* * *

И когда они добраблись до края земли, где вода и небо неразделимы, семья на рыбацкой лодке, свирепый бушующий океан поднимал их на сотни метров на гигантских волнах и время замедлело ход. И пошло под другим углом. Вода образовала подобие портала, часть волны стала плоская как зеркало и от туда, из воды показался кренпкий бородатый мужчина похожий на пророка Сивиллью с фресок Микеля. Это был Ной. Отец еле держась за лодку выбросив руки вперёд потянулся к нему, дети и вся семья в лохмотьях прильнули к бортам с мольбой смотря на него. Ной почти вышел на маленький пирсик в небесах, как его схватили. Двое здоровых мужчин взяли Ноя заруки и потянули в пучину. Как он не сопротивлялся но только три линии пузырьков воздуха уходили в глубь. И океан сомкнулся и портал исчез.

А может это был Бог? Может быть Бога не пустили на встречу с семьёй.

* * *

Я ходил в кинотеатр. В настоящий кинотеатр. На настоящий фильм. Вы понимаете? Нет, вы не понимаете. Для того места не существовало понятия «художественный фильм» там все фильмы были документальные. В репертуаре были Риддик, Нарния и колдунья и ещё что-то там.

И я понял что нас жестоко обманули. Вся наша реальность погрязла во лжи. Да да Лживая реальность. Те фильмы которые крутят у нас это отрыжка от их голивуда.

Там сняли фильм. Он настолько велик, что проекция его будет существовать в пространстве вечно. И как нибудь во сне нашему режиссёру перепадёт кусочек, тень, лёкгий намёк, мааальенькая отрыжечка от этой почти живой сущности фильма. Проснувшись, ослеплённый великим прозрением, наш гений всё додумывает своими Земля(ными) мозгами весь фильм. Вот так делается кино у нас. Я думаю это касается всех остальных отраслей так называемого творчества.

Современный человек не способен придумать что либо существенно новое. Он конструирует из кубиков подсознательно отложившейся информации. Ну а когда совсем повезёт, идеи приходят оттуда.
 

27 октября
ДК «Оригинал»
Хохловский пер, 7
м. Чистые Пруды, Китай-Город

с 17:00 — 2й альтернативный фестиваль оригинальной моды и современного искусства — «Pizdeц Gламуру»
(модельеры: Алексей Маgam Михалин, Элен Ом, Егор Фирус, Алиса Москвина)

музыканты:
Boonikum
sOnz & the Fireflyes
SpaceCats
Bioradio

перформансы от:
Freak-Cabaret Наси Демич
театра Pag&Arm
Ромы Кита и театра огня Artima

в перерывах барабанное и фаир-шоу

с 00:00 — дэнс-манифест «Чистая Сила»

DJ’s:
Sashanti (Goa)
Exsistence
Mo
Емеля
Vaness (SunPb)

организаторы: креативное бюро Ozer-O

вход: free
dress-code: белые и пушистые

Беги, девочка, прочь из этого города, наполненного унылыми слепцами, из этого города самоубийственного рейва, подальше от этого тупого лицемерного маскарада, туда, где ты видела танцующих фламинго и бабочки кружились среди цветов и деревьев, беги, детка, сожги за собой все мосты, пусть горит оно все синим пламенем! Пусть ты будешь спасена…

И помяни меня в своих молитвах…

некоторые авторы перестали пользоваться тегами (рубриками), и постят только с тегом, заданным по умолчанию — «перемены».

система тегов (рубрик) сделана для того, чтобы людям в будущем было проще отыскать в архиве интересующие их публикации.

Если кому-то не нравятся существующие теги, прошу выносить в комментах к этому посту предложения по созданию новых и усовершенствованию старых тегов.

спасибо

В играх бога с этой маленькой девочкой отразилось сияние космоса. Даже приматы удивлялись емкой симметрии расклада «белые-черные». Разумеется, бог играл белыми и проигрывал. Разумеется, девочка играла черными и воображала, что бог еще покажет ей, как раки зимуют.

мягкие вибрирующие стены
до исступления пастельных тонов
набрасываются и сбегают
в ближайшее Ничто
тонуть в их обволакивающе-пушистом
плене
и плюшево похохатывать
лихорадочно хватающим взглядом
вне времени и пространства
пока не надоест Всегда

«что-то не так» —
нашёптывает паранойя
вонзать зубы в бархат
раздевать пух

весело вздыхая в растерянные стены
нахально оскалиться
и тотчас
заснуть
считая овец
в одной из параллелей
незаинтересованно отвернувшись
сентиментально-надтреснутое соло пианино

улыбаюсь в солнце
спросонья:

наверное этого никогда не было

Белое озеро
Сны над водой
Антикварные слёзы
Под бесполой луной
Как просторными юбками
Небом земля
Прикрыта
Песни света от люстр и солнц
Летним ветром забыты
Плывём
Оставаясь все время на месте
Даже песни звучат лишь как только бы если…
Среди каменных стен
Только розовый тлен
Оставляет в покое
Мою пеструю веру
Четыре бесславных победы
Остались
От меня, от тебя и от
Проточной воды перемен

Вершины жизни окаймляя,
приду к тебе когда-нибудь,
Поскольку знаю — ты святая
И неизбежность мне не одолеть

В крови всегда твои ботинки,
И время плачет за тобой
Волнуясь, в перегонку стая,
Я наперегонки с собой летаю

Безскомпромиссный блеф, цыганка в свете (загадочный и тусклый свет)
Я жду тебя, как ждет монету нищий, сидя на проходной, у входа в альтарь, наклонившись и читая свои теплые и никому не нужные мантры.

В холоде Лондона, под проливным, бесконечным дождем он стоял с сигаретой, под своим черным зонтом и смотрел в небо. Грустно, он ловил капли дождя и вот, позабыв уже про зонт, он поднял голову и осень рыдала над ним своими несолеными слезами.

Она появилась из-за поворота и он едва узнал свою старую знакомую. Сколько всего она повидала, как сильно изменилась, как странно, думал он, что она при всем этом осталась такой прекрасной, нужной. Они виделись редко, зато каждая встреча была так интересна, полна бесед и событий, и он подозревал, что так лучше, потому что они всегда оставались друг-другу интересны, теплы, родны, не перенасыщаясь общением.

Они зашли в паб, скромный, но очень уютный, сели у камина и под голос скрипки стали пить глинтвейн и говорить.

-Как ты?

-Скучно. Брожу туда сюда, вернее путешествую, так это кажется называется? — Он улыбнулся. Она заметила в его голосе чуть больше иронии чем обычно. Он обратил внимание на то, какими глубокими казались теперь ее глаза.

— А ты?
— Ой, у меня столько всего, встречи, рауты, беготня, работы по горло, — Она жизнерадостно улыбнулась.

— Знаешь, не будь ты таким вот «суперменом-одиночкой», ты мог бы здорово проводить время. Мы бы вместе…

— Нет уж, я и так себя неплохо чувствую, да и работа есть, иначе на что бы я путешествовал?!

-Ты бы разобрался!

-Да, но я и так разбираюсь, рисую. А так, сегодня Лондон, вчера был Краков, неделю назад — Копенгаген. Я встретился с массой интересных людей. Я говорил с Дюма, я был на охоте с Сервантесом, я выпивал с Рабле и даже гулял как-то с Толстым. И мне не так много надо.

-Как у тебя только времени хватило?

-А разве его мало? Я ведь все еще молод, — он улыбнулся второй раз за встречу, как-то скупо, но блеск в глазах выдал радость.

-Ты меня еще любишь?

-Да, и всегда буду, ты знаешь.

-И я тебя.

-Ты мало говоришь о себе, что у тебя сейчас, новый облик, новая жизнь, сколько раз ты это затевала? Была Алисой, потом Ирой, Олей, теперь Катя, на сколько я понимаю. А завтра?

-А кем ты хочешь меня видеть завтра? — Она игриво улыбнулась. — Ну не ворчи, ты не должен быть таким мрачным.

-Тебя стало тяжело поймать.

-Плохо ловишь, — она положила ему руку на плечо, — потому что если бы ты старался… я ведь не прячусь.

Они беседовали до вечера. Потом, всё было как всегда — номер в отеле, шампанское, еща одна редка встреча, которую надо было провести так, чтобы она запомнилась. А утром они опять разошлись, обещав еще раз увидеться.

Он знал, однажды они не расстанутся. Они не по делам поедут утром из отеля, а домой, в их дом, где они будут вместе навсегда. Там он будет рисовать картины, а она будет читать ему, или они усядутся слушать музыку на тигровой шкуре у камина. Потом наступит следущее утро и они всё ещё будут вместе… Навсегда…

Топот конских копыт затопляет пространство! И в трех ста километрах от озера зарыт никем незамеченный клад.

Кристаллы начнут излучать сияние, когда ты подойдешь к ним поближе, будь смелее, не следует блуждать на равнине, когда есть куда подняться и откуда спуститься. Главное во сне это сон, главное во сне это сон, главное во сне это сон…

Шулеры поднебесной, я отдал вам то, о чем вы и не мечтали, но нужно ли оно вам?

Проснитесь, поскольку огонь вот-вот достигнет дна ваших лихорадочных проявлений.

И да сбудется снова пророчество мое, как в те времена, когда я не был послушен стихиям.

огонь лоб больного

И в отчаяньи плюясь во все стороны, разгневанный путник будет сожалеть о содеянном. Эй, ненависть, пора топить счастье в водопроводной перекиси своего перегноя. Перемежая улицы, сны, проклятия и сутолоку! When you’re strange, baby.

Карты сойдутся. Главное поймать в лампаду своей антенны что-нибудь важное…

ОМ, моя свастика, ОМ, моя радость,
В поле пречистая дева бродила
ОМ, твердой поступью, ОМ, лунным ветром,
Мы начинаем продыхивать светом.

И растворившись среди диких лютиков,
Нежных фиалок и свежих подснежников,
Мы отворяем двери сомнениям
Как неизбежности

ОМ и АМИНЬ

Последним и единственным, что я запомнил из того времени, было пламя: ложась спать, я задувал свечу… Гораздо позже, делая над собой усилие – напрягая память (так можно просить напрячь воображение человека, у которого нет головы) я с какой-то провидческой ясностью понял одно – что те дни действительно были огнем: всепоглощающим, ненасытным — без жадности, ярким — без оттенков, окончательным, как точка, или, лучше сказать, как восклицательный знак на лозунге, брошенном в толпу: после восклицательного знака – только кровь на земле, или синева в небе.

То время сожгло самого себя – словно трава в жаркий день – прежде всего потому, что я отчетливо понимал, что времени у меня уже нет, а возможно и никогда не было. Это было одолженное время, короткое как вспышка зажигалки, в которой закончился газ: щелчок, щелчок, щелчок – разлетающиеся искорки. Словно падающими звездочками сгорают жаркие доли секунды.

Огонь сжег все дотла – не осталось даже воспоминаний. Теперь я понимаю, что когда засыпал – свеча гасла, и одновременно вспыхивала – во мне – снова. И горела уже всю ночь, все ярче, и тени, разлетевшиеся было по углам, заворожено кружили вокруг нее, а потом устремлялись на свет – и сгорали в холодном белом пламени пробуждения. Без остатка — так сгорают тени на свету.

Может быть, этими тенями были мои сны, может быть – воспоминания, может быть, планы на будущее – кто знает? Этого ничего нет. Открыв глаза, я не мог вспомнить ничего. И сейчас я смотрю на все вокруг теми широко раскрытыми пустыми глазами. И теперь, как тогда, холодком по коже пробегает ощущение грядущей (а значит, уже решенной, неизбежной) потери: ведь если ты что-то имеешь, ты непременно должен будешь это потерять. Потерять то, что я даже не мог выразить – ни словами, ни мыслями, ни ощущениями тела – то, чего я не помнил и чего не ждал — почему-то казалось особенно страшным и окончательным.

Оставалось одно: погрузиться самому в это время воображаемое, которое существует относительно – как правая и левая рука отражения в зеркале, или лучше сказать, словно отражение в зеркале, которое висит в темной комнате: то ли оно есть, то ли его нет. Я сидел на берегу, и мне казалось: вот там сквозь солнечные блики на волнах я вижу рыб, плывущих в глубине. Словно отправляясь на поиски самого себя во сне, я всматривался в эти блики, которые были похожи на осколки разбитого зеркала, и находил всегда одно: частички пламени, окончательного как восклицательный знак, выгоревший до точки.

На четырнадцатом этаже, в каморке под лестницей живет маленький круглолицый старик. Он целыми днями сидит перед компьютером и пьет свежезаваренный малиновый сбор. В Интернете так жарко и душно, а ему так весело… Но самое интересное начинается, когда он находит, наконец, то, что искал. Старик самовозгорается и, вылетев вихрем красного пламени в окошко каморки, что есть сил и остервенело хохоча, бьется лбом о медный колокольчик, прицепленный рядом с окном. «Нашел! Нашел!!!! ЭВРИКА МАТЬ ВАШУ! ЭВРИКААААА!» — кричит он, раздирая предрассветный сумрак яростным беспардонным звоном…

В одной из далеких прошлых жизней я был одним из этих величественных существ. Я плавал в аквариуме вечного океана и заигрывал с прохожими. И все мы тогда были абсолютно счастливы. Это было время, в которое всем нам когда-нибудь суждено вернуться.