Эссе из книги «Заметки о поэтах Серебряного века».

Настоящее имя Владимира Шилейко – Вольдемар-Георг-Анна-Мария. Даже в таком нехитром деле, как собственное именование, он умудрился быть нелепо оригинальным.

Он стал худшим из мужей Ахматовой, хотя это было и непросто. Гумилёв, узнав об их браке, сказал: «Я плохой муж, не спорю. Но Шилейко вообще в мужья не годится. Катастрофа, а не муж». Катастрофа состоялась: Шилейко дико ревновал Ахматову, причём не только к разнообразным поклонникам, но и к самой поэзии. Ахматова писала о нём: «Мне муж – палач, а дом его – тюрьма…» Насколько это было заслуженно? Ахматовский миф о Шилейко оказался на редкость живучим, а ему самому не было никакого дела до современных мифов, даром что он был их главным героем.
Ахматова, умевшая превращать жизнь ближних в кромешный ад, оказалась беззащитна перед человеком, живущем в своём мире, со своим собственным адом.

– Смертный, откуда идёшь? – Я был в гостях у Шилейко.
Дивно живёт человек, смотришь – не веришь очам:
В креслах глубоких сидит, за обедом кушает гуся.
Кнопки коснётся рукой – сам зажигается свет.
– Если такие живут на Четвёртой Рождественской люди,
Путник, скажи мне, прошу, – как же живут на Осьмой? –

писал Мандельштам.

Шилейко если и вспоминали, то как-то посмеиваясь, а ведь человек он был серьёзный, но нелепого вечного студента по одёжке встречали, а потом, убедившись в его гениальности, по одёжке и провожали.
Зарубежные коллеги, читавшие труды Шилейко, считали, что имеют дело с академиком, а не с бывшим студентом, исключенным из университета за неуплату. Кстати, после ухода Шилейко факультет были вынуждены закрыть, потому что других учащихся на нём не было. Остаётся загадкой, были ли хотя бы преподаватели.
Трудно представить себе физику или химию так, чтобы вся наука состояла из одного учёного. А вот изучения Шумера, Вавилона… Сколько в России было наук, которые были целиком и полностью Шилейко и никого, ничего, кроме Шилейко.

Георгий Иванов посвятил Шилейко очерк «Магический опыт», где рассказал страшную историю совершенно в духе Эдгара Аллана По:

Явись, рука, из-под бела платка
Владимиру, Егору и Василию.

И действительно появилась перед читавшими заклинание призрачная женская рука, может быть, отражение той, мумифицированной, которую принёс позаимствовавший её из музея Шилейко. Рука принадлежала какой-то принцессе из какой-то древней династии.

«Мне было холодно, грустно, страшно, отвратительно», – закончил Георгий Иванов свой очерк.

…И в час, когда тоску труда
Переплывает смутный гений, –
Душа взмывает иногда
В туманах тёмных вдохновений.

Большинство вдохновений Шилейко были вдохновениями учёного, но не поэта. В науке тоже есть место полёту, и Шилейко одним махом преодолевал расстояния, которые отнимали у других исследователей весь их жизненный срок. Прозрения Шилейко зачастую не были основаны на опыте, но лишь подтверждались последующими опытами. Ненаучный способ научного познания, оттого не менее действенный.

Шилейко – человек ни в какие ворота, ученый – гениальный, поэт – умный и оригинальный. Только Серебряный век, время высшего напряжения всего русского, мог создать и вытерпеть такого деятеля. Любая другая эпоха просто бы не поверила в возможность существования подобного персонажа, он бы попросту не смог сбыться. А тут – ничего, ходил по улицам Петербурга и внушал страх только немногим хорошо знавшим его людям.

Есть вера духа, жадная, простая,
И верность сердца, взявшего своё.
Они стремят в другое бытиё,
Они ведут, пути переплетая.

Чужой звезды неизмененный сплав,
Тяжёлый гул падением создав,
Я опочил бессмысленно и праздно –
И вопию, и славлю безобразно.

Акмеизм был литературным течением, составленным искусственно, но неискусно: с одной стороны в него входили бесконечно далёкие от интуитивно понимаемой поэтики акмеизма Зенкевич и Нарбут, с другой стороны – Шилейко, чьи умные, выверенные стихи вполне соответствовали гумилёвскому идеалу, оказался седьмым лишним.
Небогатый философской лирикой, акмеизм был удачно дополнен стихами Шилейко.

«…Последним
Из царскосельских лебедей»

Еще дрожат пустые воды –
А он, старинный, воспарил:
Далече мчит в немые своды
Седую славу милых крыл.

Что ж, к далям родственным и душным
С тобой привет мой долетит?
Или тебя в пути воздушном
И голос мой отяготит?

Есть иудейская легенда, что мир держится на тридцати шести скрытых праведниках. В акмеизме было две потайных фигуры, двое сокрытых праведников, по-настоящему определивших сущность течения: Анненский и Шилейко. Только они были необходимы, остальные, явные и зримые, в разной степени случайны.
«Шилейко для нас был той же бездной, какой для футуристов был Хлебников», – писал Мандельштам.

Ахматова и Шилейко были два гения, говорящие о разном, на разных языках, в разных эпохах – сосуществование таких в рамках одной семьи было невозможно. Но сколько таких невозможностей, на которых и держится русская поэзия. А если взять пример Шилейко, то, может быть, и русская наука.
Ахматова взяла на себя большую черновую работу по переписыванию, перебеливанию его трудов.

Вуайажор арбуз украл
Из сундука тамбур-мажора.
– Обжора! – закричал капрал. –
Ужо расправа будет скоро.

Это стихотворение Мандельштама – «жора», точнее, «жора петербуржская», стихотворная форма, где в каждой строке необходимо должно присутствовать сочетание букв «жора». Придумана «жора» была Шилейко, ему же принадлежали все права на неё, сочинять «жоры» без разрешения правообладателя возбранялось. Георгий Иванов вспоминал: «Желавшие написать «жору» должны были испрашивать у Шилейко разрешение, даваемое с разбором. Так, у меня Шилейко потребовал письменного согласия родителей. «Но мой отец умер». – «Это меня не касается», – ответил изобретатель «жоры» – и не разрешил».
Шилейко был признанным острословом. Именно он подарил Ахматовой прозвище «Акума».
Сложно представить Шилейко завсегдатаем «Бродячей собаки», а он был таковым.

Велик подвиг Гнедича, приведшего в русскую поэзию Гомера. Но надо понимать, что переводы «Илиады» – полные и частичные – уже существовали и до Гнедича, отечественная словесность была полным-полна волоокими и быстроногими гомеровскими образами.
Подвиг Шилейко был трудней и по-своему значительней: он ввёл в обиход русской литературы, русской мысли «Сказание о Гильгамеше». Впервые был прочитан текст, предшествовавший Гомеру, текст, где напрямую исследовался единственно важный для человека вопрос о смерти и бессмертии. До трудов Шилейко «Сказание о Гильгамеше» было известно в России только редким узким специалистам, после не то чтобы пошло в народ, но как-то стало подспудной частью нашей культуры.

Шилейко был не только исследователем Вавилона и Ассирии, но и горячим пропагандистом их истории и культуры, ничуть не менее интересных, чем известные нам греческие образцы.

Гумилёв, наслушавшись Шилейко, перевёл «Сказание о Гильгамеше», а потом написал собственную эпическую поэму «Дракон», то есть влияние было явным и зримым.
Ахматова сама с клинописи не переводила, а эпос свой кроила не по шумеро-аккадским лекалам. Тем не менее, влияние определённо присутствовало. Была таинственная пьеса «Энума элиш», написанная Ахматовой в Ташкенте и впоследствии сожжённая. В пьесе присутствовала древняя восточная мифология, известная Ахматовой по рассказам Шилейко. Некоторая отстранённость тона поэзии присутствовала у обоих: у Ахматовой – в некоторых, у Шилейко – во всех стихах.
Именно Шилейко был первым, кто привёл Ахматову в Фонтанный дом.

Об увидавшем всё до края мира,
О проницавшем всё, постигшем всё.
Он прочёл совокупно все писанья,
Глубину премудрости всех книгочётов;
Потаённое видел, сокровенное знал
И принёс он весть о днях до потопа.
Далёким путём он ходил – но устал и вернулся
И записал на камне весь свой труд.

Это строки Шилейко написал о Гильгамеше или о самом себе?
Шилейко и сам перевёл «Эпос о Гильгамеше», уже напрямую с аккадского, а не с подстрочника, как Гумилёв. К сожалению, этот текст был утерян, остались только отрывки.

В одиннадцатой главе «Эпоса о Гильгамеше» рассказывается о всемирном потопе, о том, известном нам по Библии. Шилейко и самому пришлось наблюдать всемирный потоп, случившийся в одной отдельно взятой стране, и благодаря своей науке он оказался одним из немногих, кто был готов к подобному зрелищу. Потому что какое может быть начало новой истории без потопа?!

Шилейко, замечательного переводчика и для многих языков единственного в России знатока, все пути вели в горьковскую «Всемирную литературу». Там он переводил из древней восточной литературы всё, до чего только руки дотягивались. Советский просветительский проект был смел, велик и совершенно не соотносился с реальным положением вещей.

Кто-то воспринимал Шилейко, как колдуна, ведьмака, кто-то – как святого, в пользу обоих толкований было достаточно доводов. Труднее всего, почти невозможно, было воспринимать его как обычного человека, своего брата обывателя, учёного, даже поэта.

Любитель и профессиональный знаток эпоса, для собственных стихов Шилейко предпочитал краткие формы – в основном у него получались восьмистишия.

Ни шороха полночных далей,
Ни песен, что певала мать,
Мы никогда не понимали
Того, что стоило понять.
И, символ горнего величья,
Как некий благостный завет,
Высокое косноязычье
Тебе даруется, поэт.

Изначально это стихотворение Гумилёва, в некоторых сборниках названное «Восьмистишие», было посвящено Шилейко. Гумилёв снял посвящение, и это было правильно: поэзия Шилейко чуралась всякого косноязычия, но, напротив, была предельно точно сформулирована.

Свой сборник стихов Шилейко хотел озаглавить «Заметки на полях», по-другому это называется «маргиналии». Книга не была опубликована при его жизни. В последние годы Шилейко стихов не писал и был видимо равнодушен к судьбе собственной поэзии.

Если Вячеслав Иванов только в редких и лучших стихах мог отречься от собственной учёности, то у Шилейко ученость и поэзия существовали как бы на разных планах бытия, если и подпитывая друг друга, то каким-то неявным образом.

Шилейко – поэт не яркий, но замечательный. Это отсутствие яркости было сознательной позицией учёного, которому ничего не стоило оригинально разукрасить собственный слог самоцветами из музейной коллекции. В стихах Шилейко нет ничего лишнего, какие-то они очень подлинные.
И при том, что стихи – плоть от плоти, кость от кости Серебряного века, какие-то они совершенно вневременные, то есть навсегда…

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>