Когда я перестаю делать что-либо перманентно необходимое мне для хорошего самочувствия (писать, например), я непременно начинаю нажираться. Результатом становится, как правило, какой-нибудь проёб. Например, мне ничего не стоит протусить всю ночь с бомжами и утратить очередной мобильный телефон, доставшийся мне совершенно бесплатно. И хотя мобильный телефон – невелика потеря (ведь это только своего рода замена, языческая жертва, понятно ведь, что я теряю его лишь для того, чтобы не понести другую потерю, которую предназначено было понести в ту ночь, а именно чтобы не утратить, например, чувство собственного достоинства, то самое чувство, которое мне всегда представлялось почему-то в виде коромысла, балансирующего на плечах постоянным невыносимым грузом), да, так вот, потеря невелика, но все же обидно!

Или вот тоже вариант сублимации для творческого лузера, подобного мне: тупо купить на горбушке совершенно не то, что хотел, просто потому, что оно имеет такое же название, а в этот момент еще и не заметить как кто-то вынимает у тебя из кармана очередное средство связи (ведь это символично, что я все время теряю именно телефон, а не, например, ботинки!).

Скорее всего это происходит из-за того что я отлыниваю. Мне лень делать то, что я должен делать себе как некий метафизический пророк. Проиходит это, безусловно, от неуверенности, точнее от неверия… Если бы я только мог быть хоть в чем-то уверен!

Иногда мне кажется, что меня настоящего уже не осталось – живет, ходит, пишет, говорит какая-то оболочка, мумифицированный труп меня, сдохшего года четыре назад, а то и больше. Что заставляет двигаться этот труп – бог знает. Опять же – кто здесь пишет всю эту чушь? Конечно, я избавился от многого говна, которое мешало мне жить тогда, с другой стороны вроде бы и сам в это говно превратился. Понтующийся мудак, ни на йоту не научившийся справляться со своими психологическими проблемами. Единственное верное средство – пустить йод по вене или написать публичную покаянную (то, чем я в последнее время занимаюсь по разным причинам здесь, в Блоге Перемен, о причинах – отдельно и позже).

Это как осадки, весна корёжит каждого по-разному. Кого-то ломают наркотические воспоминания, кто-то совершенно серьезно заболевает шизофренией, кому-то достаточно новых эротических впечатлений. Лично меня спасет креатив. Не сраные журналистские продажные тексты и соответствующие отчаянные самооправдания типа «а ну ладно, это же работа, нужно как-то выживать!» (а ведь такие тупые тезисы на полном серьезе уже стали тем, что позволяет мне каждый день зарабатывать деньги и чувствовать себя при этом не скотиной, а дельным человеком). Нет, не это. Хотя в последнее время свой талант я безжалостно продаю. Меня спасет то, чего я всю жизнь боюсь и избегаю, стоит только намеку на это появиться из меня. Это похоже на одержимость. Многие называют это вдохновением. Я склонен видеть в этом Бога. Я хочу научиться только одному: не бояться быть с богом и быть богом.

Сегодня мне приснился ужасный сон: люди, с которыми я общаюсь ежедневно, танцевали танец маленьких утят. Я тупо стоял среди них и не мог понять, зачем они совершают все эти нелепые движения. Проснулся и понял: сука, то, что они называют жизнью — это танец маленьких утят.
Раньше от «танца маленьких утят» меня спасало похмелье. Или пьянство – я притворялся мертвым, хотя всего лишь был мертвецки пьян. А они плясали по мне, как могли — наступали на руки, били по голове, пытались отрезать от меня прядь волос, чтобы показать своему ублюдку-боссу. Они знали, что я победил их, и что по-настоящему мертвы-убиты они. А мне светило электричество водки, или, например, сияние долгих таблеток, и убаюкивало мерцание полной луны…
И вот опять: вокруг убийственная нежность дикой весны. Я опять забыл, что и как надо думать, чтобы подчинить себе это животное. Это мучительно неприятно — почувствовав себя на некоторое время сильным хищным зверем, резко ощутить себя насекомым. Я просто забыл интонацию, при которой мысли принимали бы именно тот материальный облик, который мне нужен. А вокруг снова наступает на пятки бессмысленный вековечный детсадовский ТАНЕЦ МАЛЕНЬКИХ УТЯТ. Самсара.

Когда руки вдруг становятся столь огромны, что попасть пальцем по нужной клавише, не задев восемь соседних, более невозможно, остается, задумчиво почёсывая паркет, думать о светлом будущем Родины. Выковыривая из-под ногтей жужжащих зелёных мух и закрывая их в банке с перемолотым в мясорубке шоколадным тортом (в таком виде торт почти похож на дерьмо), не уставать визуализировать облик Золотого Правителя, плывущего в весельном кроме с сахарными яркими звёздами по текиловой речке. О Золотой Правитель! Из груди моей недостойные языки всклокоченного духовного, сплевывая прежнее, отказываясь от колючего дел неправедных, лакают из реки Позволенного Посвящения. Где хитрые взгляды вверх и восторженные в иную сторону, где репейный комок хулы, осквернявший горло мое в силу неведения? Обновленная жизнь моя светом теперь залита твоим! Зелёные, почти золотые мухи смешиваются с мякотью торта и я вижу жизнь в мертвом и уже почти не вижу отличия их. Радостный полнящий всплеск солнца из форточки режет на части взгляд, раня до стены, до кирпича вглубь. В желтом небе летают, жестикулируя, легкие пальцы твоих единственно верных рук, сто ликов твоих со всех возможных сторон, изнутри и из запредельного являют нам все, что есть и нет, лики истины. Твои слова играют, как бронза мух в банке, жужжат, как их лёгкие крылья, рождают истину в любом месте и для любой ситуации. Нержавеющие зубы твои перемалывают неправое — течет по миру красное, коричневое, всех цветов, кровь смешивается с текилой речной. И только твоею милостию руки у нас тяжелеют, как жены крестьянские от оккупации, как зерно щавеля в добрый год, как туча, к которой привязали слона. И листы наши боле не вбирают хулу, и волосы касаются неба, и сладкий весельный кром килем режет нас напополам. Славься и царствуй, и вОроны твоя да долбят древо земли, и червие твоя да пожирают его. Ох-ох…

вчера, прежде чем уснуть, внимательно вслушивался: в голове копошилось такое, что трудно было распознать, и тут я понял, что напрочь лишен возможности как-либо вербально выразиться. Любая фигня, которую я тут – или еще где – могу написать, абсолютно не соответствует – то есть вообще совершенно никак – тому, что происходит на самом деле. Грубо говоря, если бы я, к примеру, не думал бы над своими словами, а просто вот так-то и так-то фиксировал то, что там есть, как некий аппарат, то вышло бы сейчас что-то вроде:

Тракторы, Ира, иероглифы. Античная литература. Впрыскивание. Летательный аппарат. Сумка с документами. Студентка технического вуза.

шестиполосный еженедельник про небесную ртуть и телевизионные объявления для утопленников.

Замирает свет. Шоколадный воздух оставляет шанс задохнуться как следует. Приятные воспоминания ни о чем — воспоминания, похожие на еле уловимый запах опавших листьев. Свежесть закончившегося дождя, печальные шорохи ветра в умирающей листве.

Дюймовочка! Мечта! Хрустальные вафли. звездные капли.

Прозрачен вечер
А значит нечего
ждать
Нечего черного
неба беречь
Ласковым солнцем вернется
Плеть огня
блудного дня
Берег-корона-карета-земля

Перочинный нож для меркантильных ублюдков, сонные прения весенних месяцев, блошиный рынок на окраине города, безмозглые сандаловые кроты.

Мировая экономика под угрозой срыва, в больницах опять не кормят больных, все, что кому-то приснилось сегодня, будет. Море…

совсем недавно я знал такого человека
который был вот так лыс
и ходил в камуфляже.
и жил в комнате, в которой вот такие стены,
на которых углем нарисован человек.

очень неумело нарисован.
и который спал почти на полу.

прекрасный человек.
только он больше не лыс.
и больше никаких в нём перемен.

разве, что чем дальше
он больше становится скучным сам себе.
и начинает радоваться даже самым мелочам.

Когда меня заносит в какое-нибудь заведение типа клуба «OPERA» или там в какой-нибудь еще такого рода «RAЙ», я, в зависимости от настроения и событий прошедшего дня, либо впадаю зону беспредельного отвращения к посетителям этого места, либо чувствую крайнее удивление по поводу того, как могут все эти люди тратить драгоценное время своей краткой молодости на потные пляски под бессмысленную музыку, похожую на предродовые схватки беременной самки опоссума. Либо же – третий вариант – я… души в них не чаю.
«Надо же, какая нелепая сучка!» – думаю я, глядя на извивающуюся на танцполе разряженную гламурную пигалицу. Девочка в этот момент замечает мой прицельно направленный на нее взгляд и посылая мне улыбку, призванную очаровывать и сбивать с толку, начинает выделывать еще более, по ее мнению, сексуально-дурманящие па. Я отворачиваюсь и думаю: «Нет, ну и дура, это же повеситься можно. Зачем я здесь? Если бы только у меня были деньги на такси…»
Но когда мне хорошо, когда я получил много денег, когда по улице летает теплый ветер, а в улыбках всех красивых девушек сквозят неуловимые обещания мимолетного счастья, все по-другому. Я знакомлюсь с этой оперной матрешкой и через полчаса уже мы едем ко мне. И плевать на то, что она дура. Все равно нам будет приятно.

Жизнь хомяков наступает. От неё не убежать, если ты не социальный гений или, например, тебя в дестве не научили быть буддой.

Она везде и ждёт каждого в свои объятия, кого-то сразу и забирает, а кого-то ближе к старости. Иногда она не хомяк вовсе, а морская свинка или псевдо-ядовитый уж.

А меня захватила жизнь настоящего хомяка: 9-18х5. Пойду в террариум и подарю свою жизнь питону, а сам буду жить сам по себе. Я уже узнал адрес террариума, скоро узнаю график работы и цену за вход и начну копить деньги.

Яша сидит за столиком напротив Бори. Наливая по четвертой он проникновенно смотрит в борины глаза и сообщает: «Я не сомневаюсь, что у нас все получится. Ты гений, поэтому нам надо держаться вместе. Я всегда знал это. Выпьем за успех нашего дела!». Боря ничего не отвечая опрокидывает рюмку водки и, оглядываясь мутным взглядам по соседним столикам, замечает меня. «Сигареты не будет?». «Нет», — говорю я, удивляясь, что этот пидорообразный сценарист (именно сценарист по их разговору судя, который ничего не писал уже полгода, а только просиживал свои штаны в этом убогом кабаке)… что он выбрал чтобы попросить сигарету именно меня — единственного не курящего из всех посетителей этого маргинального отстойника. Каждый раз, когда я попадаю в такое место, я боюсь остаться там навсегда – эта зараза хуже гепатита С. И к тому же они все такие безответные добряки, политкорректные бляди, разленившиеся, расплывшиеся пидоры, что даже если я сейчас встану на стол и громко сообщу им о том, что они все пидоры и подойдя к каждому из них придумаю сделать или сказать – специально для каждого — что-нибудь омерзительное, никто не ответит мне. С ними элементарно скучно.

Многое из того, что я, возможно, мог бы написать здесь, наверняка было бы воспринято превратно, тем не менее, я продолжаю.
Часто мне кажется, что мои дни сочтены, а все мои друзья, которые пока остались в живых, давно уже стали совсем другими, и, скорее всего, сошли с ума. Тоже самое можно было бы сказать и обо мне.
То, что я интересуюсь, по большому счету, только своей персоной, конечно, не подлежит никакому сомнению. Я знаю, что это неправильно, и что надо жить по-другому. Я даже приблизительно знаю, как это “по-другому”, но…
Мне отвратительно, душно и холодно одновременно. Очень хочется выпить или вмазаться. Душно и холодно не физически, а на духовном уровне, разумеется. Не то чтобы это была пустота, скорее это какое-то внутреннее осознание собственной никчемности и оторванности от некого жизненного центра на уровне чувств. Зависимость, психологическая, наверно, это и есть подобного рода оторванность.
ПРосто мир за окном в какой-то момент вдруг стал ошеломляюще, чудовищно желтым. Желтый воздух, желтое небо, желтые деревья, желтые дома. Мне стало даже страшно, к тому же стекла в окнах невыносимо тускло звенят от ветра. “В сумерки у тебя стеклышки в окнах звенят от ветра”, — сказал мне однажды мой дачный приятель Артем, когда мы накурились как-то летним вечером у меня на терраске. Я помню, пришел тогда в полный восторг от этого замечания, и даже поначалу не поверил ему, — только потом, когда немного отошел и сидел там уже один-одинешенек, услышал: действительно — звенят. Звенят не так красиво и грустно, как хотелось бы, когда я пытался себе это представить, только-только восприняв сообщение Артема. Но все-таки звенят: низко и пошло. Звенят всего лишь потому, что плохо вставлены в оконные рамы.
Теперь они звенят иначе, но тоже ничего красивого. Все мы тоже так вот по-уродски чего-то там звеним, как грязные стекла, плохо вставленные в кривые оконные рамы… Танцуем, общаемся, разговариваем, отступаем, сдаемся, целимся, стареем… Мертвые могут танцевать. Звени, город!

Сегодня, когда просматривала карманы в поисках забытой там мелочи, наткнулась на визитку геста, в котором останавливалась в Дели. И она заставила меня все очень живо вспомнить. На меня вкрадчиво наплыло то самое чувство, что наверняка будут чувствовать в будущем при пространственной трансформации. Запах, мысли, которые в тот момент жизни были у меня, ощущения и т.д. Незамедлительно у меня возникло чувство любви и привязанности к этому клочочку бумаги, который подействовал на меня как катализатор.

Что такое вообще «вещи» (дорогие тебе вещи или ненавистные, окружающие тебя)? В некотором смысле это просто кусочки твоей памяти, в данном случае находящиеся во вне тебя. Это не привычная привязанность к вещам (… мы рабы вещей), против которой так восстает Чак Паланик и другие, тем самым ограничивая наши возможности виденья того, что же такое вещи нас окружающие.

Иногда я пытаюсь вспомнить что-нибудь из прошлого — посмaковать, поразжевывать. Редко, но получается достичь той же ясности, что и при взаимодействии с вещами. Но возможность некоторых вещей и даже просто образов ввергать меня в такое четкое воспоминание просто пугает. Вот я подумала, может всякие там «вещицы» это просто части нас самих. Мы из-за своего эгоизма только чувствуем их как нечто отдельное, ведь это не наша рука или нога, которые при удачном стечении обстоятельств на протяжении всей жизни остаются с нами. Через руки мы чувствуем мир, но ведь и через некоторые «клочочки» тоже…

Можно также сказать, что не только вещи, а и мы сами — это память. Интересно вот только чья и в какой степени?

Профессор вошел в аудиторию, как всегда за пять минут до начала лекции, и устало окинул взглядом собравшихся студентов. Студенты еще немного пошелестели, пошептались, и лекция началась.

— Сегодня речь пойдет об энергии. Точнее — об энергиях. Как вам это объяснить подоходчивей… В физических терминах мы все знаем, что такое энергия. Для физика это довольно четко очерченное, материально обоснованное понятие, все мы знаем это, да…

Лектор потрогал волосы правой рукой, как бы снимая с них невидимую шапку усталости, положил руки на кафедру перед собой и продолжал:

— Но мы сегодня будем говорить не о физике. То, что занимает меня уже много лет и составляет предмет моих непрестанных, — он на секунду задумался, как будто искал нужное слово, — непрестанных исследований, лежит совсем в другой плоскости. Я называю это «судьбой энергий». Судьба. Именно этим, слишком, как может показаться, поэтическим словом я предпочитаю называть то, с какой неисповедимостью, с какой удивляющей непредсказуемостью и непоследовательностью энергетические потоки проявляют себя в нашем мире. Артюр Рембо и Рокфеллер, Тед Тернер и Курт Кобейн, братья Вачовски и Чарльз Мэнсон, Брюс Ли и Борис Березовский — все они так или иначе транслировали энергии примерно одного и того же качества и в приблизительно равных количествах… Но насколько по-разному и по силе воздействия, и по частоте, и по чИстоте, и, разумеется, по форме! И какие разные обстоятельства сопутствовали этому… Вот именно эту разницу проявлений я и называю неисповедимостью путей энергий, судьбой.

Он говорил тихо и медленно, как будто обдумывая каждое слово, на ходу откуда-то вытаскивая его. Как если бы он слушал текст своей лекции, а затем в режиме реального времени повторял бы его перед публикой.

— Я много раз сталкивался с людьми, не верящими ни в какие догадки такого рода, но ни один из них не смог представить твердое и реально обоснованное опровержение тому факту, что энергии обладают своей собственной судьбой, как, впрочем, и своей собственной волей…

Профессор встал. В слове «воля» звучало что-то удивленно-вопросительное. Чего-то такое, чего по идее в нем быть не должно было… Как будто профессор услышал от самого себя что-то поразительно неожиданное. Он неподвижно смотрел куда-то перед собой, чуть выше голов студентов, туда, где горела самая далекая от него лампа. Многие обернулись туда, полагая, что лектор указывает своим взглядом на нечто достойное внимания.

Секундой позже тишину в аудитории оборвал громкий звук, это был стук упавшего всею своей тяжестью на деревянный пол кафедры тела. Упал профессор. Он был мертв.

Мы сидим сейчас в номере отеля в китайском городке Гуйлин и отмечаем наступление Нового Года по Китайскому лунному календарю… Два часа назад мы съели целого сома (нужно в этот вечер съесть целую, не нарезанную на кусочки рыбину, чтоб все было полным в наступающем году). А теперь слушаем бесконечный треск и грохот петард, который плотной стеной, сплошной канонадой разносится по всему городу за окном. Китайцы начали праздновать еще сегодня днем, тогда взрывы раздавались только кое-где и не все время, а сейчас (сейчас здесь уже 23.25) они разошлись не на шутку — взрывают так, что стекла дрожат (но это совсем не то, что в России, гораздо мощней, взрывают много, щедро, у каждого дома, не спят по традиции всю ночь, утром пойдут поздравлять родственников).
Взрывать — это древняя традиция, они отпугивают этими звуками злых духов, которые в эти дни (дни наступления весны, начала нового цикла) пытаются разрушить дома людей и всячески навредить.
На улице холодно. Мы совсем отвыкли от такой погоды. За восемь месяцев странствий по тропикам температура +1 для нас стала чем-то немыслимым. Мы пьем хризантемовое какое-то или просто цветочное китайское вино. Крепкое, 20 градусов, какая-то настойка даже, а не вино. Едим мандарины и семечки, слушаем, как китайцы отгоняют духов. Для нас это первый настоящий новый год в этом году (потому что в Таиланде, где мы были 1 января, праздника не было). Так что с Новым Годом! Китайским годом земляной крысы!

рисунок Заштопика

Update: ПОЛНОЧЬ, КИТАЙЦЫ ОБЕЗУМЕЛИ! ОНИ ВЗРЫВАЮТ ВСЕ ВОКРУГ! В ДОМАХ И НА УЛИЦАХ!!!!

Во многообещающей бульварной газете «Московский корреспондент» появилось интервью с постоянным автором и редактором Peremeny.ru Олегом Давыдовым. Интервью непосредственно связано с книгой «Места Силы», которую он пишет в разделе «Колонки» уже более двух лет. Предваряет интервью замечательный подзаголовок: «Три мертвых монаха заблокировали все космические спутники США». Великолепный образец таблоидного жанра.

итак, сетевая версия очередного взгляда со стороны СМИ на деятельность портала Peremeny.ru и его авторов

update: на сайте Peremeny.ru опубликована первоначальная версия интервью, еще неадаптированная для газеты. Сравнить?

Ха, у меня появились проблемы с восприятием мира. Я не буду винить в этом растения (например шалфей), не буду винить дома (например веранду в детском садике), не буду винить свои любимые места (например крышу).

Но проблемы есть и кто-то в этом виноват (и это не я!), потому что я больше не вижу монитора на своём ноутбуке, точнее вижу, один раз в сутки: с утра (когда просыпаюсь в смысле, совсем с утра я вообще ничего не вижу), раскрываю ноутбук и вижу тёмную матрицу, но тут же его включаю (какой-то идиот сделал невозможным включение ноутбука без раскрытия, а вот в ibm 390e можно было! и в 600e тоже!). Даже перед тем как лечь спать я не вижу матрицы: я закрываю ещё работающий ноутбук и он выключается не привлекая внимания. Да чёрт побери, плевал я на эту матрицу, я бы вообще его не выключал, но не могу спать, когда он гудит.

Но стоит мне его раскрыть и нажать на маленькую кнопку, как больше матрицы нет, а есть волшебный мир, плоский, из буковок, но прекрасный. Я больше не вижу обычных ников, я вижу целые истории людей, стоит мне увидеть знакомое имя и всё, я сразу же представляю, как эти несколько букв могут улыбаться на мои фразы и писать свои в ответ.

Нет, я ни разу не волшебный принц или крутой накаченный мачо, я такой же какой я и есть, с самоощущением у меня всё отлично, а вот в то, что в этих 14 дюймах по диагонали целый другой мир — я уже плотно верю.

Хотя, я знаю кто виноват, но не скажу, чтобы себя не компромитировать (да и так всё понятно, меня предупреждали, а я послушался, just for fun).

Вот и не верь после такого в киберпанк.

Я щурюсь от яркого, всепоглощающего света. Я закрываю ладонью лицо от солнца, закрывшего собой все небо, впитавшего всю темноту теней. Я закрываюсь руками — но они стремительно тянутся к солнцу, как тростник, который растет на глазах. Я весь вытягиваюсь в тростник, прорастаю в небо и лечу. Как мотылек, на свет — бездумно. Безумно, может быть. Ничего, теперь можно – я скажу. Я молюсь на свет. Я пью свет. Обнимаю свет. Я хочу только свет, знаю только свет. Во сне и наяву – свет. Я – свет.

Людям обычно не нравится, когда я им об этом говорю. Особенно тем, кто думает, что знает тьму всяких вещей. Тем, кто знает лишь тьму всего, и ничего – про свет. Спящим, лишенным рассвета — не нравится.
Но я и не хочу – нравится, я хочу лишь идти. Хотя бы вот так — щурясь, закрываясь от солнца – ступать по этой выцветшей от слепящего света траве, в которой гниют прошлогодние листья. Идти, ступая словно по свету. Пусть даже я и есть гниюший лист. Пусть даже весь мой полет – как у подбитой птицы, бьющей крыльями по земле. Все равно. Я бью крыльями по земле, и лечу — никто не знает, куда. Никто вообще ничего не знает. Никто ни во что не верит. Никто ничего не любит. И я ничего не люблю. На самом деле, я не люблю даже свет, я не верю в свет. Но он – есть. Я тянусь к нему руками, вытягиваюсь в луч и лечу.

И я вижу – лес гнилых листьев, рой горящих мотыльков. Вижу птиц с перебитыми крыльями, которых выбросил на черный песок бурлящий океан света. Вижу людей, которые повисли на железных прутьях в метро. Птицы низкого полета разбиваются о лобовые стекла машин, несущихся в ночь. Я, как и многие, отстал от своих. Даже свет здесь гниет, расслаиваясь на цвета, окрашивая все вокруг. Я вижу – и не хочу видеть. Это не страдание, это просто темнота.
Я закрываю глаза и вижу: Свет…