Валерий Былинский. Адаптация. – М.: АСТ, 2011. – 607 с.

О романе Валерия Былинского «Адаптация» пишу с опозданием…

Но, во-первых, не написать не могу, а во-вторых, сама книга априори не может быть привязана к временным контекстам и тем более к актуальным трендам. Это как раз тот парадоксальный случай, когда и не определить: то ли роман изрядно опередил своё время, то ли, наоборот, остался в прошлом, погребённый под пластами новых значимых текстов.

«Адаптация» вышла в 2011 году. Попала в лонг-лист «Национального бестселлера» и, по слухам, успела там навести шороху. Небольшого, конечно – этакого шороху-light, – но что сейчас может взорвать не только саму литтусовку, но и причастных к ней? В общем, вышел не скандал, но скандалец.

Два члена жюри вроде как проголосовали за «Адаптацию», дав ей «зелёный свет» в финал, но некто очень влиятельный наложил на такой ход вещей, как могильную плиту, вето: никакого Былинского в финале «Нацбеста». Члены Большого жюри дрогнули и отменили симпатии. Слухи, слухи…

К чему, собственно, я пересказал эту поросшую мхом историю? Да к тому, что по меркам современного литпроцесса резонанс был приличный, но на выходе «Адаптация» прошла незамеченной. (далее…)

… тебе бы просто тихо и легко,
без размышлений на прозрачной глади спокойно отразиться и с рекой
уйти туда где нет ни для ни ради
Бронислав Виноградский

Практиками цигун я занимаюсь больше 10 лет. Года два или три назад почувствовал нелады в левой стопе-лодыжке. Энергия проходила плохо, стопа болела, случались судороги в мышцах бедра и голени, больно было развернуть стопу вовнутрь, как полагалось в прописях. Я понял, а если по правде, мне сказали сверху, что что-то нужно делать. «Что», не сказали, точнее велели — «продолжай». Я и продолжал, но иногда мелькала мысль попробовать насильно разломать голеностоп.

19 декабря 2011 года я сделал с утра обычную свою полуторачасовую практику. Левая стопа побаливала, но я к этому давно привык. Потом занялся обычными мелкими делами — работал сидя, доделывал ящичек под клавиатуру к ноутбуку. А ближе к обеду почувствовал сильную боль в левой ноге. Поднялся с трудом. Осмотрел ногу — голеностоп распух. Боль усиливалась, ходить почти не мог. Попробовал стоять в У Цзи. Больно было и стоять. Через час передвигаться я мог только с палкой, опираясь на неё корпусом и волоча ногу. Стопа продолжала распухать. Улёгся в постель, от боли с трудом. Чтобы пошевелиться или перевернуться на другой бок, ногу приходилось перекладывать руками. Уснул, вспотел, проснулся… Охал, ахал, стонал, благо никого рядом, кто бы слышал. Выбрался из постели, чего-то поел, через силу постоял немного в У Цзи, опять залёг. Странно, но удавалось спать. И потеть. И опять спать. Прошла ночь. Осмотрел ногу. Стопа совсем распухла. А опухоль и боль поднялась к колену, больнее всего под коленкой. Колено распухало на глазах…

Был день второй моей немочи. Был вторник, а по вторникам у меня баня. В таких случаях ноге полагался холод, но токи энергии после парной всегда усиливались, и я решился на баню. Растопил, довёл до кондиций, залез в парную. После веника нога не так болела, и я выдержал 4 или 5 заходов, вымылся в горячей ванне, потом добрался до постели. Уснул. День заканчивался…

Тяжёлая была ночь, было больно, боялся судорог. У меня от них единственное, но верное средство — стать вовремя в У Цзи. Если удаётся стать в У Цзи сразу после первых позывов, судороги уходят, их не бывает. И я поднимался и стоял, тяжело поднимался, едва стоял, но стоял. Валился в постель, медитировал, призывая силы Небесные к моей ноге, засыпал… Медитация дело сложное и трудно выполнимое, но тут я чувствовал, что удавалась она мне легче обычного — мне помогали.

Утром 21 декабря опухоль наполовину спала, и в стопе, и в колене. Хотел подняться и сделать практику, но приказали лежать. И я лежал, спал, потел, медитировал и снова спал.

Утром 22 декабря опухоль почти ушла. Я поднялся и начал обычную практику. Левая нога задышала. Было больно, хотя терпимо, а левая нога моя дышала… (далее…)

День был никакой, серый. И он, желтый, внутри него.

Это было как выхватить из-под квохчущей курицы еще теплое яйцо. Белое. Сунуть в серый день, и серое в кипяток. Выхватить. Облупить. На ладонь. Разъять.

И белок разляпится двумя парящими желеобразными долями. И там был он.

А она была лиловой. И за ней дома, улицы, небо и птицы в небе, и асфальт под ее ногами — все лиловое. И девочка за ее спиной, которую тащила на длинном лиловом поводке, бежавшая перед ними, еще серая собака — была лиловой.

В алом берете. Это важно.

Это было как опустить лицо в цветущий лиловый цикорий. Дурманно, легко и чихотно.

Она лилово шла ему навстречу, ставя лиловую ногу на еще серую мостовую.

И лиловый мизинец в ее босоножке, из тонких ремешков лиловых, смешно выскочил наружу: розовый, с крохотным ноготком — алым. Это важно.

А между ними все было серое: и город, и небо, и лица людей, и сами люди. Все серое. Без единого цветного пятнышка. Это важно.

Он жёлто ставил ногу на серый асфальт перед ним, и его жёлтые мысли стронцианово плескались по охристым фасадам за его спиной. И толстый, обрюзгший городской голубь, жёлтый, выпорхнул из под его ног и желто уселся на карниз и теперь глупо таращил на него глаз. Цвета лимона. Это важно.

Они шли друг к другу.

Навстречу.

Обычно, в последний момент, люди останавливаются.

А эти не остановились.

Прошли друг сквозь друга. Насквозь. Диффундировали.

Как на уроке химии, когда в колбу с желтым раствором, химичка в девятом, – Александра Филипповна, – вливала лиловый.

И серый получался раствор, никакой.

А он глаз не мог отвести от крохотного, в вырезе ее декольте, прыщика. Алого. Это важно.

А тогда все его атомы и ее атомы, и всякие там ДНК, и цитоплазмы перемешались на миг и снова собрались.

Но не совсем так.

— Пока,- сказала она, не обернувшись.

— Пока,- сказал он, не обернувшись.

И он любил ее до смерти. И она его. И больше они не виделись.

И день был серый всю их оставшуюся жизнь.

Но это неважно.

СПБ-Городсолнца, Москва Моховая 2011год

Альтернативно-философская страничка

Становление криминальных дефолт-элит, или Вещизм в себе

Рабом называется тот, кто, не любя своего дела,
работает ради средств существования.
Свободным – кто действует за свой страх и совесть. (Пришвин)
Свободный человек не делает ошибок. (Платон)

Не надо быть мудрым пехлеваном, чтобы произвести бесхитростное умозаключение: лотмановский протеизм двоедушия государственных собратьев, – вершащих наши с вами судьбы, – облечённый ехидством и иезуитской фальшью (не при новоизбранном Папе Римском будет сказано), суть продукт построссийской неорабовладельческой эпохи, основанной на анекдотичной противоположности поэтизации гайдаровского гиперрывка и платонизации путинского «прилёта», если не сказать «прихода» в сегодняшнее гиперпространство РФ.

Пена, сдуваемая свежесобранным полицейским концептом, категорически несопоставима с необозримым основанием, пакеляжем азимовского Геликона, айсберга, таящегося в бескрайних недрах политической конъюнктуры неорабовладельцев. Большинство из них, наиболее шустрых, рациональных, давно не интересует мелочь типа протухшей американской недвижимости, килограммовых бриллиантов, раскиданных по необозримым изумрудным берегам в Молочных переулках, устаревшей и «уставшей» от СМИ-шных циклических напряжений оффшорной темы (молчу про несчастный Кипр) и т. д. и т. п… Всё это пропуль на лоха, т. е. на меня, слюнтяя-обывателя, радующегося подставной полупосадке фигуранта в юбке из того самого изумрудного переулка в (случайно?) выползшем наружу коррупционном полуделе. Небольшой сбой в системе… похожий на обыкновенный идиотизм: «Доводить до идиотизма – особенность местной почвы. …А сочетание людей, чуть было не сказал «битых молью», – т. е. с некими повреждениями физиологических каких-то особенностей, – с безусловной узнаваемостью происходящего, оно почти до удушения действует на зрительный зал»… – сравнивает О. Табаков свивтовскую беллетристику с построением современной пьесы. (далее…)

Если бы у павианов была возможность закупать «Мерседесы», мотоциклы и прочую технику, мы бы часто наблюдали, как по саванне гоняют эскорты с мигалками.

Подражание? Безусловно. Человек во многом подражает приматам – и павианам в частности. Павианы умны и сильны иерархической организацией. Не имея тяжелого вооружения – клыков, копыт и когтей – они с успехом противостоят леопардам и львам. Павианы появились раньше человека и, скорее всего, человека переживут. Павианы не отравляют себя химической пищей и телевидением. У них невозможны революции, финансовые пузыри и кризисы перепроизводства. У павианов на протяжении многих тысячелетий стабильность.

Хотим мы того или нет, но мы многому научились у павианов и стараемся походить на самых успешных из них. Человек-павиан-неплатежеспособный, например, при ходьбе обязательно разводит в стороны локти и глядит исподлобья – типа «не подходи». Человек-павиан-побогаче в лепешку разобьется, но купит огромный джип: «я большой – значит сильный, а значит, имею право на самок. На столько самок, сколько влазит в багажник. Большое – большим!»

Еще у павианов – геронтократия. Власть стариканов.

Дабы обезопасить себя от внезапного переворота и подчеркнуть безальтернативность стабильности, геронты формируют вокруг себя пул из «шестерок» — ничтожных и слабых, но гнусных и подлых особей. Чтобы ответ на вопрос: «Если не он, то кто?» — был однозначен. (далее…)

Я родился мальчиком в родильном доме № 9 Миусской Рощи. Это Москва.

– Мальчик, – сказала санитарка Афросинья Аркадиевна и поправила на моей лодыжке бирку из розовой клеёнки: – Прямо бегемот какой-то, а не мальчик.

На клеёнке чернильным карандашом было написано: «Мальчик: 53см, 3 600 кг».

Меня на такси привезли домой, и положили на чёрный дерматиновый диван, на высокой спинке которого стояло шестнадцать фарфоровых слоников. У самого крупного из слонов были отбиты бивни. (далее…)

Концлагерь, временный перерыв.
Противно, верните мне смелость,
Так, чтобы мне не спалось, чтобы пелось,
И чтобы шел из меня надрыв.

Осенью я смогу сдать экзамены,
А сегодня оставьте, мы слепы, мы ранены,
Пёстрых песен бодрящий мотив
Бросит ниц всех тех, кто тих.

Отблеск облака ласка луны
Растворил свои двери апрель,
Замерцали по небу немые слова
Чьих-то грёз и невнятных вопросов
Как кабала, как взрослые, как они,
Невесёлые, Господи!
Травы твари по паре по особи
Жулик старый, промокший конвойный и малые,
Пробираясь сквозь хрип,
Кто последний – залип,
Затвердел и остался без воли, без вальса.

Поэтическая книга Евгения Чигрина «Погонщик» пахнет «тмином, кардамоном, кориандром и ванилью» – колониальными пряностями. В спектр поэтических запахов современности Чигрин вносит именно колониальный, экзотический аромат. Я не знаю природы этого интереса: диковинные штучки сейчас вряд ли кого удивят, расширение поэтического словаря на самоцель не тянет. Рядом с образцами авангардного минимализма ход со словарем смотрится положительно, хотя меня больше бы обрадовало возвращение к словарю В.Даля, или еще более архаичному – летописному. В этом смысле выигрышно смотрятся стихи Марии Вирхов (1969-2011), поэта из Болгарии, обогатившей русский стих неологизмами, исходящими от старославянского корня – движение вслед за звуком Хлебникова, но не за его идейным масштабом.

Чигрин выбирает более детский путь – многократно опробованный в культуре нового времени – и до сих пор работающий, привлекательный. «Джаботикаба», «гиппогриф», «лагорио», «лангур», «аграфы», «осколки фарфора», «кифарный слог», «телеса таитянских камен», «житель тропиков», «запах чепати», «саподилла в тележке», «желтый Христос»… Другими словами, «у ней такая маленькая грудь и губы алые, как маки». Красиво? Конечно, красиво. Евгений Рейн замечает, что стихи Чигрина полны “бессмысленных слов. Что-то совсем детское, яркое, щебечущее, как тропические птицы. Эта книга похожа на коллекцию почтовых марок, на игру с географическими картами». Не очень понятно, почему эти слова бессмысленны, если соотносятся с конкретными вещами, пусть и в другом климатическом поясе – видимо, их диковинность видится мэтру нонсенсом.  Рейну вторит Кирилл Анкудинов  – «волшебно-сновидческое барокко Евгения Чигрина, закованное в железную постакмеистическую силлаботонику». (далее…)

По ратушной площади городка Fazano сеньора Розалина ведёт за руку маленького Антонио.

Длинные шнурки его розовых кроссовок волочатся по стёртым плитам.

Как у всех подростков Италии. Он спотыкается.

– Антонио, тебе не мешают шнурки? – кричат прохожие.

– Нет, – отрезает Антонио, – мода.

(Из дневника.)

Итальянцы известные модники. Даже больше, чем можно себе вообразить.

В этом году моден – «фисташковый» и «канареечный».

Я стою на набережной и наблюдаю, как канареечное солнце садится в фисташковое морем. Мода.

– Salve, – говорю я Антонио и Фабио, идущим навстречу.

– Salve, – говорят они и поправляют стоящие воротнички на своих поло: фисташковом и канареечном. И оглаживают гребешок набриолиненных волос и маленькие бородки клинышком. А я рассматриваю, как между их узкими брючками и штиблетами на босу ногу шевелят лапками и таращатся на меня, татуированные на их загорелых щиколотках: саламандра и тритон. Мода.

Нелепо думать, что господь сидит над своей Италией в той самой скучной тунике, шитой серебром и тех, самых золотых сандалиях из буйволовой кожи.

Я задираю голову, но могу разглядеть только носок его модного штиблета. И всё. Очень высоко…

Понятно, что Итальянцы рождаются модными. (далее…)

С какой лёгкостью верят у нас иноземцам…

Пригласили прочитать лекцию о Ломоносове (по книжке «Помощник царям») на Экономико-математической школе, в пансионат «Университетский». Чтобы не было скучно в дороге, позвал своего друга — художника Александра Блинова, – нам нужно было обсудить проекты, а в дороге можно поболтать спокойно. В пути говорили о детских книгах, любимых писателей вспоминали. Мы оба любим Николая Носова – как там у него в начале: «В одном сказочном городе жили коротышки». Знайка знал всё, зато Незнайку знали все – вот это актуально, сейчас важно не то, что ты знаешь, а чтобы тебя знали!

Водитель, жизнерадостный человек из Смоленска, книг не читал и не помнил, но с интересом прислушивался к нашему разговору. Ехали через Кубинку; после неё пошли такие чудесные поля и сосновые леса, что мы забыли о книгах…

В пансионате нам дали номер, в котором кто-то уже оставил свою куртку. Это оказался журналист Панюшкин. Мы заглянули на его лекцию, где было человек сто молодого народу; некоторые сидели в одеялах, потягивали кофе из стаканов с закрытым верхом – такие дают в Макдональдсе. Ребята – студенты и школьники, показались мне резвыми и крупными: у нас на факультет помельче народец приходит – видно, эти экономисты были отборными, прошли какие-то крепкие шлюзы, чтобы сюда попасть. (далее…)

Фото: http://novosti-n.mk.ua

Депардье – гражданин России? В далеком детстве я, хохотавший воскресным вечером над приключениями «Папаш» и «Невезучих», и моя сидящая рядом, искренне смеющаяся мама – могли ли мы себе такое представить? Нет, и не потому что это казалось чем-то невероятным, а потому что мы просто не могли о таком задуматься. Постоянно попадающие в комичные и абсурдные ситуации, персонажи этих фильмов и без гражданства были «нашими»: недаром каждый, кто рассмешит русского хорошей шуткой, всегда воспринимается как свой. Вот только у чувства юмора, которое так роднит русскую нацию с французской, есть, как и у чувства меры, одно неприятное свойство: однажды оно может изменить.

Песня о неразделенной любви к родине

Молодой Депардье, не будучи комедийным актером, снискал любовь в СССР и России именно благодаря этим, «народным» фильмам. На контрасте с героем Пьера Ришара персонаж Депардье был эдаким «мужиком», который легко находит проблемы и так же легко их решает. Что, несомненно, также добавляло ему «русскости». Но проблемы кинематографические остались в далеком прошлом, как и те герои: Ришар выбрал тихую жизнь на барже, Депардье же все больше сам напоминает комедийного персонажа. Когда перед ним не возникла даже, а замаячила реальная проблема в виде налога на богатство в родной стране (причем не принятого к тому моменту, а лишь обсуждаемого), он не стал вникать в ее суть. Заявления правительства о том, что налог этот временный, потому что «Франция в тяжелой ситуации», актера не убедили, и он решил не помогать родине, а перебраться в соседнюю Бельгию, чем вызвал гнев премьера: тот охарактеризовал решение Депардье как жалкий и достойный презрения поступок. Тогда и родилась фраза «Путин уже выслал мне российский паспорт» — как крайняя степень досады и раздражения. (далее…)

Одна нога у него была короче другой. И сухонькая…

Он шёл вдоль набережной, неловко опираясь на сухую ногу и нелепо, по-птичьи, размахивая руками, то терял равновесие, то вдруг находил его. Точно в последний миг его подхватывали под руки…

Все облегченно выдыхали:

– …Ой, ё-моё!

Его так и звали – «Ё-моё», за глаза.

На самом деле, его звали Джованни, и на вид ему было за пятьдесят. С гаком. То ли он уродился такой, то ли сызмальства ему баркасом ногу прищемило, никто и не помнил.

И еще он был с приветом.

– Меня ангел носит, – смеялся Джованни.

– Ну, Ё-моё своего и умотал, – шутили люди.

– Эй, Джованни, пожалел бы хоть Ангела, – кричали они. – Ангел не носильщик. (далее…)

Андрей Левкин. Вена, операционная система (Wien OS). М.: Новое литературное обозрение, 2012. 176 с.

Прошлый год был богат на книги дважды необычные – во-первых, в новом, еще неистоптанном жанре травелога, во-вторых, пытающиеся нащупать, вскрыть что-то новое не только в описываемых городах, но и в рамках заявленного жанра. Я имею в виду прежде всего замечательный «Город заката» Александра Иличевского об Иерусалиме и книгу Андрея Левкина о Вене.

Вена, имперская столица в прошлом, буржуазный тихий город ныне, кажется, должна была бы противиться тому неформальному подходу, что практикует с ней Левкин. Вена скорее благосклонно допустит фундированные научные исследования, солидные тома. Левкин, кстати, цитирует в паре мест основопологающего веноведа Шорске (о нем и других последних исследованиях Вены мне приходилось писать в журнале издательства, выпустившего эту книгу), а саму специфику венского сопротивления прекрасно чувствует, отмечая, в частности: «Им вот что надо было сделать: вернуть себе ощущение венского ценностного вакуума. Потому что, впав в государственное ничтожество после двух мировых, они как-то слишком заросли мясом. Надо было обнулить пространство».

Но это в целом, метафизический призыв. Так же – книга как раз о пространстве и его ощущениях. Своих географических, вкусовых и даже телесных воспоминаний и их утрат. Ведь «все на свете – ах, осталось лишь вздохнуть – было липким от каких-то бесконечных связей, от их переплетения: к середине, даже уже в конце середины жизни они начинали душить, свалявшись в войлок». Книга, надо отдать ей должное и заодно предупредить читателя, который ненароком возомнит тут банальный путеводитель, во многом о поиске того языка, которым оптимально можно выговаривать пространство: «Но тогда проблема: если попадаешь в такие свои, дополнительные ко всему прочему, места, то их надо бы зафиксировать, пусть словами. А это сложно, потому что слова будут связаны с привычной реальностью, а она тогда – как ее ни искажай, описывая, — затянет в себя». (далее…)

Звери в Италии имеют голубые глаза, как Христос – васильковые.

Поэтому, если все звери Италии соберутся вместе и разом посмотрят на Вас, то это будет как Ионическое море на закате. Осенью. Ну, примерно…

Не надо думать, что звери Италии только мычат, блеют, лают, шипят и всё такое… Это не так. Ведь и люди тоже так часто делают.

На самом деле, звери Италии разговаривают, как и люди. Просто их не слышно: ведь итальянцы говорят громче, да ещё отчаянно жестикулируют. А когда те замолкают, то обычно замолкают и звери. Из уважения. И ещё потому, что стоит им начать, как опять какой-нибудь синьор Калабрези тут же вступит и, почитай, всё пропало!

Главные звери Италии – это Глупый Ёж, Хитрая Лиса, Просто Собака и Длинная Змея (длиной до метра). Их изображения я видел во всех соборах Италии. Ну, почти во всех.

И ещё я видел их раздавленными вдоль дорог, когда ездил по Италии на машине. Особенно глупых ежей – понятно почему. (далее…)

О романе Платона Беседина «Книга Греха».

О романе Платона Беседина «Книга Греха» я собрался написать с изрядным опозданием. Однако и сам «Грех» следует признать несколько запоздавшей книжкой.

Точнее, совершенно архаической.

Дело даже не в постоянных аллюзиях на священные тексты (прежде всего ветхозаветные; тут самый близкий Беседину пример – «Псалом» Фридриха Горенштейна, хотя палитра цитирования у Платона не в пример шире – не только библейские пророки, но и тезка автора, Платон, равно как Будда, Сведенборг, Ницше, Селин, профессор Болингер; вся сходка авторитетов русской классики во главе с Достоевским).

Сознательно ли нащупал автор другой свой конёк – шокирующий физиологизм, сопровождаемый менторскими отступлениями о вредоносности, скажем, употребления пива или лапши быстрого приготовления – неизвестно. Но восходит прием, безусловно, к Библии, или, в русском варианте, к протопопу Аваккуму («Черви в ваши душах кипят!»). (далее…)