Все хорошо знают, что творческие люди часто бывают со сдвигом. Чем ближе к гениальности — тем сильнее сдвиг. Этот сдвиг — плата за талант. Ибо без сдвига будет не творчество, а рутина, банал. Неудивительно поэтому, что сама по себе творческая прослойка общества, богема, всегда была так нестандартна, криклива, ярка и эпатажна. Креативность требует свободной воли, ощущения уникальности и нескованности. Но иногда, при неблагоприятном стечении обстоятельств, эта нескованность может обернуться полной отвязанностью. Есть такие профессиональные риски. Для их купирования в Санкт-Петербурге уже много лет назад создано профсоюзное объединение инвалидов умственного и творческого труда «Лукоморье-2», которое курирует на общественных началах известный питерский авангардист Сергей Бугаев-Африка.

О такой инвалидности Сергей знает не по наслышке. Еще в бытность свою помощником депутата-правозащитника Юрия Щекочихина, он, осуществляя социально-исследовательский проект «Крымания», отлежал несколько месяцев в крымской психушке, получив уникальную возможность прямого погружения в опыт анормальной нормальности. Эта отлежка пробудила в Сергее интерес к человеку в философском смысле, и к антропологии — в частности.

Недаром другой общественный проект Бугаева-Африки — Институт Новой антропологии, где слово «антропология» понимается, прежде всего, как «антропология творческой личности». Тут читают лекции известные исследователи и ученые, духовные лица и люди творческих специальностей. Задача института — выявить критические точки современного развития: как общественно-культурного, так и эволюционного. Разумеется, такой Институт может возглавить только Председатель Земного шара, каковым Сергей Бугаев и является по инициатической линии, идущей от самого Хлебникова. Читать дальше »

От редакции: этот автор никак не связан с постоянным автором Перемен, Олегом Давыдовым (Места силы, Шаманские экскурсы, Дни силы). Это два разных автора.

Мы говорим. Вопреки тому, что в многоголосии и сумятице электронной агоры, любой голос, сколь бы он ни был искусным в своей оригинальности, звучит еще менее отчетливо, чем исчезающе слабый писк летучей мыши. В такой ситуации благоразумным было бы, вместе с Деррида, искать возможности «не-говорить». Однако это принуждающее молчание на деле оказывается еще более насильственным, чем подавление, сопровождающее дискурс.

Мирная альтернатива этой тихой войне – Слово воплотившееся, распятое и воскресшее. В Его свете проясняется то, что все наши слова рождаются от свободного и радостного удивления в ответ на творящее Слово. В лучах этого света философская традиция, суть которой – заговаривание травмы смерти, получает иной вид. От Платона, не учившего ничему, кроме искусства умирания, до Хайдеггера, чье антиметафизическое восстание заканчивается поэтическим танцем мысли у границ смерти, бессильным их нарушить.

Остается лишь прояснить, как наши слова, будучи словами о Боге, которые одни только и существуют, будучи сотворенными и не имеющими автономного бытия, стали интерпретироваться как слова о-чем-угодно. Читать дальше »

Ольга Комарова. Грузия: Рассказы. М.: Новое литературное обозрение, 2013. – 312 с.

В конце 80-х тексты Ольги Комаровой издавал Дмитрий Волчек. Именно он и предварил новый том своей вступительной заметкой, озаглавленной «Мученица». И, кажется, перед нами – тот редчайший случай, когда выбор подобного заголовка абсолютно оправдан и ни в коей мере не является изящной игрой для привлечения читательского внимания. То, что с первых страниц происходит при чтении текстов Комаровой, — это падение в сжатое, душное пространство, в котором человеку отказывает мысль: «Иногда я прямо приказывала себе думать… Но – словно большая круглая опухоль была в голове, и мысль не проникала в то место, где ей положено быть. Я знала, что она есть, что она совсем близко – может быть, даже в волосах – я сжимала голову ладонями и тихо шипела». Читать дальше »

Когда я был мальчик, у меня появился младший брат. Вдруг. Ни с того ни с сего.

Я всегда хотел собаку. Если нет – морскую свинку. На худой конец, пару волнистых попугайчиков.

Взамен появился брат.

Его принесли большого, красного и лысого.

Так он у нас и поселился в детской деревянной кроватке с решётками. Читать дальше »

Странная притягательность у этой книги. Словно волшебный магнит – заманивает в какие-то увитые плющом двери. Сначала вроде бы и незаметные, скучные такие дверки, никакие. Ну еще бы, представьте: начинается повествование с того, что в каком-то, чуть ли не советском литкружке «Лист Х» собираются некие современные писатели, пафосно обсуждающие между алкогольными возлияниями свои книги. Почти сразу хочется бросить читать. А потом – хлоп, и какая-то мягкая, убаюкивающая сила втягивает тебя, и двери открываются.

И происходит это благодаря удивительно легкому, даже старомодному литературному обаянию, уюту. Да, тому самому чарующему романтическому уюту, который так хорошо памятен мне по приключенческим книжкам юности. Помните собрание жюль-верновских ученых из романа «Из пушки на Луну», которые задушевно обсуждали возможности космического перелета за горами бутербродов и морями чая? А романы Уэллса, Беляева? Вот и здесь в атмосфере есть что-то подобное. Я бы сказал – родное, домашнее. Но – в этом-то и странность! Потому что персонажи, описываемые в книге «Театр морд» Романа Богословского – прежде всего в центральной повести «Мешанина» – ужасно неприятные, пустые, даже какие-то зловонные типчики. Самые что ни на есть постмодернистские. То есть как раз представители того безвоздушного литературного направления, которое я, мягко говоря, терпеть никогда не мог. И очень долго не мог понять причину своей нелюбви. В самом деле, талант-то у них – Сорокина, Пелевина и иже с ними – явно имеется, в уме им не откажешь, да и пишут они, в общем, увлекательно. Но – всегда воротило. Почему?

Удивительно, но «Театр морд» как раз на этот вопрос ненавязчиво отвечает. Вернее, подтверждает то, что еще в середине девяностых я для себя ясно определил, и о чем потом часто спорил с коллегами.

Понимаете, в чем дело… Читать дальше »

Этимологический перевёртыш робингудства

…Ум может видеть больше, чем
может видеть глаз.
Кондильяк

Свобода возможна лишь в той стране,
где право господствует над страстями.
Лакордер

Извод

Предполагаю, что вряд ли низведённая мной до рассмотрения тема, прожитая учёными-историками не раз и не на короткой бумаге, понравилась бы людям 20 – 30-х, военных, послевоенных годов прошлого века – в заслуженном покое им снятся ужасы пройденного, но не забытого «вчера», впрочем, так же как и мне, с той разницей, что моё восхищение ими не упокоит неправедно осуждённых и погибших. Души их, бессмертные, навечно останутся неприкаянными.

У преступлений над человечеством нет срока давности, у преступлений над людьми, к несчастью – есть. Обвинённые в несуществующих грехах, они даже не могли себе вообразить, что через много лет будут реабилитированы посмертно, – причём не все мучители посмертно наказаны. На воле они были большими учёными, писателями, мыслителями, в лагерях перевоплощались в простых урок, жующих баланду «задарма» и наравне с теми, кого в обычной жизни им не пришлось бы встретить ни разу.

Кто-то стал «большим сидельцем», вывернув сознание наизнанку, подстроив под обстоятельства суть личности, интеллигентности, приспособив образованность к получению знаний и привилегий «наоборот». Кто-то не выдержал, сломался, исчез в пучине стихии беззакония и безвременья. Было всё – была великая жизнь великой страны, описанная впоследствии томами литературы. Литература разошлась по миру, мир узнал правду об СССР. Хуже от этого СССР не стало, страна утвердилась как ещё более могучая, более угрюмая – потеряв миллионы, Советский Союз ниспроверг докучливые мифы, родив свежие, выборочно возвысив выживших «больших сидельцев», – произведя некий необходимый информационный вброс, – притушив на время других, кого-то навсегда.

Сделав их преступную для той власти жизнь навек никчемной, а этимологию перевёртыша злодеяний – необычайно живучей. Читать дальше »

Или Гладь коня мешком – не будешь ходить пешком.

…До отлёта два часа.

Мы встретились с Ильёй случайно, в аэропорте. Я направлялся с семьёй в недорогой туристический чартер, он – только что вышел с зоны прилёта и тащил за собой пару огромных коробок с надписями по-польски, выискивая глазами грузчиков.

– Илья, здорово! – приветствовал я старого знакомца.

– Там ещё пять штук на транспортёре, давайте их на «выход» и ждите меня. Сейчас машина подойдёт, – наставлял он шустрых шереметьевских носильщиков, одновременно сдавливая мою руку обеими клешнями:

– Привет, сто лет в обед, товарищ корреспондент.

– Как ты, вятский друг? Как твоя скотинка, что мы давеча обсуждали?

Илья, расторопно дав работягам указания, тяжело огрел меня по спине, что, видимо, означало крайнюю степень уважения и приязни. Взглянув на часы, он махнул кому-то вслед, перекрикивая радиоточку:

– Подождите минут пятнадцать…

Обернулся ко мне:

– Знаешь, брат, а ведь скотинку приставы так и не вернули. Читать дальше »

Мог ли мечтать достопочтенный состав Вятской мужской гимназии на улице Спасской, что через 100 лет их заведение прославится?

…Откуда Radio Svoboda и Голос Америки будут вещать на весь честной мир о заурядном воровстве нескольких сотен кубов леса будущим кандидатом в президенты государства Российского.

От ссыльного боярина Василия Романова, дядюшки императора Михаила Фёдоровича, – до почти всех декабристов, останавливавшихся в Вятке. От архитектора Витберга, философа-революционера Герцена, издателя Павленкова, писателя Короленко – до многочисленных участников польских восстаний, знаменитых народников и революционеров уже века 20-го. Так, Сталину пришлось подлечиться в местной больнице по пути в Сольвычегодское поселение. В дальнейшем Вятлаг – один из самых крупных исправительно-трудовых лагерей в системе советского ГУЛАГа, печально знакомый тысячам русских каторжан.

Надолго ли прославилась Вятка?

Ну, на срок процесса по Кировлесу, точно. Дальше посмотрим. Ежели практика по осуждению оппозиции приживётся, то Нью-Вятке – быть! Быть небоскрёбам и пятизвёздочным отелям, быть модным и мощным инсталляциям и пафосу независимых галерей и, чувствую, кто-то из писательской братии уж точно точит острое перо в предвкушении обречённой на успех «Одноэтажной Вятки» – эпохальной книги, затмевающей незабвенный труд прославленных одесситов.

А пока суд да дело, и процесс, так сказать, в разгаре, позвольте показать небольшую ретроспективу почти столетней давности, – сравнивая её с днём нынешним; – к уголовному делу по краже дров отношения не имеющую, но вполне соответствующую процессу историческому, общенациональному. Для кого-то – до сих пор по-ленински спасительному, а кому-то – неизменно кажущемуся преступным.

Точкой временного отсчёта мы взяли небезызвестную вятскую Диораму, построенную в 1977 году к 60-летию Великой Октябрьской социалистической революции. В экспозиции диорамы представлен перекрёсток улиц Спасской и Николаевской. Николаевская (ныне ул. Ленина) – центральная городская транспортная артерия. Спасская, – прозванная в советский период именем революционного матроса Дрылевского, пьяницы, изверга и беспредельщика, – собственно и стала местом политического туризма и паломничества в Киров. В 18 веке сия небольшая уютная улочка неспешно текла практически от паперти Спасского собора, где хранился список с чудотворной иконы Спаса на убрусе. Именно к Спасу Нерукотворному я бы посоветовал обратиться опальному Навальному в смиренном прошении избавления от навязчивого и возможно неправедного звона кандалов – пусть даже придётся съездить ненадолго во Владимир, где хранится реликвия. Но это лучше, чем надолго остаться на Вятлаге.

Итак, пересечение Спасской, где судят Навального, и Николаевской, по которой шествует победивший самодержавие люд – как вневременное пересечение судеб – пушкинских «тяжких млат». 1917 год. Революционные матросы, солдаты, тут же – недобитые пока буржуи, ещё не верящие, что новая власть пришла навек. Совместное творчество художников А. Интезарова и Н. Соломина – за новаторское изображение полотна диорамы – отмечено золотой медалью имени М. Б. Грекова. Читать дальше »

Иванов не любил женщин. Ну, не то что не любил: побаивался и толком не знал, что с ними делать…

Это не значит, что у него их не было. Он, как и многие, был женат и даже имел двоих детей: Леночку и Вику. И связи на стороне имел. Как многие.
Но это не меняло дела…

С мужчинам проще: не будучи «своим парнем» он имел пару-тройку старых знакомых, с которыми можно было выпить в баре пива под «эту долбаную жизнь, баб и футбол…». Мужики в кишки не лезли. И слава Богу.

Растения и животных Иванов наблюдал, но не понимал вовсе. (Хотя кошек – недолюбливал точно.)

Иванов сколько себя помнил, был «Иванов».

И мать его так звала.

И даже внутри Иванов называл себя «Иванов». Читать дальше »

Воспоминание о том, как мы отмечали день рождения Гитлера

Было это давно, в средине 1990-х. В день рождения Адольфа Алоизовича Гитлера (1889 -1945) 20 апреля известный московский культуролог и мистик Дуда (Игорь Дудинский) решил устроить приватный просмотр фильма Лени Рифеншталь «Триумф воли» (1934), который тогда еще не был в свободном доступе. В небольшой, но уютной квартире, обращенной окнами на восток, собрались особо заинтересованные лица, среди которых были: Артур Егазаров, переводчик и издатель книги «Говорит Гитлер. Зверь из бездны» Германа Раушнинга («МИФ», 1993), культуролог-концептуалист Андрей Великанов (автор нашумевшей акции «Бассейн Москва», устроенной в знак протеста против возведения ХСС), исследователь Олег Давыдов, адепт-неофит не то антимондиализма, не то готического романтизма, искусствовед-почвенник Сергей Кусков и др., то есть я как наблюдатель.

В общем, собрались, уселись аккуратно в ряд. Была водка и было пиво, а закуски не было. Но водки было не очень много. Фильм между тем шёл без перевода. Немецкий товарищ, согласившийся было переводить речи вождей Третьего рейха русским товарищам, в последнюю минуту отказался от участия в этом интересном предприятии, объяснив это опасениями потерять работу. Оказалось, что там у них, в Германии, демонстрация «Триумфа воли» запрещена. (И о какой свободе на Западе может после этого вообще идти речь! Свобода здесь, у нас, бери не хочу!) Читать дальше »

Валерий Былинский. Адаптация. – М.: АСТ, 2011. – 607 с.

О романе Валерия Былинского «Адаптация» пишу с опозданием…

Но, во-первых, не написать не могу, а во-вторых, сама книга априори не может быть привязана к временным контекстам и тем более к актуальным трендам. Это как раз тот парадоксальный случай, когда и не определить: то ли роман изрядно опередил своё время, то ли, наоборот, остался в прошлом, погребённый под пластами новых значимых текстов.

«Адаптация» вышла в 2011 году. Попала в лонг-лист «Национального бестселлера» и, по слухам, успела там навести шороху. Небольшого, конечно – этакого шороху-light, – но что сейчас может взорвать не только саму литтусовку, но и причастных к ней? В общем, вышел не скандал, но скандалец.

Два члена жюри вроде как проголосовали за «Адаптацию», дав ей «зелёный свет» в финал, но некто очень влиятельный наложил на такой ход вещей, как могильную плиту, вето: никакого Былинского в финале «Нацбеста». Члены Большого жюри дрогнули и отменили симпатии. Слухи, слухи…

К чему, собственно, я пересказал эту поросшую мхом историю? Да к тому, что по меркам современного литпроцесса резонанс был приличный, но на выходе «Адаптация» прошла незамеченной. Читать дальше »

Один даос ходил по дорогам, городам и селам и просил милостыню. Останавливался со своей чашкой у каждого дома, и ему бросали денег, крупы и фруктов – кто сколько мог.

Даоса часто замечали за разными странными занятиями. То, усевшись на обочине дороги, принимался он варить себе на обед придорожные камни, то сидел на пустыре и долго перебирал песок, перекладывая одну песчинку за другой из одной кучки в другую. То творил еще какую-нибудь причуду. Те, кто замечал за ним эти странности, только махали рукой – что, мол, взять с него…

Однажды пришел даос в большой город и остановился у богатого дома. В этом доме жил главный городской лекарь. Увидев даоса, просящего подаяние, слуга бросил ему несколько монет, но даос не уходил. Тогда слуга дал ему немного риса. Даос опять не покидал своего места и как будто даже не заметил, что ему что-то дали. Слуга плюнул и заперся в доме, громко хлопнув дверью.

Услышав это, лекарь подозвал слугу и спросил, по какому случаю тот поднял шум. И велел впустить даоса в дом. Даос вошел, и лекарь стал угощать его едой и вином. Даос жадно ел и пил, а потом, не говоря ни слова благодарности, встал и ушел.

«Какой невежливый даос. Хотя бы чудо какое-нибудь сотворил бы для меня», — подумал лекарь.
Вскоре в городе разразилась эпидемия неизвестной болезни, и лекарь с ног сбился, пытаясь вылечить горожан. Люди умирали один за другим, город начал приходить в запустение.

В эти дни странствующий даос снова появился в городе. Сел на главной городской площади и стал во весь голос кричать о том, чтобы ему как можно больше насыпали денег. Горожане посчитали это дикой наглостью – в такой момент да еще и о деньгах! Однако многие все-таки накидали ему в чашу кто сколько мог. Проходил мимо и лекарь. Увидев даоса, он отвернулся и сделал вид, что не заметил его. А даос стал по одной доставать из чаши собранные монеты и бросал их высоко в небо. Взлетев, монеты превращались в птиц и разлетались над городом.

«Вот это транжирство», — недоумевали прохожие, с осуждением и жалостью глядя на обезумевшего, по их мнению, даоса.

Вскоре тут и там люди стали замечать, как птицы, покружив над городом, опускались к домам, где жили больные. Клюнув больного в макушку, птица улетала и растворялась в небе, а больной выздоравливал. Так весь город был исцелен и постепенно опять стал богатым и благополучным. Даос же ушел дальше – бродить по городам и селам и творить странные дела.

15 (3) апреля 1894 года родился Никита Сергеевич Хрущев

При звуке имени «Хрущев» вспоминают кукурузу и хрущобы, ХХ съезд и расстрел в Новочеркасске, Карибский кризис и полет Гагарина, абстракционистов и пидорасов, целину и «Догнать и перегнать Америку!», Оттепель и ботинок на трибуне ООН (которого не было).

И бесчисленные анекдоты. Часто – злые. У Армянского радио спрашивают: «Что будет, если в Сахаре построят коммунизм?» – «Песок по талонам». Или: «Деревенский дед говорит Хрущеву: «Надо догнать Америку, но не перегонять». – «Почему?» – «А чтобы они нашу голую задницу не видели». Но иногда и добродушные: «Прилетает на Луну президент Эйзенхауэр. Говорит: «Здесь базу построим. И здесь…» Тут к нему подбегает лунатик: «Здесь до вас уже был такой маленький, лысенький. Сказал: кукурузу будем сажать».

Оттепель

Десятилетие правления Хрущева вошло в историю под названием «Оттепель». «Решаясь на приход оттепели и идя на нее сознательно, руководство СССР, в том числе и я, одновременно побаивалось ее: как бы из-за нее не наступило половодье, которое захлестнет нас и с которым нам будет трудно справиться. Вроде того, что, как говорят в народе, и хочется, и колется, и мама не велит», – будет вспоминать потом Хрущев.

«Мы наконец вступаем в семью европейских народов, – восторгался писатель Юрий Герман. – И я вступаю в партию!» Насчет «семьи европейских народов» это было сильным преувеличением. Хрущёву были принципиально чужды такие атрибуты западной демократии, как разделение власти на исполнительную, законодательную и судебную ветви, система многопартийности, права человека и гражданина и прочее. Он понимал и признавал только одну форму правления – авторитарную. Делиться властью он ни с кем не хотел – и этим, конечно, продолжал линию Сталина. «Хрущев мне нравится, – говорил академик Тамм. – Конечно, он не Сталин. Но лучше, если бы он отличался от Сталина еще больше». Читать дальше »

«Я ничего не понял из сегодняшнего разговора, кроме того, что самое дорогое в этой работе не понято никем», — так начал свою ответную речь Андрей Тарковский во время обсуждения режиссерского сценария «Зеркала» на заседании худсовета, который состоялся 27 апреля 1973 года. Фильму почти сорок лет, а споры о нем не утихают. Одни считают этот фильм самым гениальным во всем творчестве Тарковского, другие — самым непонятным. Но, безусловно, это самый откровенный и наиболее загадочный фильм Андрея Арсеньевича, который не перестает волновать и современного зрителя.

«Мы не бездарны, а заблудились на пути собственной профессии. Личный опыт… Что касается моего личного участия в картине, для меня значение имеет процесс… Вопрос о вкусе и праве автора говорить тем языком, которым он говорит». (из речи А.Тарковского, архив киноконцерна «Мосфильм». Оп. №10. П. №10. Связка №8).

«Если он от куста свернет в сторону дома, то это отец.
Если нет — то это не отец, и это значит, что он не придет уже никогда…»

Возможно, ход поиска отцовского отражения в фильме Андрея Тарковского «Зеркало» покажется неожиданным – слишком очевидно в этом шедевре кинематографа отражение жены-матери, но я попытаюсь показать именно создание метафоры Отца.

Произведение очень необычное. На первый взгляд, фильм биографический, очень интимный, это мужественная и выстраданная исповедь автора. При этом фильм довольно сложен для восприятия, а для обыденного мышления и вовсе может быть непонятным: повествование прерывисто, изложено сложным ритмическим и смысловым рисунком. Чтобы попытаться действительно «увидеть» фильм, уловить посыл автора, необходим иной взгляд – художественный – такой, которым воспринимают художественные полотна или музыку. Я же попробую использовать психоаналитический аппарат, так как произведение напоминает мне сновидение со всеми присущими ему процессами смещения, сгущения и т.д.

Загадка

Пролог к фильму — своеобразный ключ к необычному восприятию картины, он подготавливает зрителя. Мальчик (впоследствии мы узнаем, что это Игнат – сын героя) включает телевизор, и зритель наблюдает вместе с ним сеанс исцеления подростка от заикания. Робкий заикающийся подросток и женщина-врач, которая вводит его в легкое гипнотическое состояние суггестивным методом: «В глаза мне смотреть, вперед… почувствуй, что моя рука тянет тебя – назад… А сейчас я сниму это состояние – и ты сможешь говорить, только громко и четко, свободно и легко, не боясь своего голоса, своей речи». И первая четкая фраза мальчика, которая воспринимается как чудо: «Я могу говорить».

Что происходит со зрителем? Он загипнотизирован происходящим, став свидетелем исцеления, ему интересно, как это произошло? Какие тайные механизмы дают возможность и право обрести речь? Получив язык как дар, как бесценную возможность, автор начинает поведывать о самом сокровенном. Впервые он смог «заговорить» о том, о чем раньше не мог. И сразу же включаются две фигуры: женщина и подросток. Автор и зритель идентифицирует себя с подростком. Кто же эта всесильная женщина, которая владеет каким-то таинственным знанием, которое зрителю неизвестно? Загадка задана, вступление настраивает зрителя на дальнейшее внимательное всматривание в то, что будет происходить. Читать дальше »

«Бэтман Аполло» имеет все шансы сделаться блокбастером, случись хороший бюджет и смелый режиссер

Виктор Пелевин, предвосхитивший многие словесные клише и символы эпохи, не мог, конечно, пройти мимо согбенной фигуры раба на галерах.

В его новом романе «Бэтман Аполло» (М., ЭКСМО, 2013 г.) образ мелькает неоднократно – то в виде малоудачного афоризма («раб на галерах гребет всегда хуже, чем зомби, который думает, что катается на каноэ»), то в водоемах загробного мира (по-вампирски – «лимбо»), где Хароном, вооруженным боевым веслом, поочередно работают провожатый и провожаемый.

Но главный галерный раб, натурально, сам Виктор Олегович, а никакой не Владимир Владимирович. Если на каторге писательских чувств вертеть жернова романов, с гулаговской нормой – по книжному кирпичу в год, неизбежно дойдешь до вампирского молодежного сиквела, как галерные – до ороговевших мозолей.

Трудовые мозоли главный русский писатель и продемонстрировал, по дороге лениво пнув «Сумерки» и сделав Дракулу одним из персонажей альтернативной истории вампиризма (космогония которого тщательно, по-толкиеновски, проработана).

Одиннадцатый роман Пелевина «Бэтман Аполло» — продолжение восьмого «Ампира “В”» (давайте договоримся писать всё русскими литерами, а то однообразные графические приколы Виктора Олеговича, даже мне, старинному его адепту, начинают надоедать). Ну да, «социализм построен, поселим в нем людей» — в первой книге демонстрировалась местами подробная, местами схематичная, на уровне чертежа, архитектура вампирского мира. Потому не особо напрягала и слабоватая фабула по канону «романа воспитания», восторженно воспринимались диагнозы обществу потребления в категориях «гламура» и «дискурса», а непристойный афоризм про «клоунов у пидарасов» (и наоборот), существенно обогатил и объяснил тогдашнюю русскую жизнь. Читать дальше »