ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО — ЗДЕСЬ.

***

Анциферов заснул лишь к трем, а подняло его в начале седьмого.

Перекуренный со вчерашнего, взвинченно-вялый, он рыскал в своем чемоданчике, доставал мыльницу и прочее.

Сосед спал как-то полуничком, одеяло служило ему набедренною повязкою. На черноватой руке его с нагнетенным трицепсом низко сидели прямоугольные золотые часы, повернутые циферблатом к запястью.

Позавтракал Анциферов остатками пряников и двумя из шести конфет «Птичье молоко», что подсунула при укладке жена Света. Несъеденные конфеты он забрал было с собою, но тотчас же исказился — и организовал их группкою на соседской половине столика.

… В горОНО /32/Геннадия Васильевича не ждали.

Заведующая со внешностью старухи-балерины, отметая все его служебные представления, неприязненно повторяла:

— Собрать весь контингент, которому в процессе преподавания предстоит сталкиваться с темой, за такой короткий срок (Анциферова командировали на три дня) не представляется возможным.

— Но кого-то можно будет собрать? — Геннадий Васильевич заметно одерзел вдали от дома.

— Вы знаете, мы к важнейшим темам спустя рукава не подходим. Методразработка к юбилею Владимира Ильича Ленина предназначена для того, чтобы с нею хорошенько ознакомились все, кому она адресована, и прежде всего — преподавательский состав школ района. Оттого, что вы зачитаете вслух, — на взвизге, на взвизге! — лекцию нескольким достаточно хорошо подготовленным педагогам…

Вот он вернется в гостиницу — и скажет соседу: «Устал».

И объяснит — почему.

Потому что я должен крутиться, выкладываться, распинаться перед… перед ними! Понимаешь? Я с ними говорить должен! То, что я выдаю им в этой разработке, — это предел! Ты понимаешь, я мог бы взять и передрать с любой соответствующей брошюры, газеты — и не одна, — ему не хватало бранных слов, — и никто мне бы слова не сказал! Это же фактически научная работа. Смотри: «Внимание В. И. Ленина к структурным элементам плана содержания молодой советской литературы базировалось на марксистской методологии, в которой системный подход является первенствующим».

***

Из-за двери номера доносилось тихое механическое зудение, переходящее в столь же тихое жужжание.

Сосед сидел на кровати и брился, подтягивая кожу, — гляделся в зеркальце вмонтированное в испод несессера.

— Как бродяга, — сказал он. — Я эти электробритвы ненавижу. У себя я в жизни никогда ей не пользуюсь; в парикмахерскую иду, как человек.

Конфеты лежали на прежнем месте.

— Ты тут забыл какие-то… — он старался пробриться добела, отчего нежная сетка «Ремингтона» похрустывала на поворотах. — Шоколадки свои забыл.

Обстоятельства, когда решение угостить — то есть, волевой рывок наперерез детской жадности к милому лакомству, — воспринимается угощенным как забывчивость, были для Геннадия Васильевича непоправимыми. Не найдя в себе сил растолковать соседу, что имелось в виду, и уж тем более — предложить не стесняться и попробовать, он смел конфеты со стола в удачно расположенную мусорную корзинку.

— Жена сунула, я их терпеть не могу.

— Давно женат? — сосед, не продувая бритву, возвратил ее в несессер.

— Где-то восьмой год, — на самом деле дата помнилась с точностью до мгновения.

— Так она у тебя восемь лет не знает, что ты любишь, а что нет?

Непредсказуемый, его же собственной ложью вызванный к жизни вывод — а ведь разговор-то, казалось, был чисто куртуазным, не имеющим продолжения; в крайнем случае мог повлечь за собой самцовый комплимент: «Восемь лет женаты, а она тебя всю дорогу подсахаривает – знатно», — вывод этот подкосил Геннадия Васильевича. Итак, спасаясь от участи сладкоежки, он подставился менту бесхарактерным мудозвоном, чья зыбкая, жалкая натура не учитывается даже супругою.

Все испытанное за день состыковалось, въехало рана в рану.

— Вы лекцию приехали читать? — зубы соседа продемонстрировали Геннадию Васильевичу пользу воздержания от сладкого.

— Не вполне.

— Вы, конечно, извините, пожалуйста. Я той дуре сразу сказал, чтоб ко мне в комнату только командировочных вселяли. Они за десять копеек родителей продадут: любой, понимаешь, бродяга придет, на лапу даст — и они его прописывают. У меня здесь оружие, и вообще зачем мне с бродягами жить? Она мне утром говорит: человек приехал лекцию читать. Какая тема, если не секрет, приблизительно?

Да он же меня рутинно проверяет, сличает показания. Интересна эта — как оно? — повышенная частотность термина-понятия бродяга. Бродяга – тот, кто постоянно бреется электробритвой, ест конфеты, ходит в немытый сортир, дает десять копеек на лапу. Бродяга, короче говоря. Любопытно, — это общемилицейское словоупотребление? – или общекавказское?.

— О Ленине, — сказал Геннадий Васильевич — А вы, — он хотел было сказать «зачем приехали», но поопасился, — тоже… по делу?

— Облаву курирую, — сосед устроился на кровати по-йоговски, переплетя лодыжки. — Один клиент из республики ушел, так мы его здесь обнаружили. Сначала в Москве был, но спугнули его, дурак из ОБХСС /33/ — взял и спугнул. Ну, теперь я самостоятельно.

— Ага, — Геннадий Васильевич был уверен, что сосед заспался до умопомрачения, но вот сейчас опомнится и каким-нибудь сюрреалистическим способом выскребет из анциферовского черепа оброненные туда по ошибке закрытые сведения. Или просто убьет.

— Он в Москве в магазин зашел — наверное, пальто покупать, — сведения продолжали рассекречиваться. — Большой такой магазин, длинный, новый, понимаешь? Подошел кредит оформлять, /34/ достал паспорт. А там уже эта фамилия была в списке. Позвонили в отдел — сразу гаврики приехали, стали документы проверять. Проверяли-проверяли, а он ушел.

— Как ушел? Ты же сказал, его фамилия… — Анциферов переглотнул, — была в вашем списке? известна?

— У него этих фамилий, как у меня, — сосед затруднился, — волос на этом месте, — он погладил себя по лобку, и Геннадий Васильевич невольно поглядел на мощный соседов кляп, барельефом прущий сквозь плавки. — Показал другой паспорт. А может взятку дал. Они же там по одному стояли у каждого выхода. Ему, знаешь, дать пятьсот рублей, как мне нищему три копейки.

— Зачем же он пальто в кредит покупал?

— Жадный; совсем жадный. Как идиот. Если бы не был такой жадный, как министр жил бы. Пальто хотел купить! Он уже двадцать лет в магазине не был, ему все со склада приносили. Фабрика у него была…

— Как вы сказали, простите? я бы хотел понять…

— Я тоже очень хотел понять, на каком основании его там упустили, — негодование соседа относилось к москвичам. — Ладно. Зачем я вам голову морочу всякой чепухой. Низко… На нашей работе часто с низкими людьми приходится сталкиваться.

— Ты сказал, что у него фабрика была? — Анциферов знал несколько историй о подпольных кавказских богатеях, но собственная фабрика, с обычностью упомянутая, его задела.

— У отца. У него отец был честный человек, не такая сволочь, его все знакомые уважали. Ну, он старенький стал, тогда этого директором назначили. Фабрика лакокрасочных изделий. Отец был человек, а сын — настоящий подлец. Все ненавидят. А ты же понимаешь, если тебя все ненавидят — хорошо не будет. Один раз обманешь, два раза обманешь, а на третий — тебе только ненормальный поверит. Его просили, просили — ничего не помогает. Что ты хочешь, когда у него сердце грязное. Жену свою выгнал, детей не воспитывает. Привез какую-то проститутку из Риги — на курорте, понимаешь, нашел, — а жену выгнал. Благородный человек за свою семью горло перегрызет, а он как бродяга…

Б’лагародни чилавэк — диковинная мафиозная сказка пела навзрыд, так что Геннадий Васильевич едва не откликнулся. Высокогорная мораль: честный отец платил дань всяческим партийно-милицейским боссам, а недостойный сын — отказался. За что теперь и схватит лет пятнадцать заслуженного наказания. Но забавно, как это у них… Вполне нерушимо и свободно сплочено навеки,/35/ а тем не менее. Совершенно не представим нашенский рог из МВДей с подобной лексикой: грязное сердце, благородный. Но и у них все накрывается компетентным органом: раз начали брать, никакие благородные миллиардеры нигде не денутся.

— …Ты не представляешь, как он накололся, — сосед, точно Дюймовочка на лепестке плавно покачивался в принятой им минут двадцать назад совершенной позиции, известной как «падмасана». — Его друзья документацию дали. Я с двадцати четырех лет в Управлении работаю, но чтоб друзья сами документацию принесли — не видел. Конечно, если нажмешь, или себя спасать надо — это одно положение… Довел себя до того, что друзья предали!

Геннадий Васильевич не стерпел.

— Обычно — жмут, — проклеветал он вполголоса.

— Это глупые люди делают. Знаешь, такие, как говорится, нерадивые, которые дело завершить самостоятельно не могут, нервничают. А мне не нужно монотонные способы применять. Я два года простым милиционером был, очень надоедает. Конечно, если кто-нибудь нагло себя держит…

— Будь уверен, — соседу, возможно, представилось, что собеседник усомнился в его возможностях. — В ближайшее время возьму его. У нас недавно один работал, русский парень, отсюда откуда-то, всегда говорил: «Сколько членом не тряси, а последняя капля все равно в трусы».

Всеохватная справедливость наблюдения поразила Анциферова: любой мужик, от античного пастушка до какого-нибудь принца Уэльского, подпадал под эту природную неизбежность, под фатум, — и фатум этот вполне годился для самых высших вселенских состояний, когда писать его следует с заглавной литеры: Фатум!

Да… По идее надо бы нам со Светкой перебраться в теплые края: Тбилиси, Ереван. Вряд ли будет сложно. Абсолютно иная атмосфера, даже если судить по сему представителю. Там правда русских не сильно страстно обожают, но — все херня по сравнению с мировой революцией: законтачим с нормальными людьми без комплекса неполноценности. Торжество дебилизма там несколько иного порядка. Заделаем кандидатские — причем я смогу пробить свою тему: Поэтика Ахматовой, если не Цветаевой!

Сверкнув часами и пробормотав матерное, сосед покинул кровать и заспешил одеваться. Со свистом вонзясь в штанины, он вдруг спросил:

— Хочешь, покажу его? — подхватил со стула пиджак и вытащил из его внутреннего кармана нитчатую от потрепа паспортную книжку, военный билет и — судя по виду — какое-то удостоверение.

— Лови.

Геннадий Владимирович поймал паспорт руками, военный билет удалось задержать коленками, а удостоверение, воспарив, село на пол шалашиком.

Пхаладзе Илларион Георгиевич, Хоситашвили Гогиа Симонович, Мартиросян Артур Иванович.

Казенный анфас вперялся в Анциферова из-под мясистых, косо нависающих век, играл в разбойную гляделку, запросто-нехотя побеждал, бесчестил и топил в параше. И опять побеждал, опять имел во все дыры, опять топил — оставаясь при этом паспортною, военно-билетною, удостоверяющею личность фотографиею с белою отсечкою в левом углу, где личность эта — по касательной к скуле — удостоверялась печатью

— Противно…, — сказал Геннадий Васильевич.

— О! не говори. Такая противная сволочь. Жалко, я папку с материалами оставил в отделе — ты бы увидел, сколько он присвоил.

Анциферов никогда не видел фальшивых документов — и поэтому не верил в их существование: что-то в этом было историческое, либо — иностранное, либо — легендарное. Стесняясь чрезмерного своего восхищения, он даже не пролистал их, не вчитался. А как бы хотелось провести сравнительный анализ — например, со своим паспортом.

— Красиво сделано, — книжечки были поштучно переброшены соседу, который переловил их, не целясь.

— Что ты сказал — красиво?

— Есть разница… э-э-э для невооруженного глаза?

— Где разница?

— Я имею ввиду, бумаги отличаются от настоящих, или это условно: номер, серия?..

— Ты, наверное думаешь, документы поддельные? не-ет, зачем, невыгодно, возни много. Покупают, фото меняют. Тоже надо уметь, чтоб точно была, на месте.

***

Совместного времяпрепровождения не получилось: сосед ушел «с одним коллегой немножко повидаться», так что идея Геннадия Васильевича — малость погудеть в ресторане, зафаловать пару милых дам — осталась даже невысказанною: контекст не сложился.

Отобедав — на это раз в подвальном кафетерии «Снегурочка» — Анциферов подвигался к своей гостинице.

Вечерняя, сентябрьская, небрежно подметенная сухою метлою, простиралась перед ним провинция; глубинка; дарила либо новым шлакоблоком, либо недобитым щербатым кирпичом, либо — каким-нибудь государственным теремком с гипсовою геральдикою на челе: знамена, домны, шестерни, снопы, сноповязалки.

Неужели все то, чем прежде обстраивались кругом себя обитатели этих мест, совершенно исчезло? Быть может, все это прежнее своею немятежностью, оседлостью, ленью окончательно вывело из равновесия передовых людей, — и, сурово ими проученное, стало, отбыв наказание, поджарым, бешеным, остролицым; мельтешащим в обоссанных садиках, в пять затяжек выкуривающим папиросу «до фабрики», а главное — всегда готовым схватиться, побросать тряпье в картонные сундуки, лампочки вывинтить или поколоть, счесать штукатурку со стен ногтями — и сквозануть отсюдова, куда можно. Но никуда нельзя./36/

Анциферов пытался замедлить ход, чтобы превратить обратный путь в прогулку, но ему не удавалось. «В кино пойдем, — рассуждал Геннадий Васильевич. — Опять же, в кабак. Лодочку возьмем, водочку, девочек, — подзуживал он себя очередным, юбиленинским анекдотом. /37/ — Нет, нет, нет! – плачевно вопияло в нем, не принимая никаких шуток, — Домой, по быстрому домой! — Домой послезавтра, чего ты дурью-то мучаешься? — Домой!! — Заткнись! — Домой!!! — Куда домой?! — и он уже почти бежал, похлюпывая сочащимся носом, — сыро стало, — бежал и приговаривал из популярной книги по психологии, учащей владеть собою/38/: «Сос.., — он споткнулся, — сосредоточиться, сосредоточиться, сосредоточиться, сосредоточиться», — но все это столь полезное и легко применяемое им и его друзьями в повседневной практике, теперь захлестывалось, обваривалось паром, бьющим из неизвестно чем придавленной и лопающейся по швам души: «Домой хочу».

В комнате — соседа еще не было — Геннадий Васильевич, не снимая верхнего, ринулся в мусорную корзину и достал выброшенные давеча конфеты. Две съел сразу, а две остальные, когда разделся и лег, пристроив на живот легкую пепельницу. Живот подрагивал и пепельница постепенно сползала к паху. Анциферов вернул ее на стол, прихватил корочки с методразработкой: надо было как-то настроиться на завтрашнюю жизнь.

«Словарь Ленина-полемиста (см. Ю. Н. Тынянов, «Анархисты и новаторы», стр. …) во многом определил стилистические поиски советской прозы на раннем этапе, и, в частности, так называемый «сказ».

Геннадий Васильевич не поленился встать за карандашом — зачеркнул во многом и поставил — в известной мере. Минуту наслаждался подтекстом, но сообразив всю бесполезность подобных правок, поменял в известной на в значительной. Ясно было, что в значительной мере и во многом перекрываются до тавтологии. Задок карандаша был оснащен цилиндрическим ластиком, и Анциферов стер приписанное дочиста, заглянцевав по мере возможности, бумажную ворсу.

Второй день он обедал-ужинал раньше обычного, отчего сейчас, к одиннадцати ночи, во рту точилась безвкусная едкость.

Завтра будэм кушать, — а теперь будэм спать: соседская максима.

Отличный, кстати, парень. Вполне мог бы заниматься таким же делом на Западе — насколько мы в праве судить, как этим делом занимаются на Западе. Интересно, что действительно кого-то ловят, кто-то убегает, шастает с чужими документами. Арестовали бы рыл десять первых попавшихся и при помощи выколупывания глазиков убедили бы задержанных, что они и есть — тот самый. И все подписали бы чистосердечное признание. Но ведь бьют же в отделениях смертным боем — чем попало, по чему попало. Еще как! Но, если я правильно понял, лупят обормотов, бродяг, а столь обеспеченный злодей удостаивается иного обращения: «Позвольте, дарагой, мы вам сапожок испанский обуем…».

За окном, выходящем в разомкнутый двор гостиницы, звонко ляснули — живое по живому. И поставили вопрос:

Ххули ты не была? А!? Ххули ты не была, ссукотина!?

Доведенная до слез, страшная своею слабостью мужская обида грызла собственный хвост, вереща от боли.

Ххули ты не была, триблядина?! Хули ты не была?! А?! — и, срываясь с голоса, пинали обидчицу — затылком о водосточную трубу.

А в ответ пристанывало, оползало наземь от страсти, захлебывалось плотью:

— Я была, ептоюмать, чего ты, ептоюмать, я же была, ептоюмать

Хххули ты не была?! — не прощала, терзалась безсилием обида. — Хули ты не была, курвятина?! — о, только б разлюбить, опростаться от неисходной, каменной мужской берменности. — Хули ты не была, проподлянка, хули ты не была?!

— Да я ж была, ептоюмать, я была, ептоюмать

Забравшись на стол — ступни его холодно приставали к покрытию, — Геннадий Васильевич пялился в форточку, выискивал шевеления в буроватой, слегка моросящей темноте.

Сам того не замечая, он подергивал предплечьями, будто бы тоже поучал обидчицу-триблядину; но в то же время и его затылок обморочно бубнил, когда с разгона вминали его, Анциферова, в пустотелую жесть, что ссыпалась изнутри окисленным сором.

Невидимая потасовка удалялась; – она уже покидала гостиничный двор, канюча и требуя чистой правды.

Анциферов рухнул на постель, где вскорости обернулся сотрудником угро: неторопливою ужасающею разбежкою он возникал во дворе, без предупреждения стрелял в упор — самооборона — и вел спасенную к себе в номер.

…Так и только таким невероятным способом; им сейчас нужны люди с высшим; возможен какой-то спецкурс, не проблема, погнил и хватит, слушай — как у вас насчет положения с кадрами? к примеру, я — могу претендовать на работу в нормальном отделе? допустим также вечерний юрфак. Кто бы там не гундел по поводу общеинтеллигентских принципов: значит, в газете работать — можно, в издательстве — нужно! — он уж спорил с полудесятком близких знакомцев, — а…/39/ — Геннадий Васильевич двинул губами, большие пальцы рук, зажатые в ладошах, распустились, посвободнели ключицы: это сон вбирал его в себя, осторожно занося побаливающею головою вперед. ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ

ПРИМЕЧАНИЯ. ЧАСТЬ 2.

ПРЕИМУЩЕСТВЕННО ДЛЯ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ, СЛУШАТЕЛЕЙ УНИВЕРСИТЕТСКИХ ГУМАНИТАРНЫХ КУРСОВ

32. Городской Отдел народного образования.

33. Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности.

34. В 60-х годах предметы длительного пользования, — костюмы, пальто, мебель, теле- и радиоаппараты стали продавать в кредит.

35. Аллюзия на слова Государственного Гимна СССР.

36. Аллюзия на темы раннего «почвенного» самиздата, вернее — «почвенной» устной истории Отечества: интернационалисты, погубившие Россию и тому под. Такого рода реминисценции у Г.В. Анциферова как видим, непротиворечиво сочетаются со стандартной, господствующей либерально-демократической системой умонастроений.

37. А.М. Горький приглашает В.И. Ленина развлечься, предлагая «лодочку, водочку, девочек». Но когда приглашенный слышит о «девочках», он неожиданно вспыхивает: «Вот именно, А.М, девочек! А не эту проститутку-Троцкого». Сама фраза восходит к известной ленте «Ленин в Октябре», где Л.Б. Каменев и Г.Е. Зиновьев определяются В.И. Лениным как «политические проститутки». Шутливая контаминация юбиленинский, принадлежащая ныне покойному В. А. Бахчаняну, была довольно широко распространена среди н.г.с.

38. Речь идет о популярной в н.г.с. в 60-е- нач.70 гг. книге психотерапевта В. Леви «Искусство владеть собой».

39. Отражение важной для неустроенных субъектов из н.г.с дискуссии о том, где «при этом режиме» может работать интеллигентный человек. Конечно, мысль, которая посетила нашего героя в предсонии, была крамольною: служба в уголовном розыске («в ментовке») с точки зрения идеологических норм н.г.с. представлялась невозможной. ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ


НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: