3ряй на реку текущу, верх вод созерцает,
а таин, во в глубине сущих, не видает:
Подобно писание писменно читаяй
внешняя токмо его есть муж разсуждаяй.
Внутренних паки не видит, еже суть глубока,
преходяща зрение неискусна ока.
На сей глубине агнец смеренный плавает,
а слон великий удоб потоплен бывает.

Кажется, что русская поэзия началась не по-русски, а на каком-то другом славянском или даже околославянском языке, который ценой неимоверных усилий всё-таки смогла преобразовать в родную речь.

Симеон Полоцкий – позднелатинский поэт, которому приходилось писать на языках, в принципе непригодных для стихосложения, но, как говорится, «толцыте, и отверзется»: всего-то полтора века трудов, и Пушкин смог начать «Мой дядя самых честных правил…» Впрочем, язык претерпел заметные изменения уже у самого Симеона Полоцкого.

Хороши письма Ивана Грозного Курбскому, но читать их можно только в переводе. А вот то, что писали Симеон Полоцкий и его современник протопоп Аввакум, уже можно разбирать, только время от времени справляясь со словарём. Это уже наша, русская литература.

Симеон Полоцкий учился в Киево-Могилянской коллегии, которую называли восточно-европейскими Афинами. Преподавание в Афинах велось на латыни: возможно, это и был тот язык, на котором Симеон думал.
Следующим этапом образования для Симеона Полоцкого стала Виленская иезуитская академия, где по ещё средневековому обычаю изучались семь свободных искусств.

Симеон Полоцкий широко смотрел на вопросы веры: будучи православным, он учился в Киеве, перешёл в католичество ради Виленской академии, вернулся в схизму ради дальнейшей карьеры, стал монахом, чтобы ничего не отвлекало от любимых книг. Реформируют церковь фанатики, измученные грехом изуверы, борются с ними такие же, а вот облекают реформы в нормативный вид те, кто не горяч и не холоден, те, кто всегда на стороне победителя, профессиональные мастера риторики и стихосложения.
Симеон Полоцкий участвовал в деятельности церковного Собора, на котором был низложен патриарх Никон.

Вместе с Симеоном Полоцким в Россию вернулась забытая за годы ордынского владычества, за годы смут античность. Вот уж когда оправдались слова Платона, учившего, что знание – это воспоминание.

Русское возрождение насторожило мракобесов, но, проводимое сверху, само было опасно для ревнителей древлего благочестия. Есть время разбрасывать камни, и есть – собирать камни. И горе тому, кто эти времена перепутает.

Веселися, о царю пресветлый з востока,
Россом светячий светом от бозкаго ока.
<...>
Светися днесь, светися, церкви восточная,
Кгды ж дана ей отрада с небес медоточная.

Когда в 1656 году русские войска вступали в Полоцк, Симеон был среди тех, кто у ворот города встречали Алексея Михайловича. Весьма вероятно, что это был первый случай, когда царь услышал вирши. Царь запомнил сметливого монаха и понял, что назначение поэзии – прославлять государей.

В результате войны Симеон Полоцкий, привыкший жить в культурном центре восточного славянства, оказался на периферии новой мировой державы. Надо было срочно перебираться в Москву.

Симеон Полоцкий приехал в страну, которую так и не смог понять, но которая хотела научиться у него пониманию. Россия начала непременное движение на Запад, под её власть попадали новые земли, новые люди, и привычная московская картина мира рушилась на глазах. Для того, чтобы российская власть не показалась новым подданным варварской и языческой, требовалась новая концепция всего: веры, искусства, политики, науки. У Симеона Полоцкого, поневоле отвечавшего за все направления, немного было сотрудников в невероятном деле.

Русское возрождение было противоречиво. Двор царя Алексея Михайловича жаждал просвещения, при этом учёность и относительное свободомыслие воспринимались как привилегия самого высшего круга.
Даже театральные зрелища, которым положено быть публичными – театр родился на площади – в российском случае стали государственными и почти тайными. О премьерах говорили шёпотом.
Умственная, вычурная поэзия Полоцкого как нельзя лучше подходила для такого положения вещей. Написанные для царского обихода вирши не становятся народными песнями.
Но просвещение нельзя замкнуть каменными стенами Кремля: правдами, неправдами оно выберется на русский простор, и там уже не остановишь – пойдёт по рукам, как мелкая ходовая монета.

Сугубый книжник, Симеон Полоцкий, казалось, и не заметил переезда в чужую страну, но если приглядеться внимательней, то как не разглядеть далёкий умысел хитрого политика и умелого царедворца. Вообще если нужен в русской истории образец интеллектуала на западный манер, то есть наёмного человека умственного труда, так лучше Симеона Полоцкого не сыскать. «Учёный человек для всяких поручений» – так его характеризовали, по всей видимости, подразумевая в таком определении что-то обидное.

Ощущал ли Симеон Полоцкий себя поэтом? По всей видимости, сложение виршей было для него одним из упражнений в словесности, дополнительным опытом риторики, доходчивым вариантом проповеди. Стихи всегда появляются в языке раньше поэзии. Но простой подсчёт ударных звуков и предпочтение совпадающих окончаний строк производят великий переворот в духовной жизни народа, носителя языка.

Вернии раби, боляре, дворяне
И вси царств наших славнии земляне!
Видите крепость десницы моея:
Вся побежденни суть страны от нея;
Никто противувозможи ми стати,
Весь мир аз имам одержати,
Всяких стран бози с нами не дерзают,
Нас Бога богов отднесь вси да знают!

Собственно русская драматургия началась с «Трагедии о Навходоносоре» и «Комидии о блудном сыне» Симеона Полоцкого. Постановка «Артаксеркосова действа», сочинённого пастором Грегори, стала первым спектаклем в России, но сама пьеса была изначально написана по-немецки. А тут своё, натуральное, неуклюжее, но сильное! И тоже в стихах! Ведь можем же…

Октовиан царь римский, кроток зело бяше
и с простолюдинами беседы творяше.
О том и советницы яша увещати,
дабы ся не изволил только смиряти.

Симеон Полоцкий стал учителем царских детей. Это была неимоверная удача для семейства Алексея Михайловича: человек действительно европейской учёности воспитывал новое поколение российских властителей, которым предстояло общаться на равных со всеми государями Эйкумены.

«Ветроград многоцветный», первый русский сборник стихов, был составлен как пособие для царских отпрысков, но претендовал на то, чтобы стать учебником для всей страны.

«Ветроград многоцветный» – один из самых больших по объёму сборников русских стихов. Симеону Полоцкому хотелось рассказать буквально обо всём. Вот уж действительно получилась энциклопедия всяческой жизни. Сборник называли «поэтической кунсткамерой».
В «Ветрограде» было множество отсылок к античным и западноевропейским мыслителям, так что, внимательно изучив сборник, можно было вполне основательно ознакомиться со всей культурой человечества от Гомера до Иоанна Златоуста. Для того, кто не планирует сам становиться учителем словесности – достаточно.
В книге были даны многоразличные типы людей. Можно сказать, всё разнообразие народонаселения описано, надёргано с мира по нитке, чтобы цари знали, кем и как придётся управлять.

«Ветроград многоцветный» – это сочинение моралиста, для которого весь мир объясним, все явления разделены на правильные и неправильные, на добро и зло. Следовательно, правильная политика – дело умопостигаемое, доступное благонамеренному, хорошо обученному царю, достаточно лишь приложить необходимые силу и волю. А государство под такой властью само становится ветроградом.

Ветроград – это сад, сад в средневековье воспринимался как ограждённое окультуренное пространство, в противовес лесу – пространству первозданной дикости. Та культура, которую принёс в Россию Симеон Полоцкий, была культура садовая. Величие замысла, – а Симеон Полоцкий стремился отобразить в книге весь макрокосм, – было реализовано в микрокосме царских палат.

Не род, а ум поставлю в воеводы;
Пускай их спесь о местничестве тужит;
Пора презреть мне ропот знатной черни
И гибельный обычай уничтожить… –

рассуждал о будущем устройстве государства Борис Годунов в одноимённой пушкинской трагедии. Царю Борису оказалась не по плечу великая реформа.

Царь Фёдор, воспитанник Симеона, отличался умением слагать стихи, плохим здоровьем и крутым нравом. Уничтожение «местничества», которое на протяжении нескольких веков являлось основой московского политического устройства, было проведено царём Фёдором быстро и решительно. Разрядные книги полетели в костёр.
То, что мешало идеологическому единству страны, тоже отправилось в огонь.

Россия царя Фёдора – это несвершившийся вариант нашей истории. Было два возможных пути России в Европу: тот, по которому пошёл царь Петр, и тот, который наметил царь Фёдор, пути голландский (немецкий) или польский, к протестантам или к католикам.
Но самое правильное – рассматривать это как выбор между силлабической и силлабо-тонической системами стихосложения, между тем, что логически вытекало из актуального опыта похожих языков, и своевольным, на свой страх и риск, вывертом просодии, да и всего остального в языке и государстве.
Пушкин появился в России благодаря Петру, так что выбор был сделан правильно.

Получилось два типа российского Просвещения: Симеон Полоцкий спокойно составлял свою «кунсткамеру» в изящных силлабических виршах, а царь Пётр метался по всему миру, собирая реальных уродцев. Стихи Симеона долгое время не разрешали читать, в петровскую кунсткамеру первое время сгоняли зрителей чуть ли не насильно.

Блажен муж, иже во злых совет не вхождаше,
ниже на пути грешных человек стояше.
Ниже на седалищех восхоте седети,
тех иже не желают блага разумети.

Симеон Полоцкий переложил силлабическими стихами Псалтырь. Чисто литературный опыт был воспринят церковниками как кощунство: как можно переставлять или, хуже того, изменять слова священного текста! Ещё в свежей памяти были труды справщиков, приведшие церковь к расколу.
Мракобесам ещё предстояло прочитать много переложений священных текстов, куда менее бережных.
Монах Симеон Полоцкий уже был представителем светского искусства.

Симеон Полоцкий организовал в Москве типографию, и его влияния на царскую семью хватило для того, чтобы избавить книгопечатание от церковного надзора.

Симеон Полоцкий был непревзойдённым мастером фигурных стихов. Стихи, выполненные в виде звезды или сердца, посвящались членам царской семьи. Изящество было внове московской культуре и, явленное в ещё неуклюжем языке, оно несколько смешно на сегодняшний вкус.

Первым высшим учебным заведением в России была Славяно-греко-латинская академия, Симеон Полоцкий не стал её создателем, но именно его труд «Привелегия на академию» определил её назначение и устроение.

Примерно в те же времена над созданием русской литературы трудился протопоп Аввакум. Но там, где Полоцкий пользовался плодами иноземной учености, там Аввакум шёл прямиком от русской беды. Симеон Полоцкий пытался создать правильный язык, Аввакум вовсю использовал разговорную речь. Мир Симеона Полоцкого упорядоченный, мир Аввакума в прямом смысле слова расхристанный. Симеон Полоцкий – умный книжник, протопоп Аввакум – обезумевший гений.
Русская культура наследовала протопопу Аввакуму и царю Петру, ярый антагонизм связывал эти две фигуры крепче не придумаешь; даже то, что они несколько разошлись во времени, не помешало. Противоречия не замалчивались, но, наоборот, подчёркивались, считались национальной чертой.
Собственные напор и натиск оказались нам понятнее и нужнее заимствованной образованности и усердия.

После смерти Симеона Полоцкого враги Просвещения под страхом церковной казни запрещали чтение его сочинений. Рукописи Симеона были изъяты из обращения и хранились в патриаршей ризнице. Прямой последователь Симеона Полоцкого в поэзии Сильвестр Медведев был казнён, и его стихи разделили с ним опалу.
Основные тексты Симеона Полоцкого вернулись в литературный обиход уже в 19-м, 20-м веках, так что его стихи мало повлияли на русскую поэзию. Кажется, Кантемир организовывал свою силлабику, ориентируясь на другие образцы.

Попавший в Россию по стечению обстоятельств, Симеон Полоцкий остался чужаком в русской литературе.
Не всякое зерно, упавши в землю, прорастает.

Не всякое зерно прорастает сразу.

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>