Второе — дополненное — издание книги Олега Давыдова «Демон сочинительства» (на этот раз в трех томах) появится в книжных интернет-магазинах уже на днях. А пока — авторское предисловие к первому изданию.

ОТПОВЕДЬ РЕДАКТОРУ. Вместо предисловия

Я рад тому, что наша совместная работа сдвинулась с места, но, прежде чем ее продолжать, надо бы объясниться по поводу Вашей редактуры, а также — сопровождающего ее письма.

В этом письме Вы высказываете множество опасений по поводу «спорности некоторых положений» моих текстов и «недопустимой резкости» иных их пассажей. Ваши опасения сводятся в основном к тому, что нас могут не так понять. Во-первых, что значит нас? У меня никогда не было намерения брать Вас в соавторы. Я понимаю, что на Вас как редакторе может лежать некоторая доля моральной ответственности за какие-то мои «безобразные выходки», но — неужели Вы всерьез полагаете, что кто-то возложит на Вас вину за то, что я написал в книге, которая уже принята к печати? Не бойтесь, такое никому даже в голову не придет. Все шишки падут на меня. А Вы, быть может, сумеете даже получить от этого известное удовлетворение: вот, мол, предупреждали его, что «дважды два четыре», а он все равно настоял на своем.

Впрочем, если Вы все еще опасаетесь, что нас с Вами (в первую очередь — Вас, ведь не обо мне же Вы так беспокоитесь) могут неправильно понять, я готов публично объявить, что Вы тут совсем ни при чем, что Вы, напротив, все сделали, чтобы книга не вышла в свет.

Хотя, знаете, я не очень-то верю в то, что Вас так уж волнуют мои дерзости и мои мнимые передержки. Мне кажется, что за Вашими опасениями стоит нечто другое, некий профессиональный сдвиг, что ли, приобретаемый некоторыми редакторами от постоянной работы с чужими текстами. Мне это очень хорошо знакомо, поскольку в бытность мою заместителем главного редактора «Независимой газеты» я повидал немало людей, занимающихся редактированием. С прискорбием должен заметить Вам: слишком часто редактор — это просто неудавшийся автор. Он знает проблемы создания текста, знает, как надо писать (думает, что знает), он только вот — не может писать. Иногда — как раз потому, что слишком хорошо представляет себе кухню. Способом творчества для такого человека является правка. Он беззастенчиво лезет в чужой продукт и таким образом становится как бы соавтором. При этом он не отдает себе отчета в том, что такая его редактура — просто легкая форма графомании.
Самое неприятное то, что индивид, страдающий подобного рода недугом, слишком часто начинает чувствовать себя (просто в силу своего положения) начальником над автором, который от него и действительно очень зависит. Именно тут идут в ход опасливые формулы типа: «Нас с вами не так поймут». А хуже того — начинается смелая правка без согласования с автором. Редактор ведь знает, как лучше. Ведь это его поставили на столь важное, ответственное место, а не какого-то там писаку, который что-то, гляди-ка, там навалял, ты же — сиди его правь. Тут, бывает, доходит до форменной ненависти. И это понятно: слишком много, увы, среди людей пишущих попадается безнадежно погубленных страстью к бумагомаранию.

Впрочем, конечно, не все редакторы любят демонстрировать, кто в доме хозяин. Есть среди них замечательные, точные, тонкие люди, чье вмешательство в текст способно только повысить его качество. Но у Вас я замечаю один пунктик, который заставляет меня усомниться в том, что Вы к таковым относитесь. Поясняю: Вы вот тут в своем письме обмолвились, что отношения между редактором и автором напоминают Вам отношения «ножа и горла». Интересная мысль. Буду иметь ее в виду при общении с Вами. Но и Вы имейте в виду: я такое сублимированное живодерство расцениваю как злоупотребление служебным положением в целях получения некоего извращенного удовольствия. Знаете, бывают такие формы перверсии, когда люди упиваются властью над каким-нибудь беззащитным существом, наслаждаются его трепетом. Подобного рода девиантные натуры часто идут в мясники, в медики, в следователи, в преподаватели, в литературные критики… Бывает, что они идут и в редакторы, поскольку, работая с чужим текстом, очень легко как бы невзначай дать волю некоторым своим не совсем здоровым наклонностям. В результате вмешательства редактора, пристающего с ножом к горлу, от текста обычно остается всего лишь гладко обструганный обрубок без задоринки.

Давайте сразу договоримся: Вы не навязываетесь мне в соавторы. Ваше дело — только понять, что сказано в тексте, проверить упомянутые в нем факты и отследить стилистические неловкости, указав на них пальцем. Ни в коем случае ничего не надо править без ведома того, кто это вот написал. Потому что Вы, может быть, просто даже не поняли, что имелось в виду, не имеете представления о том, почему пишущий выбрал такие-то слова и поставил их в таком-то порядке. Надо знать свое место, ведь Вы же служебная фигура в процессе, а вовсе не главная.

Умоляю, не думайте, что я какой-нибудь крутовыйный. Нет, я довольно покладистый. В том, что я написал выше, не было намерения Вас оскорбить. Просто я должен был пресечь Ваше поползновение к моей сонной артерии. А теперь предлагаю построить наши отношения на принципах равноправного делового сотрудничества. Давайте забудем о нездоровых отношениях «ножа и горла». Давайте будем вести себя профессионально. Если Вы с этим согласны, можно перейти к мирному обсуждению возникающих в связи с моей книжкой проблем.

И я со своей стороны обещаю: все Ваши разумные замечания и предложения учесть. Более того, в некоторых случаях я готов учесть даже Ваши не очень разумные замечания. Вот, например, Вы тут мне сообщаете, что Евгений из «Медного всадника» вовсе не поэт, а у меня в статье о Пушкине сказано, что истукан «доводит до смерти бедного сочинителя Евгения». Мол, неувязочка! Да, это хорошо, что Вы читали «Медного всадника», — но плохо то, что Вы не знаете, что в черновиках Пушкин рассматривал для характеристики Евгения варианты: «В то время мой сосед-поэт…», «В то время молодой поэт…» То есть Пушкин изначально мыслит его как поэта, хотя и не оставляет определение «поэт» в окончательном тексте. Оставляет только: «размечтался как поэт». Но и того, что в воображении Пушкина Евгений возник именно как поэт, вполне достаточно для моего анализа, ведь я не занимаюсь банальным литературоведением, меня интересует психология создания текста. А это — вещи очень разные.

Что же касается пушкинской текстологии, то — это вещь настолько безумная, что просто руки подчас опускаются. Вот Вы, например, говорите, что я ошибся в цитате «…Параше / Препоручу хозяйство наше». Вы утверждаете, что должно быть «семейство», а не «хозяйство». И Вы правы: в старом добром академическом десятитомнике написано именно так, как Вы говорите. Но я-то цитирую по изданию серии «Литературные памятники» 1978 года, а там — точно как у меня: «хозяйство». Вообще-то, в связи с тем, что в моей книге во многих местах говорится о софийности и «философии хозяйства», я бы предпочел оставить как есть. Просто — чтобы лишний раз намекнуть на софийную природу Параши. Но если Вам ближе «семейство», пусть будет. Для моих целей оно тоже годится.
Кстати, это касается не только Пушкина. Между публикациями многих произведений литературы XX века существует огромное количество разночтений, что обусловлено как многолетней советской цензурой, так и тем, что академических изданий этих текстов до сих пор не существует. К тому же ныне здравствующие авторы вольны вносить в новые издания любые изменения.

Короче, мне более или менее все равно, по какому именно изданию цитировать. Ну не бодаться же мне с Вами по пустякам, а Вам, глядишь, будет приятно пригнуть меня. Не скрою: в последнее время я исхожу из того, что не всем можно все объяснить. Действительно, если даже профессионально занимающийся литературой человек толком не знает Пушкина и не понимает того, что написано черным по белому в тексте, который он хочет облагородить, то что же говорить о так называемом рядовом читателе? Дописывать для него текст? Все подробно разжевывать? Объяснять, что я не верблюд? Да нет, лучше выкинуть кусок, и дело с концом.

Иными словами: я Вам весьма благодарен за присланные замечания. Они хоть по большей части и бьют мимо цели, но зато задают мне некую планку, выше которой лучше не подниматься, чтобы не остаться непонятым. Ваш уровень понимания я беру за мерило. Это должно Вас порадовать. Но, конечно, при всем желании радовать Вас я не буду выкидывать (и даже править) принципиальные куски, из-за исчезновения или изменения которых текст начнет рушиться. По-моему, это приемлемый компромисс.

Теперь что касается общей структуры книги. Предложение разбить тексты по темам: раздел о Солженицыне, раздел о мифологии Змея в русской литературе и т. д. — не так уж и глупо. Однако я думаю, что более естественной была бы иная структура: две больших части, первая из которых посвящается литературе прошлого, а вторая — литературному процессу современной эпохи, начавшейся после того, как была объявлена гласность. И плюс еще третья часть, в которую входит всего один текст «Монументальная двусмыслица». Он стоит особняком. Во всех других текстах книги речь идет о литературе и о влиянии на нее живой жизни, а здесь — о памятниках. И вот что забавно: в данном случае так получилось, что литературный текст повлиял на текущую жизнь. Представьте, после его выхода в «Независимой газете» в редакцию пришло письмо из Московской мэрии, в котором было обещано демонтировать монумент всесильного Церетели. И действительно через несколько месяцев этот шедевр был убран с Поклонной горы.

Впрочем, я что-то отвлекся. Возвращаясь к структуре книги, предлагаю в каждой из двух больших частей расположить тексты в хронологическом порядке. Конечно, при таком раскладе статьи о том же Солженицыне не смогут стоять рядом, что выглядит вроде бы нелогично. Однако это оправдано другой логикой: логикой времени возникновения текстов. Это лишь на первый взгляд кажется, что возникали они совершенно случайно: какая-нибудь круглая дата, заказ редакции, мой ничем не оправданный интерес к какому-то произведению, некие политические события, которые мне хотелось поставить в общекультурный контекст и т. д. Но теперь, когда я, готовя статьи к публикации в книге, собрал их вместе, стало видно, что возникали они далеко не так уж случайно. Поводы были случайны, а вот то, что было написано по этим поводам, сложилось в систему.

Скорее всего, так случилось потому, что помимо тех конкретных литературных произведений, о которых мне приходилось писать, меня волновали вещи, лежащие за пределами собственно литературы, в первую очередь — некий Демон сочинительства, то, что является импульсом к созданию литературы, что движет пером писателя и, таким образом, входит в текст помимо его воли. Почему, например, Ильф и Петров привязали свой роман «Двенадцать стульев» именно к пасхе? Я этого не могу объяснить, вряд ли они и сами имели представление о том, как влиял мистический календарь на их текст. Но последствия этого влияния в романе весьма существенны. Статьи, которые я подобрал для этой книги, посвящены как раз выявлению подобного рода таинственных воздействий на пишущего. А ведь это, согласитесь, немного иная история, чем просто разговоры о художественном произведении и его авторе. Тут, скорее, проглядывают перипетии погони за этим Демоном, более или менее удачные опыты его поимки. Ясно, что мой метод охоты со временем эволюционировал. Любой непредвзятый читатель увидит, что мои первые робкие попытки поимки Демона сочинительства отличаются от более поздних. Это потому, что каждый следующий текст основывается на более изощренных приемах охоты, чем предыдущий. Вот эту эволюцию мне хотелось бы сохранить, располагая тексты в хронологическом порядке.

И с этим связана проблема повторов. Разумеется, я убираю их там, где это можно сделать безболезненно. Но есть повторы, которые в свете того, что я сказал выше, совершенно оправданны. Например, в статьях «Квадратура «Круга»» и «Демон Солженицына» есть почти дословные совпадения. Но ведь в этих двух статьях, несмотря на некоторое сходство, говорится, в сущности, о разных предметах. Одна из них — развернутая рецензия на роман «В круге первом», а вторая — психологизированная биография его автора. В результате в этих статьях из одинаковых посылок делаются выводы, уходящие в совершенно разные сферы. Тут уж, чтобы убрать повторы, пришлось бы переписывать тексты, к чему я сегодня совершенно не готов.

То же самое касается и нескольких других пассажей, повторяющихся в разных статьях. Можно было бы попытаться их убрать, сославшись на то, что это я говорил уже там-то. Но ведь в рамках другого анализа, другого материала, другого контекста — те же самые мыслительные ходы дают не совсем те же самые результаты. Часто обнаруживается что-то новое. Не скрою, когда я только начал подбирать тексты, которые Вы теперь редактируете, у меня были опасения насчет этих повторов. И тогда еще, обсуждая с Вашим главным редактором состав книги, я поделился с ним этими опасениями. В разговоре мелькнуло словосочетание «приращение смысла». Сожалею, что не я придумал его, ибо оно очень удачно. Оно прекрасно объясняет неизбежность некоторых повторов в книгах серии, где собираются под одну обложку статьи, написанные одним автором, но — в разное время и по разным поводам (кстати, должен Вас предупредить, что здесь я восстановил некоторые куски, выброшенные при публикации в газетах из-за недостатка места).

Время и поводы к написанию текстов, конечно, накладывают на них свой отпечаток. Те десять лет, в которые были написаны основные статьи этой книги, — эпоха редчайшая в истории нашей страны (хотя и — периодически возвращающаяся). В другие времена эти тексты не могли бы быть ни написаны, ни напечатаны. И теперь эта эпоха свободы уже завершилась. Жаль было бы выбрасывать ее приметы, там и сям попадающиеся в текстах. Конечно, Вы правы: о некоторых событиях, упомянутых в моих статьях, читатель уже позабыл. Такие сделанные походя упоминания надо выбросить. Но кое-что стоит оставить — просто для того, чтобы сохранить аромат ушедшего времени. По-моему, это было бы правильно в серии, которая называется «Инстанция вкуса».

И кстати, напоследок об этой ускользающей инстанции. Не я назначил себя «инстанцией вкуса», это издательство «Лимбус Пресс» делегировало мне право быть таковой в этой книге. Так чего же нам с Вами спорить по мелочам. Давайте я Вам лучше объясню, что я понимаю под «вкусом». По-моему, это вовсе не такая субъективная вещь, как иногда говорят. Для меня это просто особая точка в духовном пространстве, предполагающая особый угол зрения. Достаточно взглянуть из нее на предмет, чтобы увидеть то, что не видно из других точек. Однако ведь каждый может поставить себя в эту точку. И тогда он увидит то, что раньше ему невозможно было увидеть. А если так, то и спорить здесь не о чем.

Искренне Ваш
Олег Давыдов ДАЛЕЕ: ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ТОМУ. ОТ ИЗДАТЕЛЯ >>

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>