Nobrow?

Вчера я гулял по центру Москвы со своей четвероюродной сестрой, приехавшей в Москву погостить из Чикаго… Мы прошлись по Александровскому саду и Манежной площади, и по пути я сделал несколько открытий. Я давно не гулял там, и поэтому происходящее вокруг занимало меня едва ли не сильнее, чем американскую гостью. Сперва меня удивило странное скопление народа вокруг каменного грота (это если пройти чуть-чуть дальше от Вечного огня). Люди что-то там ковыряли внутри этого грота, сменяли друг друга, продолжали ковырять, отковыривать… Мы подошли поближе, чтобы разглядеть, чем это там занимаются москвичи и гости столицы. Оказывается, выковыривают монетки. Что все это значит? — спросил девушку, увлеченно пытавшуюся указательным пальцем извлечь из трещин вулканической породы, из которой сделан грот, два рубля. Не поворачиваясь ко мне и не отрываясь от своего дела, она с улыбкой ответила: выковыриваешь монетку, вставляешь на ее место другую – свою, загадываешь желание, и оно сбывается.

Подивившись такой новой мифологии, мы взошли на Манежку и двинулись в направлении Охотного ряда. Люди пили пиво, фотографировались, играли в сокс, просто сидели и общались на солнышке, в общем – обычный ничем не примечательный майский день на Манежной площади. Вскоре мы увидали группу из пяти или шести грузинских подростков (лет от 15 до 19). Современно одетые (и даже, очевидно, по своим понятиям модно) джигиты встали в круг и энергично хлопали в ладоши. Из их числа выделился один, встал в центр круга и начал с залихватскими выкриками бойко отплясывать какой-то грузинский народный танец. «Аса!» — кричал он на всю площадь. «Аса, бля-нах!» — вторили ему соплеменники из круга. Когда он вернулся на свое прежнее место, в центр круга выдвинулся еще один грузинский парень, и – с горящими глазами и горячими выкриками – отплясал свою версию танца. Прямо как в фильме «Мимино», который я видел на днях… И так по очереди выступили из круга все. Некоторые люди, пившие пиво совсем близко от круга, стали отсаживаться. Но в остальном, похоже, на грузинов мало кто обращал внимания. Как будто такие танцевальные эпизоды происходят тут постоянно, и уже стали привычной частью общего пейзажа.

Мы шли по Манежной дальше, и я подумал, что когда учился тут неподалеку во второй половине 90-х, гуляющие люди были гораздо серее. Сейчас больше ярких, красиво одетых молодых людей, на которых приятно посмотреть. Причем даже у самых простецких людей как будто есть некая индивидуальность или попытка проявить таковую. Я произнес это вслух, и сестра сказала, что, да, в Москве действительно много красиво выглядящих молодых людей. И что совсем иначе с этим дело обстоит в Америке. «Там все абсолютно одинаковые. Все одеваются в Gap и еще в два-три бренда, к которым абсолютно все американцы лояльны. И никаких отступлений от нормы. Очень скучно. Причем ты даже не сможешь вычислить социальный статус человека по его одежде. Богатые одеваются совершенно так же, как и не очень богатые».

Дома я открыл наугад валявшуюся у меня в гостиной книжку «Nobrow» Джона Сибрука и увидел следующее:

Торстайн Веблен посмеивался над богатыми за их страсть к вещам ручной работы, утверждая, что они на самом деле хуже вещей машинного изготовления, но богатые смогли превратить их несовершенства в достоинства, такие, например, как уникальность. Но к концу девяностых этот трюк перестал работать. В то время как средний класс все более и более успешно копировал стиль богатых, в том числе все его несовершенства, последним пришлось пойти буквально на экстремальные несовершенства, чтобы выделиться, сделав высокой модой абсолютно несовершенную и уродливую одежду и мебель, — такой дурной стиль (с точки зрения старого деления на «высокое» и «низкое»), что ни один уважающий себя представитель среднего класса не захотел бы его копировать. Пример тому — разорванные джинсы с бусинками от Гуччи за 3800 долларов, бывшие пиком высокой моды прошлой осенью.

И чуть дальше:

Привязанности, бренды и отношения — части того, что на самом деле означает понятие «мне это нравится». Ваше суждение вливается в поток других суждений, образуя миниатюрную экономику взаимоотношений, одну из миллиона тех, что то образуются вокруг культурных продуктов — фильмов, кроссовок, джинсов, поп-песен, — то вновь растворяются. Ваша индивидуальность — это инвестиция в подобные экономики. Инвестиции в некоторые проекты «большой сети» не влекут за собой практически никакого риска, но и дивиденды здесь минимальны (сказать, что вы любите «Роллинг Стоунз», — все равно что купить облигации тридцатилетнего займа), а инвестиции в «малые сети» рискованнее, но сулят большую прибыль (говоря, что вам нравится Лиз Фэр, вы либо инвестируете в ее имидж сильной рок-вокалистки, и это круто, либо поддерживаете андеграундную певицу, продавшуюся шоу-бизнесу, и рекламу джинсов от Кельвина Кляйна, а это уже совсем не круто). Дивидендами становятся здесь внимание и самовыражение (ваша идентичность выигрывает от того культурного продукта, в который вы инвестируете), а риск в том, что ваша идентичность может оказаться чересчур усредненной, и вы станете похожи на всех остальных.

Стоимость таких «культурных акций» растет и падает на бирже общественного мнения, а значит, каждый должен тщательно следить за своим инвестиционным портфолио. Ни одна тенденция не сохраняется надолго, все меняется на рынке мнений. Тот, кто ищет свою индивидуальность через культуру, должен спешить ухватиться за очередную субкультуру, чтобы не стать жертвой всеобщего усреднения. Выбор между «хорошим» и «плохим» в культуре часто настолько серьезен, словно от этого зависит ваша жизнь, и до определенной степени так оно и есть. Ваш вкус временно становится частью вашей идентичности, и вы, в свою очередь, включаетесь в субкультуру других людей, также инвестировавших в акции поп-культуры.

Этот отрывок полностью тут. И:

Старая аристократия высокой культуры умирала, и рождалась новая, более демократичная и одновременно более коммерческая элита — меритократия вкуса. Старые культурные арбитры, задача которых была в том, чтобы определить, что “хорошо” в смысле “имеет ценность”, заменялись новыми, для которых “хорошо” означало “популярно”. Эта серьезная перемена в нашей цивилизации ощущалась практически в любом музее, библиотеке, университете, издательстве, журнале, газете, телеканале страны. Я стал свидетелем всего этого в “Нью-Йоркере”, где перемены могли быть не такими радикальными, как в некоторых других местах. И все же он был частью мощного тектонического сдвига в понятии культуры как статуса — от аристократической иерархии “высокого” и “низкого” к масс-культурной модели nobrow.

Более ста лет американская элита дистанцировалась от потребителей коммерческой культуры или массовой культуры. Термины “высокое” и “низкое” были тем языком, с помощью которого культура переводилась в статус, — плоскостью, на которой вкусовые различия переходили в кастовые. Слова highbrow (“высоколобый”) и lowbrow (“низколобый”) — это чисто американское изобретение, направленное на чисто американскую цель: трансформировать культуру в класс. Г. Л. Менкен описал эту систему в книге “Американский язык”, а критик Ван Вик Брукс был одним из первых, кто применил эти термины к культурным понятиям и процессам. “Человеческая природа в Америке существует в двух непримиримых плоскостях, — написал он во “Взрослении Америки”. — В плоскости абсолютной интеллектуальности и плоскости абсолютной коммерции, соответствующих терминам highbrow и lowbrow”.

тут еще немного.


комментария 2 на “Nobrow?”

  1. on 03 мая 2009 at 7:52 пп amfetamin

    А на фото твоя сестра?

  2. on 03 мая 2009 at 7:55 пп Глеб Давыдов

    Нет, просто какая-то девушка с li.ru — http://www.liveinternet.ru/users/-diksi-/post101822354/ у фонтана под Манежной. просто характерная иллюстрация.

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: