозь потемневшую твердь
Архангелы с завистью глянут
На нашу весёлую смерть.
………………………………..
Когда у блаженного входа
В предсмертном и радостном сне
Я вспомню – Россия, Свобода
Керенский на белом коне.

Весёлая смерть настигла его в подвалах ЧК.

Леонид Каннегисер

Мы vs. Я

Революция, помимо прочих измерений, была сражением «мы» против «я», коллективного против личности. Кто победил – известно.

А начиналось все с игры, достаточно, впрочем, серьезной. «Стоять на глыбе слова “мы” среди моря свиста и негодования», — пункт первого манифеста русских футуристов (1912), придуманный безумным будетлянином Хлебниковым. Он же выдвигал идею «государства времени» взамен устаревшего «государства пространства», а себе отводил роль глобального бюрократа – «председателя Земшара». Правда, после 1917 года Хлебников уже мечтал о «безгосударственном человечестве» и объяснял, почему он «никогда, нет, никогда не будет Правителем». Но было поздно.

Хлебников

Часть и целое, индивид и коллектив, гражданин и государство – всем этим антиномиям предстояло разрешиться в пользу большего. И вот что интересно. Революция разрушала до основания прежние формы государственности, чтобы на новом месте возникло «более государственное государство» (Мережковский), объявившее себя диктатурой пролетариата.

Кроме русского мессианства, в приятии революции огромную роль сыграл и русский коллективизм (иногда его называют соборностью). Поэты – индивидуалисты и бунтари! – слишком уж охотно готовы были слиться с чем-то большим, чем собственное «Я», раствориться в массе, коммуне, государстве, партии. Возможно, их завораживала эстетика больших чисел. Или они поддавались напору, энергии стихии. Или просто поэты были инфантильны.

Слиться и раствориться – здесь, несомненно, есть что-то буддистское, какая-то роковая азиатчина, или, как выражались в ХIХ веке, китайщина… После Октября Мандельштам будет воспевать ритм как орудие в руках государства, необходимое для воспитания «неорганизованной личности», «величайшего врага общества». И писать о ренессансе «во имя коллектива»

Так происходила гибель индивидуалистической этики, ее зачаточных форм, которые были возможны в России. «Единица – вздор, единица – ноль, голос единицы тоньше писка», — подведет потом итог Маяковский.

…Революция – это весело. Это гуляй душа без картуша. Флаги, песни, кокаин (или эфир), винные погреба – пей не хочу – девочки… У Катьки керенки в чулке… В кожаной тужурке соскочить со ступеньки автомобиля, помахивая маузером… Ну что, буржуйские морды, страшно… То-то же… И в Смольный.

Александр Блок

За главным чародеем – в очередь – спешили выстроиться чародеи рангами ниже, вплоть до самых мелких. Россию, возлюбленную жену поэта Блока, ставили на хор. И это тоже была музыка Революции.


комментария 2 на “Слушая музыку революции”

  1. on 08 Ноя 2015 at 12:59 дп VICTOR

    Разложение общества началось задолго до революции. И не трудно представить, что было бы с Россией, если бы революция не остановила этот шабош. Т.н. интеллегенция хотела «свободы» но не нести никакой ответственности за процесс ее получения. В результате — История спросила с них по полной.

  2. on 26 Авг 2017 at 1:04 пп Vladislav

    Да, «гниение духа» нации просматривается задолго: в начале XIX века мода в умах была уже иностранная, почему и Наполеон был послан для вразумления и сплочения нации на краткий миг. Но к войне с Японией уже военная аристократия была уже деморализована, а в 1917 так просто «продала» своего царя. Поэты многие, к сожалению, оказались свистунами революционного шабаша. Совсем немногие увидев безумие того, что натворили большевики смогли противостать творчеством темной стихии. Наиболее яркой была пожалуй только Анна Ахматова. Царство ей Небесное!

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: