У нас в школе был музей. В отличие от того, официального, на Лубянке, – настоящий музей Маяковского: во всяком случае, нам, ученикам, так говорили. И мне кажется, что это было правдой: музей поэта и должен быть шумным, многолюдным, молодым, безо всякой чопорности и войлочных тапочек.
Хотя нас заставляли носить «сменку»…

Школа наша находилась в Пролетарском районе. А где можно найти лучший адрес для музея автора «Летающего пролетария»?

При входе в школу висел портрет Маяковского с размашистыми строчками внизу:

Ненавижу всяческую мертвечину!
Обожаю всяческую жизнь!

В целом согласный с этой максимой, в начальной школе я Маяковского несколько опасался: слишком назойливым казалось мне его присутствие. Карабчиевский в книге «Воскресение Маяковского» сетовал на то, что Маяковский неотступно преследовал советского человека, цитаты были повсюду: на работе, в транспорте, в больнице, в милиции. Сколь же трагичнее было наше существование в ворохе, в напластовании цитат, сложившихся наконец в пятитомник, по количеству этажей школьного здания.

В школьной столовой висел плакат:

Все, кто здоров, весел и ловок,
не посещают других столовок.

Когда мы учились в старших классах, то переделали текст в лапидарную эпитафию:

Он был здоров, весел и ловок.
Не посещал других столовок.

Думаю, Маяковский бы оценил.

Детские стихи Маяковского я не любил. Не помню, уже тогда мне они казались какими-то неестественными, механическими, или это я сейчас своё понимание распространяю на детство.
Средневековье трактовало детей как ущербных, недоразвитых взрослых, и в этом плане Маяковский был сух и схоластичен, как настоящий монастырский книжник. Маяковский всегда держал с детьми дистанцию, держал и не мог выдержать, постоянно срываясь то в заигрывание, то в назидание.
Конечно, для детского писателя не обязательно иметь детей, но по стихам Маяковского его бездетность считывалась на раз и несомненно, а это уже портило восприятие.
Американская дочь (если и была) не в счёт, он с нею так и не увиделся.
По-настоящему я познакомился с Маяковским по его взрослым стихам.

Придумал музей директор нашей школы Семён Рувимович Богуславский, сам поэт и страстный почитатель Маяковского.
Теперь, посетив многие музеи как в России, так и за рубежом, я понимаю, насколько профессионально было организовано музейное пространство, в котором ещё ведь и учиться детям надо!

Единственной в экспозиции подлинной вещью Маяковского был чемодан – громоздкая, видавшая виды вещь, установленная в основном помещении музея как некий походный алтарь маяковедения. Я так и не выяснил, откуда чемодан взялся в нашей школе; очень может быть, что его подарила Лиля Брик, наш музей неоднократно посещавшая и весьма его жаловавшая.
Брик я не застал, а её пасынка, Василия Васильевича Катаняна, видел: он приезжал несколько раз на празднование юбилея музея, которое проводилось ежегодно 14 апреля, в день самоубийства Маяковского. Катанян, насколько я помню, приезжал без чемодана.
Я пытался придумать сюжет детективного романа, действие которого крутится вокруг похищения чемодана Маяковского, и часто не слушал учителей, занятый разоблачением коварных преступников.
Что же было внутри этого чемодана?
Воображение разыгрывалось: рукописи неизвестных шедевров? сокровища? шпионская аппаратура, чтобы записывать разговоры поэта?
И самый страшный, самый волнующий вариант – пустота!

Настоящее знакомство с поэзией может произойти где угодно и когда угодно, даже на уроке литературы. Маяковский настолько ненавидел всяческую мертвечину, что, как только мог, выламывался из школьной программы, а выламываться он здо?рово умел – будь его воля, повесил бы под потолком класса рояль или стрелял бы в школьников из револьвера, заряженного холостыми патронами. Предполагаю, что для некоторых учителей и боевого бы не пожалел.
Не будь его репутация революционного поэта настолько несомненной, убрали бы строчки-лесенки из учебников, чтоб не смущать неокрепшие умы.

В школе ежегодно проводился конкурс чтецов. Начиная с четвёртого класса участвовали абсолютно все ученики, вне зависимости от желания и способностей. Требовалось прочитать одно стихотворение Маяковского и одно стихотворение о войне.

Некоторые находили, казалось бы, беспроигрышный вариант типа

Радуйся, Саша!
Теперь водка наша, –

но никакие ссылки на революционность и оригинальность стихов о царствовании Николая Последнего не проходили, бдительные учителя заворачивали с таким текстом, и приходилось искать что-то подлинне?е. «Сказка о Красной Шапочке» («В красную шапочку кадет был одет») со скрипом, но принималась в зачёт. Один мой товарищ читал эти стихи из года в год, но посередине безнадёжно сбивался и так ни разу нам и не поведал, чем там у кадетов всё закончилось.
Другой выучил целиком поэму «Человек» и занял чтением целый урок, к удовольствию некоторых внимательных слушателей и большинства скучавших лентяев.

В десятом классе я с должным пафосом читал вступление к поэме «Во весь голос». Ни с чем не сравнимым наслаждением было громко и отчётливо произносить ритмические, чеканные строки, а выкрикнуть на весь класс во время урока слово «блядь», причём на абсолютно законных основаниях, казалось почему-то вызовом и бунтом.

У тех, кто действительно умел читать, пользовались неизменной популярностью отрывки из поэмы «Про это»:

Вижу,
вижу ясно, до деталей.
Воздух в воздух,
будто камень в камень,
недоступная для тленов и крошений,
рассиявшись,
высится веками
мастерская человечьих воскрешений.

Воскреси – своё дожить хочу!

Действительно замечательные стихи.
Странно, что никто, насколько я помню, не читал «Облако в штанах». Наверное, я всё позабыл, ведь не может же быть…
Я сам впервые прочёл «Облако в штанах» в конце десятого класса, когда уже ни на каких конкурсах его мне было не огласить – начинались иные заботы…

Если первый тур конкурса чтецов проходил в классах, то последующие чтения были в актовом зале, в присутствии жюри, председателем которого был Вениамин Смехов, один из лучших чтецов поэзии вообще и стихов Маяковского в частности.
Ни разу я не видел повода оспаривать результаты его судейства.

Я слушал многих профессиональных чтецов поэзии, но готов поспорить, что на наших школьных конкурсах иногда встречались мастера не слабее. Предполагаю, что есть какая-то недолговечная прелесть в чтении стихов, обусловленная отсутствием актёрского профессионализма и наличием беззастенчивой искренности. Я до сих пор, открывая сборник Маяковского и натыкаясь на читанные тогда со сцены стихотворения, слышу молодые голоса, звучащие с той силой, которую я уже с трудом могу переносить.

Отдельная экспозиция в музее посвящалась поэтам и писателям, погибшим на Великой Отечественной войне. Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Николай Майоров и ещё имена, имена…
Если бы это поколение смогло полностью реализоваться, советская поэзия была бы другой, да и жизнь в стране была бы другой. Какая-то была у них умная, деловитая святость, негромкая готовность к любым подвигам. Их хватило, чтобы победить в войне, но уже не хватило, чтобы устроить мирную жизнь. Поколение «повыбило железом».
Самым популярным из них был Павел Коган, и мы пели его «Бригантину», а самым талантливым – Михаил Кульчицкий.

Война – совсем не фейерверк,
а просто – трудная работа,
когда –
черна от пота –
вверх
скользит (спешит)* по пахоте пехота.

Ритм этих стихов – непосредственно от Маяковского, которого Кульчицкий любил безмерно и которому наследовал по прямой линии. Кульчицкий был убит, и наследство пошло по рукам, чтобы достаться в конце концов Роберту Рождественскому, который лучше бы запросто промотал, но нет – приспособил к своей нехитрой словесной деятельности.

В конце 80-х Станислав Куняев разразился пакостной статейкой про ифлийцев и вообще про всё поколение военных поэтов. Дескать, Родину они, подлецы, не любили, а умирали на фронте за химеру мировой революции.
Кто-то в редакции передачи «До шестнадцати и старше» прочитал статью и решил на неё ответить, но не сам, а устроив обсуждение с заинтересованными школьниками. Съёмочная группа приехала к нам в музей.
Это было событие. Бог с ними со съемками, на плёнке остались только мелочи, а сколько было споров, чуть ли не до драки, сколько было написано собственных стихов, чтобы доказать или опровергнуть то или иное мнение. Даже по тем, литературоцентричным, временам мы были весьма странными юношами и девушками.
Я помню, что тогда говорил о свободе поэзии как в её правоте, так и в ошибках, о слепоте идеологов, и до сих пор удивляюсь, как за без малого сорок лет так и не удосужился поменять свои мнения, только нахожу для них всё более точные и менее цензурные выражения.

К юбилею музея мы ставили «Клопа». Мы остановились на четырёх первых, нэпманских, действиях. Было бы странно разыгрывать будущее, которое уже стало прошлым: Присыпкина разморозили и оживили в 1979 году, в аккурат когда мы пошли в первый класс.

Это было – Действо! Да, это не было обычной школьной самодеятельностью «тяп-ляп и готово, ступай на сцену». Мы репетировали в течение полугода, администрация школы оплатила прокат настоящих театральных костюмов. И это было настоящее счастье – счастье игры, перевоплощения, счастье существования в действительно великолепном тексте. Не зря Маяковского-комедиографа сравнивали с Аристофаном.
«Кто сказал «мать»? Прошу не выражаться при новобрачных», – кричал я, и меня оттаскивали от перепуганного Олега Баяна. Всё-то у меня на какую-то брань сходит.
Публика аплодировала, и, кажется, мы этого заслуживали.

Всем классом нас водили на генеральную репетицию спектакля «Послушайте!». Не знаю, зачем было репетировать спектакль, с момента первой постановки которого прошло больше десяти лет, но чего только не творилось и не творится на Таганке без Любимова.
Запомнился диалог из спектакля:

– Почему вы сказали детям, что это чучело Маяковского?
– Ну не могла же я им сказать, что это бюст!

Да, в то время, когда в рамках школьной программы показывали чучело Маяковского, нам пытались показать что-то другое: то бюст, то портрет, а то и живое лицо.

Музей занимался издательской деятельностью. В количестве не более пяти экземпляров печатался альманах «Маяковцы». Несколько лет назад кто-то не поленился и выложил отсканированные страницы в Сеть. Я был настолько неосторожен, что прочитал свои тогдашние стихи. Время не пощадило их…

«Как любил я стихи Гумилёва! / Перечитывать их не могу», – писал Набоков. Так и я боюсь перечитывать молодого Маяковского, первый том собрания сочинений. Слишком уж по сердцу были эти наивные и сильные стихи мне шестнадцатилетнему.
«Облако в штанах» я знал когда-то наизусть, теперь, по словам Маяковского, облако стало «перистым». Что у него вымарала цензура, с тем у меня справилась забывчивость.

Наоборот, поздний Маяковский, который воспринимался в школьные годы как поэт, наступивший на горло собственной песне, поэт, продавшийся власти, неумолкающий рекламщик и бессовестный ритор, читается теперь всё с большим удовольствием.
Собственно мастерства у послереволюционного Маяковского прибавилось, версификаторская мускулатура наросла. Вступление к поэме «Во весь голос», а тем более варианты «Неоконченного», где ему уже и лесенка была не нужна, где поэзия отрезвела и заговорила торжественным, эпическим, медным языком, – это, наверное, лучшее, что есть у Маяковского, и обещание каких-то ещё невиданных высот, испугавшись которых он и схватился за револьвер.

Можно сказать, что над нами ставили эксперимент: какими вырастут дети, воспитанные в фондах музея? Мы были своего рода поэтическими опытами, удавшимися и неудавшимися стихами, черновиками, которые правил Маяковский и руководство музея.

Что сказать о результатах? Для большинства учеников последствий или вовсе не было или они оказались пренебрежимо малы. Внутренний иммунитет не позволил заразить поэзией здоровые натуры. Но были и те, для кого атмосфера поэзии не прошла даром. Хорошо это или плохо – не мне, как пострадавшему в результате эксперимента, решать.

Музей в школе до сих пор существует, но остался ли он живым делом или стал музеем в полном смысле слова, я не знаю. Но чемодан Маяковского, уверен, остаётся на своём месте. И пока остаётся, есть шанс, что придёт новый директор, не чиновник по линии образования, а Учитель, уничтожится в школе всяческая мертвечина и начнётся всяческая жизнь.
Теперь-то я точно знаю: ничего нет в этом старом чемодане, он пуст, для того чтобы было место снова и снова наполнять его новой поэзией.

Даже если эксперимент и закончен, он стоил того, чтобы его провести.

_______________
* Два варианта: первый точнее, второй лучше звучит.

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>