Многоликий Мишенин. Фото: Даша Ястребова

На днях я получил письмо от Димы Мишенина, в котором он сообщал, что желает выйти из творческого кризиса и вновь начать писать для Перемен. Он в очередной раз выражал уже давно знакомые мне свои сомнения в необходимости писать (ведь, как он полагает, в наше время литература никому не нужна). И изъявлял желание снова поговорить об этом и, в частности, о Неудобной Литературе. (Напомню, Дима Мишенин — автор одной из первых книг Неудобной Литературы, мотоавтобиографического романа в новеллах «Мотобиография».)

Я пребывал в некотором цейтноте по причине скоропалительного отъезда на дачу и совершенно не имел времени вести диалог, однако решил взять у Димы интервью, зная, что от него всегда можно ожидать нового поворота темы и необычного взгляда на, казалось бы, уже известные и уясненные вещи. В том числе, рассудил я, Дима мог бы внести интересные ноты и в разговор о Неудобной Литературе. Чтобы не терять времени, я без предупреждения задал первый вопрос:

— Дима, а что такое Неудобная Литература, как ты это понимаешь?

— То, что печатают по максимуму в интернете и по минимуму в бумажных СМИ.

— Я думаю, что это не так. В интернете ведь действительно полно всякой ерунды, которую авторы этой ерунды гордо называют «литературой» (или хотели бы называть, но немного стесняются). А Неудобная Литература — это не ерунда, а действительно хорошая проза, по тем или иным причинам обойденная вниманием издателей, критиков и в итоге — многих читателей. Откуда у тебя такое странное представление, которое ты озвучил? Получается, ты совсем не читал то, что я пишу в Хронике Неудоблита, и не в курсе, как я объясняю этот проект?

— У меня свой взгляд и весьма практичный. Это определение мое и для меня. Я не претендую на объективность. Только идиот или человек, который никогда не ел наркотиков, может на нее претендовать в нашей вселенной, полной парадоксального хаоса. В бумажном издательском деле также издается масса ерунды. Он ничем не отличается от интернета. Это братья близнецы. И в неудобной литературе, которую собираешь ты, ее не меньше. И я не исключение.

— Ну то есть ты считаешь, что пишешь ерунду? Ну, а зачем тогда пишешь?

— Конечно. Только павлины в искусстве считают, что заняты чем-то серьезным, или продюсеры поп-певичек да сонные депутаты. Я точно занимаюсь ерундой. Забавными текстами и красивыми картинками. Почему? Потому что у меня психическое расстройство под названием «графомания». По той же причине люди снимают все на айфоны и мобильные телефоны, засоряя жесткие диски и флеш-память и интернет web 2:0. И среди этого космического мусора действительно попадаются шедевры. И это даже не редкость. Но быть уверенным в том, что ты делаешь что-то нужное, это оставь для наших бездарных чиновников и редакторов глянцевых журналов.

— Ну ты же отличаешь свое творчество, например, от сугубо ремесленного творчества Артемия Лебедева — причем как в литературе (он же тоже типа пишет в своем этом ЖЖ), так и в дизайне. Так? Я помню прекрасно твое интервью с ним, под конец которого ты четко и очень помпезно озвучил разницу между вами.

— Чего не сделаешь ради красного словца. В чем наше отличие? Кто более талантлив, а кто бездарен? У кого больше денег или у кого больше долгов? Чем меряются различия? Или наше главное отличие в том, что я питерский, а он москвич? Кто знает… кто знает… Может быть мы оба живем давно за городом… Я отказываю человеку в знании. Его удел слоняться в потемках сомнений. Но от этого и ценно его «красное словцо», единственный стимул для которого — его ничем не обоснованная вера в себя, Бога, идею.

— Вообще, я давно заметил, что слово «графомания» ты употребляешь в каком-то своем смысле, очень отличном от того значения, которое придаю ему, например, я. Я думаю, что графомания – это когда у человека словесный понос, и в то же время этот человек считает себя писателем, но при этом он не наделен ни талантом хорошего рассказчика, ни воображением (и вообще, как говорят некоторые, «креативом»), да и языком плохо владеет. Но все время что-то пишет, пишет, рассылает в редакции, публикует на Прозе.ру, как-то себя продвигает в качестве именно писателя… У тебя в текстах, конечно, полно стилистических ошибок, которые я всегда стараюсь исправлять за тобой, да и запятые ты ставить ленишься там, где надо по правилам русского языка. Но это, на мой взгляд, неважно. Главное, что у тебя однозначно есть талант рассказчика. Ты умеешь увлекательно и интересно рассказывать истории. И поэтому я тебя графоманом не считаю. Как не считаю графоманами никого из тех, кого публикую на Переменах и, в частности, в проекте Неудобная Литература. Кстати, ты сказал, что в Неудобной Литературе, которую я собираю, много ерунды. Обоснуй, пожалуйста, свое мнение. Что именно ты считаешь ерундой из публикуемых мной книг? Это очень интересно. Ты все успел прочитать? Расскажи, что ты думаешь о каждой из этих книг? Что тебе запомнилось? Что показалось ерундой, а что нет? И почему?

— О, я не люблю говорить о других авторах. И тем более критиковать чью-то деятельность или творчество. Я уважаю из твоих авторов Владимира Гузмана, которого считаю лучшим современным писателем, которому в подметки не годятся ни Пелевин, ни Сорокин. Разумеется Илья Кормильцев, который написал для тебя мало, но, Слава Аллаху, успел отметиться. Его издательство «Ультракультура» до сих пор мое любимое, и я коллекционирую все его книги. Но… Я вообще удивлен, что кто-то твой сайт читает. Что кто-то читает меня. Это поражает мое воображение. Но это так. Ко мне неоднократно подходили люди, говоря о том, что читали меня на Переменах, и им это нравится. Но я все равно этого не понимаю, и мне кажется это все крайне несерьезно. Что в 21 веке люди все еще читают. То есть если писать для меня навязчивая мания, то неужели для них чтение такое же психическое отклонение? Наверное да. Ничем другим я это объяснить не могу. Ну уж точно не «талантом рассказчика» или «толстым веб-журналом».

А насчет того, что я употребляю слова часто в их противоположенном смысле – вполне возможно. Я вообще действительно люблю много слов, которые люди считают нарицательными в плохом смысле. Это сладкое слово — секта, деградант для меня это декадант, также и графомания — это вечная история некого питерского графа маньяка, который маньячит с помощью перьев, щекотя ими нервные окончания юных дев в районе подмышек и пяток. Возможно, я люблю прямой смысл, заложенный в словах, а не те интерпретации, которыми их наделили люди.

С детства я по-своему понимал русский язык. Особенно в пять лет. Когда бабушка с утра поднимала меня и тащила сонного к врачу сдавать кровь, то приговаривала «кровь из носу нам надо идти в поликлинику». И я с ужасом представлял, как у меня сейчас там из носа будут брать кровь, наверное, предварительно его разбив и потом вставив в ноздри прозрачные шланги. Приходил, а там брали кровь из пальца. И я, счастливый, уходил, думая, ну вот и Слава Богу, сегодня кровь из носа не стали брать. Только спустя много лет страха я задал вопрос про «кровь из носа» бабушке и получил ее удивленный моей боязнью ответ, что это всего лишь поговорка, что надо что-то сделать срочно и обязательно.

Или вот еще случай – стою с мамой и ее подругами у кировского универмага. Весь мир заканчивается на границе их миниюбок. Психологически, кстати, ничего особо и не изменилось с тех пор. Стою, разглядываю ноги мамы и ее подруг. Красивые. И слушаю их голоса. А подруга маме говорит: «Слышь, Натали, вчера Людка после того, как мы мой ДР отметили, наутро коньки чуть не отбросила…» Я тут же представляю, как тетя Люда 24 лет отроду лежит на металлической кровати, в костюме фигуристки и резким движением сбрасывает коньки в угол своей пустой серой комнаты… Но один конек улетает, а второй так и не слезает. И она пытается его нога об ногу скинуть, но не получается… Так я понял, она коньки и не откинула. Позже я тоже узнал про то, что «чуть не отбросить коньки» это, оказывается, чуть не умереть.

Тогда же я представлял все крайне ярко и четко. Фигуристку (никогда не знал, что тетя Люда фигуристка), которая сбрасывает коньки дома. Раз так говорит мама. Но представлял я ее почему-то очень при этом бледной, болезненной и в помещении, похожем на заброшенную больничную палату.

С возрастом мое непонимание русского языка только увеличивалось. 

Лет в 10, находясь в санатории и слушая анекдоты про гомосеков, я представлял почему-то турецких янычаров в тюрбанах и с кривыми саблями. Спросить же стеснялся ровесников, чтобы не показать свою необразованность. Ведь по истории у меня была всегда пятерка.

И вот однажды вечером я не выдержал и, когда зашла воспитательница, чтобы пожелать нашей палате спокойной ночи, я спросил напрямую ее: «Светлана Ивановна, а кто такие гомосеки? А то тут Миша про них все время анекдоты рассказывает, а я не знаю». Тридцатилетние щеки блондинки Светланы Ивановны покрылись тут же алым румянцем, глаза загорелись от злости, и она резко и приказным тоном уложила нас всех, крикнув: «Все, Мишенин, спать!», и хлопнула дверью.

Я изумленно проводил ее взглядом, не понимая, за что она так осерчала…

И тут же осознал глубину свой наглости, когда забравшийся от стыда под одеяло Мишка вылез наружу и с яростью набросился на меня: «Бля… Мишенин, ты охуел такое спрашивать у воспиталки… Гомосеки это те, кто в жопу ебется!»

Я в шоке смотрел на него… Я даже такого представить не мог, что турки в тюрбанах и с кривыми саблями, эти воины-янычары, еще и ебут друг друга в попы… Мой мозг в тот момент закипел от ярчайших исторических образов…

Таких историй у меня масса. Чуть позже я, читая надписи в подъезде «Маша-шлюха», думал, что Шлюха это Фамилия Маши.

А когда в больнице одного мальчика довели до слез старшие, назвав его маму проституткой, я подошел его успокоить и сказал, что не нужно расстраиваться, проститутка тоже отличная профессия, и мне она нравится. Не всем же быть начальницами.

Мальчик чуть не полез драться со мной. А я не понял, отчего. Ведь проститутка, как я тогда себе представлял, это было профессиональное название секретарши, которая печатает на машинке. Про чат чат. Сти чат чат. Тут чат чат. Ка чат чат. Так у меня звучало это слово в двенадцатилетнем мозгу. 

Я был дико чистый ребенок. Со своим самобытным пониманием множества русских слов, которые обозначали, как выяснялось впоследствии, совсем другое…

— Ну вот видишь, я же говорил, что ты прекрасный рассказчик. Ты только что рассказал очень увлекательно о своем уникальном восприятии языка, да так, что, я уверен: все с интересом дочитали это до конца. И вовсе не потому, что ты опять то и дело сворачивал на свою любимую тему секса, а просто – ты увлекательно рассказываешь. И это, я считаю, одно из главных качеств хорошего писателя – умение рассказывать историю. А по существу твоего прогона я могу сказать вот что: ты, конечно, будешь утверждать, что не помнишь уже этого, но (я напомню) мы много раз уже с тобой говорили про место литературы и, в частности, чтения в современном мире. То, что ты все время повторяешь мне, будто не понимаешь, кто, почему и зачем тебя читает, я воспринимаю исключительно как твою неуверенность в себе (к которой, как таковой, я отношусь в целом нейтрально, ведь благодаря, а может и вопреки этой неуверенности родились многие твои очень клевые и интересные тексты, которые я публиковал на Переменах; по крайней мере, они у тебя часто рождаются где-то на стыке этого конфликта – между «благодаря» и «вопреки»). Я уже говорил тебе и говорю еще раз: люди читают, потому что это для них один из главных способов сформировать свою реальность, свой мир или же – расширить его границы. То есть это не отклонение, а напротив – одна из базовых потребностей человека. А писатели, создавая новые культурные коды, предоставляют человеку возможность удовлетворить эту потребность. Что касается блоггеров и прочих, кого ты в этот раз отчего-то (из кокетства, может быть) приравнял к писателям, то это история совсем другая – они просто создают информационный шум, а вовсе не культурные коды. Кстати, насколько я помню, ты и сам об этом писал в тексте «ЖЖ, или каЖдый лох моЖет». Так что давай уже, наконец, отбросим ложную скромность и перестанем постоянно противоречить самим себе: ты же хочешь, чтобы твое искусство было в музеях? Поэтому давай без этих вот экивоков: мол, я графоман, пишу ерунду, да и другие твои авторы многие тоже… (Это я тебя вольно цитирую.) «Быть уверенным в том, что ты делаешь что-то по-настоящему крутое» (да и нужное) — это вообще одно из главных условий для того, чтобы что-то делать. И поскольку у тебя в настоящее время нет такого условия, ты и захотел его получить.

(А насчет чиновников и бездарных редакторов – мне кажется, они думают только о бабле и собственных жопах. Поэтому и получаются у них такие неинтересные журналы и поэтому они издают такие скучные и пустые книги. А на необычные, яркие и мощные стараются не обращать внимания.)


Димамишенин. Фото: Даша Ястребова

— Я действительно считаю все чем мы занимаемся бессмыслицей. А смысл в этой бессмыслице я нашел один. Мне действительно на самом деле сегодня захотелось рассказать пару-тройку детских историй, которые я вспомнил, и подсознательно я спровоцировал наше интервью как самую легкую форму литературы, которая меня ни к чему не обязывает. В том числе и называться писателем.

— Согласен, гораздо важнее то, что ЗА названиями. Но имена (названия) это все же важно. В Китае даже, как я недавно узнал благодаря Переменам (и, кстати, для меня возможность узнавать и понимать такого рода вещи — веский аргумент в пользу того, чтобы продолжать делать Перемены) — так вот, в Китае есть целая наука — исправления имен. ««Исправление имен» (чжэн мин) в китайской традиции это возвращение к исторической правде исконного понимания вещей, которое было утрачено на тернистых путях развития». Поэтому лучше, конечно, бери и пиши свои истории, раз уж тебе этого хочется. То есть — называй вещи своими именами. 

В ответ на этот призыв Дима Мишенин прислал мне небольшой рассказ, озаглавленный «Бонус, или мини-история после интервью: Чти субботу!». И сообщил, что это — последняя глава его «Мотобиографии». Точнее — последняя глава первого тома «Мотобиографии». За которым последует том второй. В подтверждение своего намерения писать второй том Дима дослал мне в течение следующих нескольких дней сразу две первые главы этого второго тома, а также предисловие к нему. Но на сегодня, пожалуй, хватит! Началу второго тома «Мотобиографии» мы уделим особую главу Хроники Неудобной Литературы.

* * *

Далее: ответы Михаила Гиголашвили на писательскую анкету Неудобной Литературы.

Скоро будут опубликованы ответы Алексея Шепелёва, Андрея Бычкова, Игоря Яркевича, Натальи Рубановой, Сергея Болмата, Елены Колядиной и других писателей.

* * *

Предыдущее:

Ответы Алисы Ганиевой
Ответы Юрия Милославского
Ответы Виталия Амутных
Ответы Александра Мильштейна
Ответы Олега Ермакова
Ответы Романа Сенчина
Ответы Ильи Стогоffа
Обнуление. (Ответ Олега Павлова Роману Сенчину)
Серая зона литературы. «Математик» Иличевского. Ответы Александра Иличевского
Ответы Марты Кетро
Ответы Андрея Новикова-Ланского
Виктор Топоров и Елена Шубина. И ответы Олега Зайончковского
О романе Валерия Осинского «Предатель», внезапно снятом с публикации в журнале «Москва»
Точка бифуркации в литературном процессе («литературу смысла не пущать и уничтожать», – Лев Пирогов)
Курьезный Левенталь
ответы Валерия Былинского
ответы Олега Павлова
ответы Сергея Шаргунова
ответы Андрея Иванова
ответы Владимира Лорченкова
Где литературные агенты
Более ранние части Хроники (Оглавление) — здесь.
Новый Опрос. Вопросы к писателям

* * *

КНИГИ ПРОЕКТА НЕУДОБНАЯ ЛИТЕРАТУРА:

ВАЛЕРИЙ ОСИНСКИЙ. «ПРЕДАТЕЛЬ»
ОЛЕГ СТУКАЛОВ «БЛЮЗ БРОДЯЧЕГО ПСА»
ОЛЕГ ДАВЫДОВ. «КУКУШКИНЫ ДЕТКИ»
СУЛАМИФЬ МЕНДЕЛЬСОН «ПОБЕГ»

ВСЕ книги проекта Неудобная литература


НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: