Обновления под рубрикой 'Прошлое':

Уильям Блейк. Древнейший из дней (альтернативное название - Бог-архитектор, 1794 г.)

Вот она и настала, эта эпоха колоссального сдвига – фундаментальный кризис ценностей, всеобщий постмодернистский релятивизм, тоска по традиции и, похоже, никаких перспектив. А мы, тем не менее, мы все еще хотим быть счастливы. Хотя все яснее и яснее понимаем – несчастье укоренилось в нас гораздо глубже, чем это казалось в прошлые века. Тогда еще была надежда, сейчас становится ясно, что зло органически присуще нашей природе. Ад внутри. И дело не только в политике, не только в идеологии. Никакая социальная система не в силах помочь нам избавиться от некоего фундаментального невроза. Быть может, мы все рано или поздно сойдем с ума?

Мы, собственно, с этого и начинали, когда природа отпускала нас в свободное плавание. В основе самой жизни заложен разрыв. Психологи говорят о травме рождения, мы начинаемся с болезненного отделения от матери, с разрыва пуповины. Но травма даже гораздо глубже – ведь когда-то разрыву было подвержено и само неорганическое, когда из него вычленялась органическая жизнь. И все живые организмы, вероятно, должны хранить память об этом. Похоже, само становление природы есть как бы некая изначальная шизофрения. А расщепляться, разделяться всегда больно. Получается, что мы – шизофреники и мазохисты по своей природе. Хорошее начало, не правда ли? А для размышлений о счастье, в особенности.

Первым во всей полноте экзистенции об этом помыслил наш русский писатель Федор Михайлович Достоевский. Он исходил не из знаний психоанализа, которые появляются значительно позже, а из своих гениальных интуиций. Вот как, например, описывал мгновения перед самоубийством или эпилептическим припадком Кириллов, персонаж романа Достоевского «Бесы»: «Есть секунды, их всего зараз приходит пять или шесть, и вы вдруг чувствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. < …> Это… это не умиление. < …> Вы не то, что любите, о – тут выше любви! Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость». Конечно, выбирая эту экстремальную цитату, мы намеренно сгущаем краски – мы хотим, чтобы наш тезис выглядел рельефнее. (далее…)

                  В новостях CNN я черта, за которой провал.
                  Борис Гребенщиков. «Навигатор» (1995)

                Банальность – это избитая истина. Её проблема в том, что она перестаёт быть истиной – стёртость смыслов, исчезающих от повторения без задержки над тем, что, собственно, мы повторяем, приводит к тому, что истина становится ложью – банальность это ведь предательство той самой истины, которая когда-то существовала в словах. Мы пробегаем по словам, отмечая знакомое, слышанное, читанное – а раз так, то оно необязательно, ведь то, что нам знакомо, мы склонны расценивать как то, что нам принадлежит, нами и освоено. Но здесь – в случае с истинами, не важно высокими или низкими – никакое присвоение невозможно, мы не можем ими обладать, и нам хватает протеза знакомого, избавляющего от необходимости возвращаться вновь и вновь: повторение работает как избавление, как невроз навязчивых состояний уводит от действительной проблемы.

                Мы погружены в сиюминутное – а прежние механизмы, помогающие вырваться из сиюминутности, либо исчезли, либо сами стали составной частью «сиюминутного», не извлекая нас из него, но сами погружаясь в него: всё чаще это единственный способ для них быть замеченными, обрести «реальность». Нет, разумеется, есть то, что вспоминаем мы все, как «несиюминутное» – семья, дети, родные и близкие. Выкладываем на Facebook’е или ВКонтакте их фотографии – в продолжение их «постя» цветы и котов. Это быт – то, за что мы цепляемся. Но зацепиться за него можно только в том случае, когда есть нечто больше его. Быт тогда держит нас, когда через него просвечивает бытие, сам по себе он беззащитен перед напором времени. (далее…)

                Надо мной можно смеяться, да, я фанатик идеи Выготского, что художественность есть противоречивость элементов художественного произведения. Но мне очень редко удавалось найти художественность в архитектуре. Это потому, наверно, что архитектура прикладное, а не идеологическое, искусство, «искусство для», для применения обособленно-конкретного. Дом – для жилья, крепостная стена – для защиты города… Функциональность (ДЛЯ) сильна. А идеологическое искусство предназначено для испытания сокровенного мироотношения. Из-за сокровенности оно полуподсознательно. А из-за наличия подсознательного – невозможно найти средства для прямого выражения этого неосознаваемого. И что тогда делать? – Выход – стихийный – всегда один: выражаться противоречиво. Это Выготский и открыл. До него технологический аспект художественного творчества был неизвестен, и потому думали, что бог внушил художнику сделать, как он сделал. Верующие так думали. (Атеисты теперь, не знающие про открытие Выготского, относят успешность к вдохновению, озарению и т.п.) И в практике не было в ходу слово, обозначающее то переживание, которое случается с воспринимающим произведение искусства. Слово это предложил Выготский же – катарсис*.

                Это – полуосознаваемое явление, относящееся непосредственно к действию искусства. Выготский же предложил различать и последействие искусства – переведение из подсознания в сознание в виде вербализации, словесного оформления того, что хотел сказать художник своим произведением. И до Выготского всё это благополучно стихийно всеми исполнялось. И историк искусства оперировал уже готовыми, сложившимися в обществе словесными формулами осознанного, оформленного словами, катарсиса, не применяя слов «катарсис», «подсознание», «сознание». Вся технология, точнее психология, восприятия искусства для историка не существовала. И его дело было группировать осознанные катарсисы от конкретных произведений в бо`льшие образования, во временны`е связные цепи этих образований – в историю духа. Получалась история искусства как история духа. (далее…)

                без права на амнистию

                Скоро никого не останется.
                Будут биться до последнего, как тогда, –
                но сил мало, силы уже не те.
                Их расстреливали, взрывали, жгли…
                Потом сажали, пытали, прощали, кого успели, кто выжил.
                Восхваляли-почитали, выводя раз в год под оркестр на городские площади.
                Вновь забывали до срока. Шестьдесят семь…
                прибавить двадцать тех, юных, –
                стало восемьдесят семь плюс много ли ещё? –
                два, три, десять… хорошо бы.
                В итоге юбилейная медаль да заслуженная пенсия,
                что в пересчёте на хлеб меньше пайки, выделяемой в тюрьмах.
                Всё равно борются, словно на той войне.
                Сколько их, ветеранов?
                Да сколько б ни осталось – каждому по жилплощади, слыхал?
                А до этого, где они обретались, как?
                Не так уж и много потребуется квартир…
                через шестьдесят семь лет после Победы,
                всего ничего квартирок-то.

                Что теплится в выплаканных,
                выпотрошенных судьбах солдат Великой Отечественной?
                Кто б знал…
                Боль, гордость, успокоение, обида?
                Они давно уже равны – победившие и реабилитированные
                в честь большого всенародного праздника.
                Одни за Родину воевали, вторые за неё сидели,
                порой меняясь ролями, такое было время.
                А сейчас оно какое, время, другое?
                Может, не тех амнистировали, не ту страну спасали,
                не тогда родились, не за то гибли?..

                Опять бой.
                За квадратные метры, дорогие награды,
                копеечные накопления из-под кружевных накидок на шифоньере,
                за золотые звёзды на старых выцветших кителях,
                кучами сваленных в подвалах ночных скупок.

                Кто ж привёл-привадил вас в страну эту, черти-недруги?
                Откуда взялась ты, вражья нечисть,
                в городах, на улицах, душах наших?
                Аль другой крови, коли нипочём тебе страданья стариковские,
                али вовсе выгнать тебя некому за стены русские?
                С какою же силой впиталась нечисть вражья в нас самих,
                что стала сутью, кровью?
                Нет ответа…
                Только смотрят безутешно на гранитные постаменты «новые» правители,
                дети детей войны, поминая павших,
                виновато кланяясь Вам,
                ветеранам Великой битвы за безоблачное будущее,
                которое ещё не наступило…
                И вряд ли наступит, хочется добавить,
                но это больно слышать, особенно им,
                пожилым, немощным, но гордым, твёрдых духом,
                с горящими до сих пор глазами, широким сердцем,
                готовым, несмотря на возраст помогать людям,
                требующим участия… всем:
                дочерям, сыновьям, внукам-правнукам, зятьям-невесткам,
                только не им самим, – зачем? –
                они же до сих пор в бою. Без права на жалость.
                Без права на амнистию.

                8 мая 1903 года умер художник Поль Гоген

                Гоген, 1891 г.

                «Невезение преследует меня с самого детства. Я никогда не знал ни счастья, ни радости, одни напасти. И я восклицаю: «Господи, если ты есть, я обвиняю тебя в несправедливости и жестокости», — писал Поль Гоген, создавая свою самую знаменитую картину «Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем?». Написав которую, он предпринял неудачную попытку самоубийства. Действительно, над ним будто бы висел всю жизнь какой-то неумолимый злой рок.

                Биржевой маклер

                Все началось просто: он бросил работу. Биржевому маклеру Полю Гогену надоело заниматься всей этой суетой. К тому же в 1884 году Париж погрузился в финансовый кризис. Несколько сорванных сделок, пара громких скандалов – и вот Гоген на улице.

                Впрочем, он давно уже искал повод погрузиться с головой в живопись. Превратить это свое давнее хобби в профессию.

                Конечно, это была полнейшая авантюра. Во-первых, Гогену было далеко еще до творческой зрелости. Во-вторых, новомодные импрессионистские картины, которые он писал, не пользовались у публики ни малейшим спросом. Поэтому закономерно, что через год своей художнической «карьеры» Гоген уже основательно обнищал.

                В Париже стоит холодная зима 1885-86 года, жена с детьми уехала к родителям, в Копенгаген, Гоген голодает. Чтобы хоть как-то прокормиться, работает за гроши расклейщиком афиш. «Что действительно делает нужду ужасной — она мешает работать, и разум заходит в тупик, – вспоминал он позже. – Это прежде всего относится к жизни в Париже и прочих больших городах, где борьба за кусок хлеба отнимает три четверти вашего времени и половину энергии».

                Именно тогда у Гогена возникла идея уехать куда-нибудь в теплые страны, жизнь в которых представлялась ему овеянной романтическим ореолом первозданной красоты, чистоты и свободы. К тому же он полагал, что там почти не надо будет зарабатывать на хлеб. (далее…)

                6 мая исполняется 25 лет со дня смерти Марлен Дитрих



                В начале мая 1992 г. вся Франция, казалось, была обклеена постерами с фотографией Марлен Дитрих. Кадр из фильма «Шанхайский экспресс» выбрали символом открывающегося 8 мая 45-го Каннского кинофестиваля. Но за два дня до открытия стало известно, что « символ фестиваля» ушел в мир иной.

                Смерть Марлен в тот момент не вызвала никаких подозрений. Ей было уже 90 лет, и последние 15 из них она почти безвылазно провела в своей парижской квартире на авеню Монтень. Лишь десять лет спустя Норма Боске, секретарша Дитрих, высказала догадку, что причиной смерти звезды был не инфаркт, а самоубийство. После очередного кровоизлияния в мозг она больше не могла оставаться без постоянного присмотра, денег на сиделку не было, а переезжать в дом престарелых Марлен категорически не хотела. И она приняла смертельную дозу снотворного. (далее…)

                5 мая 1818 года родился автор «Капитала»

                Он писал о деньгах, которых у него не было, и о пролетариате, которого в глаза не видел. Его идеи были сколь грандиозны, столь и провальны. Но в громадье его трудов всегда можно найти что-то остроумное и креативное. Его личная жизнь тоже не вписывается в обычные рамки.

                Мальчик из Трира

                Родина Маркса – Трир, город в Рейнской провинции, которая за три года до его рождения перешла из-под власти Франции к Пруссии. Предки его отца были раввинами, сам же Гершель Маркс Леви выбрал юридическую стезю. При французах он успел стать преуспевающим адвокатом, однако прусские законы не разрешали евреям замещать государственные должности и заниматься частной практикой. Тогда он принял лютеранство и стал Генрихом Марксом.

                Своих четверых детей Генрих Маркс крестил в 1824 году, Карлу тогда было шесть лет. Он был любимцем семьи и маленьким тираном. Ездил на сестрах, как на лошадках, на большой скорости с горы Маркусберг. Хуже того, заставлял девочек есть «торты», слепленные из грязи… Они – ели. В награду Карл сочинял для них увлекательные истории.

                В роду его матери, Генриетты Пресбург, мужчины тоже были раввинами. Сама она, приняв вслед за мужем лютеранство, все равно ходила в синагогу и учила сына ивриту. Принято считать, что мать Маркса, в противоположность отцу, была необразованна и неумна. Но Генриетта (судя по письмам) вовсе не была дурой. (далее…)

                Сегодня Сирия на гребне новостной волны. Все СМИ начинают свои потоки с Сирии. А вот немного другой материал о Сирии, который способен расширить наши знания об этой стране, о народах, которые там живут, о древнейшей культуре, которая там родилась, о сплетении религий, обычаев, языков…

                Сирия – это мозаика различных культур. Это очень глубокие пласты истории. Невозможно решать сирийские проблемы в стиле черное-белое, как это пытаются делать многие западные аналитики, политологи и журналюги.

                Примерно в 1950-х годах на территории современной Сирии, в древнем городище Угарит были найдены глиняные таблички с древними текстами. Тексты написаны горизонтально, слева направо, в аккадийском стиле, на хурритском языке. Было найдено много таких табличек. Большая часть табличек – сломаны на куски. Но из трех различных кусков удалось собрать табличку, представленную на фотографии. На этой табличке написаны ноты самой древней мелодии в мире. (далее…)

                2 мая 1886 года родился Готфрид Бенн, немецкий поэт, писатель, эссеист, одна из фундаментальных фигур немецкого экспрессионизма

                        Всё – берег, но вечно зовет море.
                        Готфрид Бенн

                      Готфрид Бенн – человек, стиль, дорическая колонна, пространство. Он собирает имена существительные. Статика – сфера его искусства. «Слова – это всё», как говорил Гофмансталь. Сейчас, по прошествии лет, становится очевидным: Бенн – один из крупнейших немецких поэтов ХХ века, еще яснее – что это одна из последних опорных, осевых, фигур модернистской эстетики накануне ее постмодернистского переворота.
                      «Стиль выше истины, поскольку несет в себе оправдание существования». В этой мысли, проходящей через все размышления Бенна об искусстве, конечно же, угадывается наследство «базельского отшельника». И Бенн этого никогда не скрывал. Прямыми и скрытыми цитатами из Ницше пронизано все его творчество – эссеистика, проза, стихи. Эстетика, а не этика – вот краеугольный камень бытия. Ницшеанскую мысль об искусстве как человеческой предназначенности Бенн кладет в основание своих размышлений, адекватно своему времени додумывает до конца и передает временным потокам и дальше. Не политик, не воин, не религиозный жрец, не банкир, а художник – вот кто в понимании Бенна есть человек, вот его последнее определение. Выражение как судьба. Форма как идеал. Подобно многим своим современникам, Бенн открывает человека без содержания1, ставя на место содержания выражение. Кажется, что мы повисаем над бездной. Как – императива больше нет? Но Бенн лишь призывает взглянуть на плоды человеческой деятельности (да и на сам исторический процесс) с точки зрения искусства. В такой перспективе многие вещи открываются совсем с неожиданной стороны. Бенна часто упрекали в нигилизме. Но ведь все дело в том, что вы делаете со своим нигилизмом, парировал он. Отрицание – высшая из мыслительных функций. Но не ради отрицания как такового следует отрицать. А лишь, чтобы расчистить путь и обнаружить новое пространство. Ибо только так и может родиться стиль. Бенн знает секрет – форма освобождается. Ей тесно в мире готовых правил, она сама есть некое новое правило, которое само себя творит, само себя формирует. А для этого нужен простор, нужна не заполненная еще ничем длительность. Искусство как последняя, а лучше бы сказать, первая метафизика. Человек задуман художником.

                      Права человека, государства или права общества (выразимся именно так, в антиномиях современного накала страстей) никогда не интересовали Бенна как предмет творчества. И дело здесь даже не в асоциальности. Это Бодлер или Рембо бросали обществу вызов. Бенн фигура вполне академическая. Его недоверие к моралистической мысли как таковой порождена его увлеченностью эстетикой. Он шел вслед за Шиллером: «Мысль – младшая сестра нужды». И добавлял от себя: «Она всегда рядом с топором». (далее…)

                      28 апреля 1845 года родился русский меценат, известный коллекционер живописи, основатель частной картинной галереи Иван Цветков.


                      В.Е.Маковский. «Любитель живописи». 1907

                              Как вы можете увлекаться этой чепухой?
                              И.С. Остроухов
                                    Не храни ты ни бронзы, ни книг
                                    Ничего, что из прошлого ценно,
                                    Всё, поверь мне, возьмёт старьёвщик,
                                    Всё пойдёт по рукам – несомненно.

                                    К. Случевский

                                  «В течение последних тридцати лет я усердно собирал картины и рисунки русских художников и составил небольшую картинную галерею, помещающуюся в моём доме на Пречистенской набережной в Москве, близ Храма Спасителя… Желая обеспечить передачу моей галереи в общественное пользование, я решаюсь предложить Московской городской думе теперь же, при моей жизни, принять от меня в дар городу Москве упомянутый мой дом со всеми находящимися в нём художественными предметами работы исключительно русских художников…» И. Е. Цветков, 1909 г.

                                  К теме дилетантизма обращались многие художники, творцы, сочинители – она довольно благодатна для воспроизведения, так как касается внутренних душевных струн, порой не всегда звучащих со временем в унисон. Это неисчерпаемый мотив для писателей, музыкантов и поэтов с древности до сегодняшних дней (Аристотель, Мольер, Гоголь, Даргомыжский, Ерофеев); и человек, усердно пытающийся изобразить, олицетворить что-то соответствующее насущным требованиям века, иногда оказывается в неловком положении от своего неуёмного желания почтить публику неувядаемым произведением. Таким, по-амикошонски неловким и смешным, изображал дилетанта Перов, таким изображал-озвучивал его Мусоргский в сатирических «Классике» и «Райке». (далее…)

                                  Легенды мирового эзотерического андеграунда и дарк-амбиента зачастили в Москву

                                  На концерте Lastmord. Фото: Chris_Carter_ / Flickr.com
                                  На концерте Lastmord. Фото: Chris_Carter_ / Flickr.com

                                  «Что-то происходит в России». И довольно интересное происходит, несмотря на то что ничего интересного в это самое проклятое время происходить не должно, ну во всяком случае так нам сообщили астрологи, герметики, индейцы майя и гностические каббалисты под чутким руководством бодрого старикана Лайтмана. Смотрите сами, искусства мертвы, всякое проявление пресловутого величия духа человеческого отображено лишь в социальных протестах, кои никак на бунт «бессмысленный и беспощадный» не тянут, а являются хорошо срежиссированной и доведенной до «определенного уровня» (новыми профессионалами, крепкими офисными парнями с прищуром офисного-же рейхсфюрера господина Навального) пиар-акцией. Забавная эта порода все-таки, не буду разбрасываться карикатурками, вы все их прекрасно знаете. Но речь в конечном счете не о них, а о том, что пространство-то действительно мертво. Там, где по сценарию боженьки идти должно такое вот веселое действо из Овидия (когда резвящиеся фавны в зеленых рощах изливают искрящееся вино, непринужденно совокупляясь при этом с прекрасными нимфами, и все бытие такое расслабленное и жизнеутверждающее, как в фильмах студии Довженко), на деле – суровый шведский минимализм: морозно, сыро, не хватает лавандоса, неврозы, проститутки убегают по утру, прихватив твой мобильник и томик Фромма почему-то, тяжелый смог, от которого всякий раз тянет блевать, и рефреном Владимир Нежный – группа «Фабрика Переделок». Заместо смешливых фавнов у нас получается сообщность переделанных с той самой фабрики, хоровод лысеющих кадавров, безнадежно неживых, но хорохорящихся. кадавров, и надо отдать им должное, не растерявших и не расторчавщих куража времен былых, времен удалых, и, как оказалось, только они и способны хоть как-то оживить столь дохлую и претенциозную «атмосфэру».

                                  Да-да, я говорю, в частности, о кадаврах мировой индустриальной и дарк-амбиент сцены. Ну кто еще способен расшевелить дохлую медузу московско-питерской околобогемной братии? Пошевелить черным стэком слоновой кости в хлюпающем желе? Так, чтобы масса активизировалась и начала усиленно пучиться, имитируя жизнеактивность? Конечно, Вася, на роль которого назначается бодрый старикан Брайан Вильямс (он же Ластморд), который уже лет 15 не выходил из подвала своей студии, заставленной модифицированными амплифаерами и другими причудливыми звуковыми агрегатами непонятного происхождения, с помощью которых он паучит свои гротескные измученные треки, увязший, как Маугли в лианах, в сплетениях проводов. В интервью мэтр шума сетует на отсутствие понимания со стороны андеграунда и на дурацкую привычку слушать его материал на дерьмовой аппаратуре. Ну что-же, вполне оправданные опасения. В Москве с аппаратом все замечательно, да и андеграунд приметил. Правда, как уж заведено, людям английского качества, к которым, несомненно, относится старина Вильямс, очень непонятен этот самый российский андеграунд, состоящий в основном из офигевших от наркоты стареющих мажоров (с извечной сумасшедшинкой в маслянистых глазках, ставшей брендовым знаком этой бешеной породы) и малопонятных дельцов, ищущих малопонятные гешефты в малопонятных же вещах, которые по малопонятным причинам так и не извелись в девяностые. (далее…)

                                  на протяжении восьми десятков ему отведенных отказывается от удовольствий, веруя в нечто неосязаемое…

                                  мы — энергия. в одном потоке. как река с разветвлением, образовавшимся из-за камышового острова, появившегося прямо посередине. но как и река, после, дальше все наши рукава стекутся в одно море. в один космос.

                                  и все это понимают и с этим сделать ничего не могут. и даже пытаться бессмысленно.

                                  завтра день рождения.

                                  завтра новый год.

                                  завтра день рождения.

                                  завтра новый год.

                                  завтра день рождения.

                                  завтра новый год.

                                  и что-то между.

                                  что-то приятное на ощупь. что-то приятное на вкус.

                                  остается лишь один путь. придумать вечное. и далее без звука. без движения. без тьмы и света. без всякой видимости. с отсутствием всех ощущений. с отсутствием самого отсутствия. и лишь на веки вечные.

                                  на веки вечные.

                                  таков наш с тобой космос.

                                  да.

                                  23 апреля 1564 года родился Шекспир (по легенде, 23 же апреля он и умер)

                                  Размышляя над «Гамлетом» Шекспира, Александр Аникст отмечал: «Все действие трагедии проходит под знаком тайн. Тайно был убит прежний король, тайно выслеживает Гамлет убийцу, тайно готовит Клавдий расправу над Гамлетом, тайно сговаривается он с Лаэртом. Тайны, тайны, тайны!» Таинственны мотивы поведения Гамлета, загадочен язык трагедии, удивительно ее восприятие в продолжение веков. Действительно, трагедия тайн. «Таинственное постигается не отгадыванием, – утверждал юный Лев Выготский, – а ощущением, переживанием таинственного». Поэтому, всякое восприятие «Гамлета», по его мнению, должно быть переживанием таинственности, иррациональности трагедии, сновидением о Гамлете.

                                  Я никогда не понимал этого вековечного упрека Шекспиру в бездеятельности Гамлета. Все действие трагедии обращается вокруг датского принца, подобно тому, как мироздание вращается вокруг неведомого Демиурга (не случайно юный Выготский экстатически сравнивал «Гамлет» с «мифом, как религиозной (по категории гносеологии) истиной, раскрытой в художественном произведении (трагедии)»). Прямо или косвенно именно Гамлет решает судьбы действующих персонажей пьесы, включая и свою собственную судьбу (ведь он предчувствует свою смерть перед поединком с Лаэртом; он может отказаться от схватки, но не делает этого). (далее…)

                                  Меркуров и Ленин

                                  22 апреля 1870 года родился Владимир Ильич Ленин.

                                  В марте 2012 года вышла книга, которая представляет собой практически полную публикацию литературного наследия великого советского скульптора Сергея Меркурова (1881-1952), автора знаменитых памятников Л.Толстому, Ф.Достоевскому и К.Тимирязеву в Москве, творца монументального образа В.И.Ленина, создателя горельефа «Расстрел 26 бакинских комиссаров» и многих других произведений. Книга «Сергей Дмитриевич Меркуров. Воспоминания, письма, статьи, заметки, суждения современников» собрана сыном скульптора, Георгием Сергеевичем Меркуровым и подготовлена к публикации правнуком, Антоном Меркуровым. Ко дню рождения Ильича мы публикуем фрагмент этой книги: Сергей Меркуров рассказывает о своих встречах с Лениным.

                                  32. Разговор с Ильичем
                                  (Москва, 1920 г.)

                                  — Товарищ Меркуров, Луначарский мне передал, что вы отказались от пайка! Мотивы?!

                                  — Владимир Ильич! Первое: я не могу есть один, когда кругом меня умирают от голода мои товарищи по профессии!..

                                  — Дальше!

                                  — Второе: мое обычное состояние — полуголодное существование: тогда я злее, подвижнее, работаю все время. Когда я сыт — я добр, больше сплю и мало работаю.

                                  — Дальше.

                                  — Кто дал вам право кормить меня?! (далее…)

                                    Не трогайте регулятор веры,
                                    вообще отойдите от гроба,
                                    оставьте в покое.
                                    Дайте дослушать, как погасает
                                    в бесплотном театре заката
                                    бесплатное море, полотна Европы, бесплатное поле,
                                    за семь шекелей пыльная Яффа
                                    и Ялта в вечерних огнях –
                                    пересадка на Галлиполи.

                                    А. Грицман
                                    История, точнее – история, с которой мы соприкасаемся, похожа на засоренный клозет. Промываешь его, промываешь, а дерьмо всё равно всплывает наверх.
                                    Гюнтер Грасс, «Траектория краба»

                                  Дедушка умирал.

                                  Пашка на цыпочках курсировал мимо дедовой комнаты, притормаживал, шёл дальше, притормаживал, становился, задевая ухом косяк, вслушиваясь, опять уходил, вновь возвращался, брался за ручку двери, озираясь, боясь чего-то, и… Из-за двери доносилось гулко, хрипло:

                                  – Па-а-ша-а.

                                  Это хрипит оттуда «дедо», сипло, надсадно; но без мамы навещать дедуню нельзя, и мальчик делал ноги. Убегал в свою комнату, бросался лицом в подушку и ревел, выл нескромно, ломающимся голосом, невыносимо, не по-детски – дедо был для него всем. (далее…)