Один даос ходил по дорогам, городам и селам и просил милостыню. Останавливался со своей чашкой у каждого дома, и ему бросали денег, крупы и фруктов – кто сколько мог.

Даоса часто замечали за разными странными занятиями. То, усевшись на обочине дороги, принимался он варить себе на обед придорожные камни, то сидел на пустыре и долго перебирал песок, перекладывая одну песчинку за другой из одной кучки в другую. То творил еще какую-нибудь причуду. Те, кто замечал за ним эти странности, только махали рукой – что, мол, взять с него…

Однажды пришел даос в большой город и остановился у богатого дома. В этом доме жил главный городской лекарь. Увидев даоса, просящего подаяние, слуга бросил ему несколько монет, но даос не уходил. Тогда слуга дал ему немного риса. Даос опять не покидал своего места и как будто даже не заметил, что ему что-то дали. Слуга плюнул и заперся в доме, громко хлопнув дверью.

Услышав это, лекарь подозвал слугу и спросил, по какому случаю тот поднял шум. И велел впустить даоса в дом. Даос вошел, и лекарь стал угощать его едой и вином. Даос жадно ел и пил, а потом, не говоря ни слова благодарности, встал и ушел.

«Какой невежливый даос. Хотя бы чудо какое-нибудь сотворил бы для меня», — подумал лекарь.
Вскоре в городе разразилась эпидемия неизвестной болезни, и лекарь с ног сбился, пытаясь вылечить горожан. Люди умирали один за другим, город начал приходить в запустение.

В эти дни странствующий даос снова появился в городе. Сел на главной городской площади и стал во весь голос кричать о том, чтобы ему как можно больше насыпали денег. Горожане посчитали это дикой наглостью – в такой момент да еще и о деньгах! Однако многие все-таки накидали ему в чашу кто сколько мог. Проходил мимо и лекарь. Увидев даоса, он отвернулся и сделал вид, что не заметил его. А даос стал по одной доставать из чаши собранные монеты и бросал их высоко в небо. Взлетев, монеты превращались в птиц и разлетались над городом.

«Вот это транжирство», — недоумевали прохожие, с осуждением и жалостью глядя на обезумевшего, по их мнению, даоса.

Вскоре тут и там люди стали замечать, как птицы, покружив над городом, опускались к домам, где жили больные. Клюнув больного в макушку, птица улетала и растворялась в небе, а больной выздоравливал. Так весь город был исцелен и постепенно опять стал богатым и благополучным. Даос же ушел дальше – бродить по городам и селам и творить странные дела.

15 (3) апреля 1894 года родился Никита Сергеевич Хрущев

При звуке имени «Хрущев» вспоминают кукурузу и хрущобы, ХХ съезд и расстрел в Новочеркасске, Карибский кризис и полет Гагарина, абстракционистов и пидорасов, целину и «Догнать и перегнать Америку!», Оттепель и ботинок на трибуне ООН (которого не было).

И бесчисленные анекдоты. Часто – злые. У Армянского радио спрашивают: «Что будет, если в Сахаре построят коммунизм?» – «Песок по талонам». Или: «Деревенский дед говорит Хрущеву: «Надо догнать Америку, но не перегонять». – «Почему?» – «А чтобы они нашу голую задницу не видели». Но иногда и добродушные: «Прилетает на Луну президент Эйзенхауэр. Говорит: «Здесь базу построим. И здесь…» Тут к нему подбегает лунатик: «Здесь до вас уже был такой маленький, лысенький. Сказал: кукурузу будем сажать».

Оттепель

Десятилетие правления Хрущева вошло в историю под названием «Оттепель». «Решаясь на приход оттепели и идя на нее сознательно, руководство СССР, в том числе и я, одновременно побаивалось ее: как бы из-за нее не наступило половодье, которое захлестнет нас и с которым нам будет трудно справиться. Вроде того, что, как говорят в народе, и хочется, и колется, и мама не велит», – будет вспоминать потом Хрущев.

«Мы наконец вступаем в семью европейских народов, – восторгался писатель Юрий Герман. – И я вступаю в партию!» Насчет «семьи европейских народов» это было сильным преувеличением. Хрущёву были принципиально чужды такие атрибуты западной демократии, как разделение власти на исполнительную, законодательную и судебную ветви, система многопартийности, права человека и гражданина и прочее. Он понимал и признавал только одну форму правления – авторитарную. Делиться властью он ни с кем не хотел – и этим, конечно, продолжал линию Сталина. «Хрущев мне нравится, – говорил академик Тамм. – Конечно, он не Сталин. Но лучше, если бы он отличался от Сталина еще больше». Читать дальше »

«Я ничего не понял из сегодняшнего разговора, кроме того, что самое дорогое в этой работе не понято никем», — так начал свою ответную речь Андрей Тарковский во время обсуждения режиссерского сценария «Зеркала» на заседании худсовета, который состоялся 27 апреля 1973 года. Фильму почти сорок лет, а споры о нем не утихают. Одни считают этот фильм самым гениальным во всем творчестве Тарковского, другие — самым непонятным. Но, безусловно, это самый откровенный и наиболее загадочный фильм Андрея Арсеньевича, который не перестает волновать и современного зрителя.

«Мы не бездарны, а заблудились на пути собственной профессии. Личный опыт… Что касается моего личного участия в картине, для меня значение имеет процесс… Вопрос о вкусе и праве автора говорить тем языком, которым он говорит». (из речи А.Тарковского, архив киноконцерна «Мосфильм». Оп. №10. П. №10. Связка №8).

«Если он от куста свернет в сторону дома, то это отец.
Если нет — то это не отец, и это значит, что он не придет уже никогда…»

Возможно, ход поиска отцовского отражения в фильме Андрея Тарковского «Зеркало» покажется неожиданным – слишком очевидно в этом шедевре кинематографа отражение жены-матери, но я попытаюсь показать именно создание метафоры Отца.

Произведение очень необычное. На первый взгляд, фильм биографический, очень интимный, это мужественная и выстраданная исповедь автора. При этом фильм довольно сложен для восприятия, а для обыденного мышления и вовсе может быть непонятным: повествование прерывисто, изложено сложным ритмическим и смысловым рисунком. Чтобы попытаться действительно «увидеть» фильм, уловить посыл автора, необходим иной взгляд – художественный – такой, которым воспринимают художественные полотна или музыку. Я же попробую использовать психоаналитический аппарат, так как произведение напоминает мне сновидение со всеми присущими ему процессами смещения, сгущения и т.д.

Загадка

Пролог к фильму — своеобразный ключ к необычному восприятию картины, он подготавливает зрителя. Мальчик (впоследствии мы узнаем, что это Игнат – сын героя) включает телевизор, и зритель наблюдает вместе с ним сеанс исцеления подростка от заикания. Робкий заикающийся подросток и женщина-врач, которая вводит его в легкое гипнотическое состояние суггестивным методом: «В глаза мне смотреть, вперед… почувствуй, что моя рука тянет тебя – назад… А сейчас я сниму это состояние – и ты сможешь говорить, только громко и четко, свободно и легко, не боясь своего голоса, своей речи». И первая четкая фраза мальчика, которая воспринимается как чудо: «Я могу говорить».

Что происходит со зрителем? Он загипнотизирован происходящим, став свидетелем исцеления, ему интересно, как это произошло? Какие тайные механизмы дают возможность и право обрести речь? Получив язык как дар, как бесценную возможность, автор начинает поведывать о самом сокровенном. Впервые он смог «заговорить» о том, о чем раньше не мог. И сразу же включаются две фигуры: женщина и подросток. Автор и зритель идентифицирует себя с подростком. Кто же эта всесильная женщина, которая владеет каким-то таинственным знанием, которое зрителю неизвестно? Загадка задана, вступление настраивает зрителя на дальнейшее внимательное всматривание в то, что будет происходить. Читать дальше »

«Бэтман Аполло» имеет все шансы сделаться блокбастером, случись хороший бюджет и смелый режиссер

Виктор Пелевин, предвосхитивший многие словесные клише и символы эпохи, не мог, конечно, пройти мимо согбенной фигуры раба на галерах.

В его новом романе «Бэтман Аполло» (М., ЭКСМО, 2013 г.) образ мелькает неоднократно – то в виде малоудачного афоризма («раб на галерах гребет всегда хуже, чем зомби, который думает, что катается на каноэ»), то в водоемах загробного мира (по-вампирски – «лимбо»), где Хароном, вооруженным боевым веслом, поочередно работают провожатый и провожаемый.

Но главный галерный раб, натурально, сам Виктор Олегович, а никакой не Владимир Владимирович. Если на каторге писательских чувств вертеть жернова романов, с гулаговской нормой – по книжному кирпичу в год, неизбежно дойдешь до вампирского молодежного сиквела, как галерные – до ороговевших мозолей.

Трудовые мозоли главный русский писатель и продемонстрировал, по дороге лениво пнув «Сумерки» и сделав Дракулу одним из персонажей альтернативной истории вампиризма (космогония которого тщательно, по-толкиеновски, проработана).

Одиннадцатый роман Пелевина «Бэтман Аполло» — продолжение восьмого «Ампира “В”» (давайте договоримся писать всё русскими литерами, а то однообразные графические приколы Виктора Олеговича, даже мне, старинному его адепту, начинают надоедать). Ну да, «социализм построен, поселим в нем людей» — в первой книге демонстрировалась местами подробная, местами схематичная, на уровне чертежа, архитектура вампирского мира. Потому не особо напрягала и слабоватая фабула по канону «романа воспитания», восторженно воспринимались диагнозы обществу потребления в категориях «гламура» и «дискурса», а непристойный афоризм про «клоунов у пидарасов» (и наоборот), существенно обогатил и объяснил тогдашнюю русскую жизнь. Читать дальше »

… тебе бы просто тихо и легко,
без размышлений на прозрачной глади спокойно отразиться и с рекой
уйти туда где нет ни для ни ради
Бронислав Виноградский

Практиками цигун я занимаюсь больше 10 лет. Года два или три назад почувствовал нелады в левой стопе-лодыжке. Энергия проходила плохо, стопа болела, случались судороги в мышцах бедра и голени, больно было развернуть стопу вовнутрь, как полагалось в прописях. Я понял, а если по правде, мне сказали сверху, что что-то нужно делать. «Что», не сказали, точнее велели — «продолжай». Я и продолжал, но иногда мелькала мысль попробовать насильно разломать голеностоп.

19 декабря 2011 года я сделал с утра обычную свою полуторачасовую практику. Левая стопа побаливала, но я к этому давно привык. Потом занялся обычными мелкими делами — работал сидя, доделывал ящичек под клавиатуру к ноутбуку. А ближе к обеду почувствовал сильную боль в левой ноге. Поднялся с трудом. Осмотрел ногу — голеностоп распух. Боль усиливалась, ходить почти не мог. Попробовал стоять в У Цзи. Больно было и стоять. Через час передвигаться я мог только с палкой, опираясь на неё корпусом и волоча ногу. Стопа продолжала распухать. Улёгся в постель, от боли с трудом. Чтобы пошевелиться или перевернуться на другой бок, ногу приходилось перекладывать руками. Уснул, вспотел, проснулся… Охал, ахал, стонал, благо никого рядом, кто бы слышал. Выбрался из постели, чего-то поел, через силу постоял немного в У Цзи, опять залёг. Странно, но удавалось спать. И потеть. И опять спать. Прошла ночь. Осмотрел ногу. Стопа совсем распухла. А опухоль и боль поднялась к колену, больнее всего под коленкой. Колено распухало на глазах…

Был день второй моей немочи. Был вторник, а по вторникам у меня баня. В таких случаях ноге полагался холод, но токи энергии после парной всегда усиливались, и я решился на баню. Растопил, довёл до кондиций, залез в парную. После веника нога не так болела, и я выдержал 4 или 5 заходов, вымылся в горячей ванне, потом добрался до постели. Уснул. День заканчивался…

Тяжёлая была ночь, было больно, боялся судорог. У меня от них единственное, но верное средство — стать вовремя в У Цзи. Если удаётся стать в У Цзи сразу после первых позывов, судороги уходят, их не бывает. И я поднимался и стоял, тяжело поднимался, едва стоял, но стоял. Валился в постель, медитировал, призывая силы Небесные к моей ноге, засыпал… Медитация дело сложное и трудно выполнимое, но тут я чувствовал, что удавалась она мне легче обычного — мне помогали.

Утром 21 декабря опухоль наполовину спала, и в стопе, и в колене. Хотел подняться и сделать практику, но приказали лежать. И я лежал, спал, потел, медитировал и снова спал.

Утром 22 декабря опухоль почти ушла. Я поднялся и начал обычную практику. Левая нога задышала. Было больно, хотя терпимо, а левая нога моя дышала… Читать дальше »

День был никакой, серый. И он, желтый, внутри него.

Это было как выхватить из-под квохчущей курицы еще теплое яйцо. Белое. Сунуть в серый день, и серое в кипяток. Выхватить. Облупить. На ладонь. Разъять.

И белок разляпится двумя парящими желеобразными долями. И там был он.

А она была лиловой. И за ней дома, улицы, небо и птицы в небе, и асфальт под ее ногами — все лиловое. И девочка за ее спиной, которую тащила на длинном лиловом поводке, бежавшая перед ними, еще серая собака — была лиловой.

В алом берете. Это важно.

Это было как опустить лицо в цветущий лиловый цикорий. Дурманно, легко и чихотно.

Она лилово шла ему навстречу, ставя лиловую ногу на еще серую мостовую.

И лиловый мизинец в ее босоножке, из тонких ремешков лиловых, смешно выскочил наружу: розовый, с крохотным ноготком — алым. Это важно.

А между ними все было серое: и город, и небо, и лица людей, и сами люди. Все серое. Без единого цветного пятнышка. Это важно.

Он жёлто ставил ногу на серый асфальт перед ним, и его жёлтые мысли стронцианово плескались по охристым фасадам за его спиной. И толстый, обрюзгший городской голубь, жёлтый, выпорхнул из под его ног и желто уселся на карниз и теперь глупо таращил на него глаз. Цвета лимона. Это важно.

Они шли друг к другу.

Навстречу.

Обычно, в последний момент, люди останавливаются.

А эти не остановились.

Прошли друг сквозь друга. Насквозь. Диффундировали.

Как на уроке химии, когда в колбу с желтым раствором, химичка в девятом, – Александра Филипповна, – вливала лиловый.

И серый получался раствор, никакой.

А он глаз не мог отвести от крохотного, в вырезе ее декольте, прыщика. Алого. Это важно.

А тогда все его атомы и ее атомы, и всякие там ДНК, и цитоплазмы перемешались на миг и снова собрались.

Но не совсем так.

— Пока,- сказала она, не обернувшись.

— Пока,- сказал он, не обернувшись.

И он любил ее до смерти. И она его. И больше они не виделись.

И день был серый всю их оставшуюся жизнь.

Но это неважно.

СПБ-Городсолнца, Москва Моховая 2011год

Имя Людмилы Оболенской-Флам (1933, Латвия) хорошо знакомо исследователям, сотрудничающим с Домом русского зарубежья имени Александра Солженицына. Во многом благодаря ее энергии, профессионализму и высокой репутации фонды этого уникального учреждения регулярно пополняются редкими фолиантами из США. Немало наших соотечественников могли быть заочно знакомы с Оболенской-Флам по ее деятельности на радио «Голос Америки», где она проработала 40 лет.

В 1944 году вместе с родителями оказалась в Германии. После Второй мировой войны училась в русской гимназии в Мюнхене, вступила в Народно-Трудовой Союз. Жила в Касабланке, Лондоне, Париже. С 1954 года — в США. Исследователи русского зарубежья с уважением отзываются о публицистических работах Людмилы Оболенской-Флам — биографической книге о деятельнице французского Сопротивления Вере Оболенской «Вики: княгиня Вера Оболенская» (1996, переиздание 2005 и 2010); уникальном издании, посвященном преимущественно судьбам «ди-пийцев» «Судьбы поколения 1920-1930-х годов в эмиграции» (2006), многочисленных статьях в авторитетных эмигрантских изданиях «Русская мысль» (Париж) и «Русская жизнь» (Сан-Франциско), «Новый журнал» (Нью-Йорк), «Посев» (Москва). Читать дальше »

Чехов и Царь

Чехов никогда не читал царские указы и не смотрел фильмы про царей, и книги о царях не читал, и вообще, мало ими интересовался. А царь не любил Чехова, потому что Гоголя читать смешно, Салтыкова-Щедрина смешно, но злоба берёт, а Чехова читать смешно, но правда, а от этой правды такая тоска скрутит жёсткая, что даже жить не хочется.

Поэтому Чехов и царь друг с другом никогда не разговаривали.

Чехов и больной

Как-то один больной пришёл к Чехову, и говорит, что у него зубы болят, и живот болит, и голова болит, и рёбра болят, и суставы болят, и в глаз темно, и в пальцах слабость.

А фамилия ваша какая? – с готовностью помочь спросил Чехов.

Не скажу, — ответил больной и убежал.

Тогда Чехов плюнул и написал рассказ «Лошадиная фамилия».

Чехов и Горький

У Чехова была слабость. Он, будучи провинциалом, любил других провинциалов и с ними дружил. Потому что и Короленко, и Толстой, и Бунин родились не в Петербурге и не в Москве. А Горький любил читать, женщин и пролетариат, и всё это удачно совмещал. И когда они разговаривали, Чехов признавался в любви к малым городам, к родной грязи и серости, к пустоте и прочим малоприятным вещам. А вот Горький наоборот, с воодушевлением говорил о новом, о том, что скоро грянет буря, дождь пойдёт и всю грязь в канаву истории смоет. Так они и разговаривали. А потом, наговорившись, шли в кабак, напивались и только потом дрались.

Чехов и Толстой

Толстой не любил людей, поэтому жил далеко от них в Ясной поляне. А Чехов, будучи хорошим писателем, иногда любил пообщаться с другими писателями, как бы говоря, что он тоже с ними, и что он от коллектива хороших писателей не отбивается. Во время очередного обеда на стол подали устриц. Чехов с любопытством рассмотрел незнакомые ракушки, даже понюхал одну, и говорит: что это вы за странное блюдо принесли. А Толстой отвечает: ну что вы, Антон Павлович, не узнаёте, это же устрицы. – У меня на них аллергия, — гордо произнёс Чехов. – Ну, как хотите, сказал Толстой, и, сбрызнув лимоном, начал одну за другой их поглощать, пока все не поглотил.

Чехов попил чай и уехал. А Толстой пришёл домой и записал в дневнике: «Какой хороший человек». Читать дальше »

В Москве начался цикл встреч, участники которых делятся опытом по поводу того, как они говорят правду.

Есть такая притча: однажды правитель пожаловался Насреддину на то, что его подданные лживы. Насреддин сказал: «Истины бывают разные. Прежде чем люди смогут использовать относительную истину, им необходимо практически познать реальную истину. Но они всегда пытаются делать всё наоборот. В результате люди слишком бесцеремонно обращаются со своими же искусственными истинами, подспудно чувствуя, что это не более, чем выдумка». Правитель задумался и решил, что слишком уж сложно все это. И сказал: «Вещи должны быть или истинными, или ложными. Я заставлю людей говорить правду, и с помощью этого они приобретут привычку быть правдивыми». Утром перед городскими воротами по указу Правителя была установлена виселица. Около нее стоял капитан и солдаты. Было объявлено: «Каждый, кто входит в город, должен правдиво ответить на вопрос капитана». Первым в город вошел Насреддин. Капитан спросил: «Куда ты идёшь? Говори правду, иначе тебя повесят». Насреддин отвечал: «Я иду, чтобы быть повешенным на этой виселице». Капитан сказал, что это ложь. На что Насреддин отреагировал тут же: «Прекрасно. Если я солгал — повесь меня». Капитан задумался: «Но это будет значить, что ты сказал правду». В ответ Насреддин уточнил: «Вашу правду».

Что означает «говорить правду»? Как понять, правду ты говоришь или нет? Возможно ли вообще говорить правду? Зачем говорить правду и как не врать хотя бы самому себе? Каковы критерии того, говоришь ты правду в данный момент или нет? Почему говорить самому себе правду может быть трудно? В четверг, 28 марта 2013 года в московском антикафе «МЯУ» («Место Ясности Ума») состоялась первая встреча из цикла «Говорящие правду». В большой комнате в круг были составлены диваны, на них расположились пришедшие на встречу люди и около часа проговорили друг с другом — спокойно, не перебивая друг друга, не перекрикивая, в чем-то соглашаясь друг с другом, в чем-то друг другу возражая. И стараясь получить ответы на вопросы, с которых начинается этот абзац. И вот что из этого вышло. Читать дальше »

Альтернативно-философская страничка

Становление криминальных дефолт-элит, или Вещизм в себе

Рабом называется тот, кто, не любя своего дела,
работает ради средств существования.
Свободным – кто действует за свой страх и совесть. (Пришвин)
Свободный человек не делает ошибок. (Платон)

Не надо быть мудрым пехлеваном, чтобы произвести бесхитростное умозаключение: лотмановский протеизм двоедушия государственных собратьев, – вершащих наши с вами судьбы, – облечённый ехидством и иезуитской фальшью (не при новоизбранном Папе Римском будет сказано), суть продукт построссийской неорабовладельческой эпохи, основанной на анекдотичной противоположности поэтизации гайдаровского гиперрывка и платонизации путинского «прилёта», если не сказать «прихода» в сегодняшнее гиперпространство РФ.

Пена, сдуваемая свежесобранным полицейским концептом, категорически несопоставима с необозримым основанием, пакеляжем азимовского Геликона, айсберга, таящегося в бескрайних недрах политической конъюнктуры неорабовладельцев. Большинство из них, наиболее шустрых, рациональных, давно не интересует мелочь типа протухшей американской недвижимости, килограммовых бриллиантов, раскиданных по необозримым изумрудным берегам в Молочных переулках, устаревшей и «уставшей» от СМИ-шных циклических напряжений оффшорной темы (молчу про несчастный Кипр) и т. д. и т. п… Всё это пропуль на лоха, т. е. на меня, слюнтяя-обывателя, радующегося подставной полупосадке фигуранта в юбке из того самого изумрудного переулка в (случайно?) выползшем наружу коррупционном полуделе. Небольшой сбой в системе… похожий на обыкновенный идиотизм: «Доводить до идиотизма – особенность местной почвы. …А сочетание людей, чуть было не сказал «битых молью», – т. е. с некими повреждениями физиологических каких-то особенностей, – с безусловной узнаваемостью происходящего, оно почти до удушения действует на зрительный зал»… – сравнивает О. Табаков свивтовскую беллетристику с построением современной пьесы. Читать дальше »

О презентации книги А. Дорофеева «Божий узел».

В наше удивительное время достаточно дорисовать минусу чёрточку, как он, не сходя с места, делается плюсом. И вот уже знаменитое «я не читал, но скажу», с саркастической коннотацией, превращается в перспективную «стратегию чтения», разрабатываемую французским литературоведом Пьером Байаром: «Говорить о книгах и читать эти книги – два совершенно не связанные между собой занятия». Читать дальше »

Если бы у павианов была возможность закупать «Мерседесы», мотоциклы и прочую технику, мы бы часто наблюдали, как по саванне гоняют эскорты с мигалками.

Подражание? Безусловно. Человек во многом подражает приматам – и павианам в частности. Павианы умны и сильны иерархической организацией. Не имея тяжелого вооружения – клыков, копыт и когтей – они с успехом противостоят леопардам и львам. Павианы появились раньше человека и, скорее всего, человека переживут. Павианы не отравляют себя химической пищей и телевидением. У них невозможны революции, финансовые пузыри и кризисы перепроизводства. У павианов на протяжении многих тысячелетий стабильность.

Хотим мы того или нет, но мы многому научились у павианов и стараемся походить на самых успешных из них. Человек-павиан-неплатежеспособный, например, при ходьбе обязательно разводит в стороны локти и глядит исподлобья – типа «не подходи». Человек-павиан-побогаче в лепешку разобьется, но купит огромный джип: «я большой – значит сильный, а значит, имею право на самок. На столько самок, сколько влазит в багажник. Большое – большим!»

Еще у павианов – геронтократия. Власть стариканов.

Дабы обезопасить себя от внезапного переворота и подчеркнуть безальтернативность стабильности, геронты формируют вокруг себя пул из «шестерок» — ничтожных и слабых, но гнусных и подлых особей. Чтобы ответ на вопрос: «Если не он, то кто?» — был однозначен. Читать дальше »

Я родился мальчиком в родильном доме № 9 Миусской Рощи. Это Москва.

– Мальчик, – сказала санитарка Афросинья Аркадиевна и поправила на моей лодыжке бирку из розовой клеёнки: – Прямо бегемот какой-то, а не мальчик.

На клеёнке чернильным карандашом было написано: «Мальчик: 53см, 3 600 кг».

Меня на такси привезли домой, и положили на чёрный дерматиновый диван, на высокой спинке которого стояло шестнадцать фарфоровых слоников. У самого крупного из слонов были отбиты бивни. Читать дальше »

Концлагерь, временный перерыв.
Противно, верните мне смелость,
Так, чтобы мне не спалось, чтобы пелось,
И чтобы шел из меня надрыв.

Осенью я смогу сдать экзамены,
А сегодня оставьте, мы слепы, мы ранены,
Пёстрых песен бодрящий мотив
Бросит ниц всех тех, кто тих.

Отблеск облака ласка луны
Растворил свои двери апрель,
Замерцали по небу немые слова
Чьих-то грёз и невнятных вопросов
Как кабала, как взрослые, как они,
Невесёлые, Господи!
Травы твари по паре по особи
Жулик старый, промокший конвойный и малые,
Пробираясь сквозь хрип,
Кто последний – залип,
Затвердел и остался без воли, без вальса.

Фото: akseny.ru

В начале февраля 2013 года человечество потрясло известие – Папа Римский объявил о своем добровольном отречении от престола. Впрочем, потрясло ли? Ведь речь шла не о новом шоу Мадонны, и не о грандиозной свадьбе Элтона Джона, и не об очередном скандале в семействе Виндзоров. Ну, снял с себя Папа Римский митру. И что? Был один Папа, будет другой Папа. Какая разница? В конце концов, в мире полно других не менее интересных событий. И все бы нечего, да только тревожит одно обстоятельство – предыдущее отречение Папы было совершено почти 600 лет назад. Видимо, у Бенедикта XVI были довольно веские причины отдать перстень рыбака. А народ, как говорят, не проведешь. Весь мир чешет затылки: неужто радикальный поступок Бенедикта вызван гей-скандалами? Неужели Папа ушел, не выдержав прессинга «толерантности». Все может быть. Однако даже у самых толерантных людей известия о гомосексуальных разборках в церковной среде и последовавшей за ними отставкой Папы, наверняка, вызвали хрестоматийный вздох: «Прогнило что-то в датском королевстве».

Но только ли в «Датском королевстве» что-то прогнило? 23 апреля 2012 года Патриарх РПЦ Кирилл выступил с речью, знаменующей начало молебна в защиту веры и поруганных святынь. Это жутковатое выступление было ответом на безобразную, но, по сути, незначительную, глупую и бессмысленную выходку каких-то бездарных, никому неизвестных акционерок. Тысячи людей, часть из которых была облачена в яркие маскарадные костюмы, слушала двадцатиминутную речь Патриарха, похожую на выступление сержанта в школе новобранцев. Глядя сквозь яростный прищур, Кирилл метал молнии гнева в собравшуюся толпу. Да и во весь окружающий мир. И происходило это все на фоне циклопической постройки Храма Христа Спасителя, символизирующего для большинства россиян не величие Православия, а материальное богатство Российской Церкви. Даже малейшего намека на кроткий призыв к смирению, милосердию, доброте и любви к ближнему своему в речи Патриарха не прозвучало. Только всеподавляющая ярость и гнев господень. Церковь в лице Патриарха в тот день выглядела даже не государственной усмирительной рубашкой, а тяжеловестной дубиной, которой «безгрешная» власть лупила нас, грешников. Читать дальше »