В чём принципиальная разница, воровать яблоки из чужого личного сада или колхозного? А вытаптывать сад и устраивать дикие оргии за оградой того же Храма, где отошедшие от Мира бережно хранят своими трудами и молитвами слабеющие искры чьей-то угасающей жизни? — Ни в чём!..

Всё ЭТО давно за гранью Разума. И мы все об этом знаем, ну или догадываемся. Чувствуем наверняка или хотя бы помним, что это как-то оччень не правильно. Что ЭТО нас до добра не доведёт.
 
 На кого мы сегодня расчитываем в повседневной жизни? На кого полагаемся? На родителей, близких, начальство, деловых партнёров, подчинённых, коллег, знакомых? А те сами на кого полагаются?.. Что мы, что они — на кого угодно, только не на себя самих. Вся эта поголовная тенденция, это чума, что охватила всех нас с конца прошлого столетия. Обычная суть пирамида в качестве единственного навыка прожить.

Всё, что мы планируем, делаем всякий день делается только ради единственной цели — самого факта участия в ней. Участия в чужом Обмане, Воровстве, участия в Тотальной Круговой Лжи. Как бы они не назывались или выглядели со стороны, все эти их нынешние «социальные игры», они как две капли схожи пресловутому посещению игровых залов (бирж) и разница там только в количестве звёзд — ассортименте коек, игровых столов и разнообразии кухни.

Люди давно по-другому не умеют. Люди строят свои замки уже и не на песке, а на каком-то болоте с мусором. Постоянно обманывают друг друга, обещают что-то друг другу, котируют всю это ложь на свободном рынке Иллюзий. Снова и снова эти цепочки рвутся. Рвутся и героически восстанавливаются, с каждым новым разом становясь всё короче. Делая наших людей всё более одинокими, жалкими и беспомощными, раздражёнными и замкнутыми.

Когда-нибудь все они бросают собственный автомобиль на стоянке, с треском хлопают дверцей и на шатающихся ножках ребёнка выходят на свежий воздух. Вдыхают ароматы влажного, слегка подёрнутого уже осенью леса и восклицают: Госсподибожештымой! Какже блять пиздато!

На Look at me появилось забавное интервью, которое Маша Новикова взяла у меня на днях.

— То есть Перемены не очень посещаемый сайт?

— Смотря с чем сравнивать. Это ведь проект совершенно неконъюнктурный. В том смысле, что 95 процентов текстов и фотографий, публикуемых у нас, никак не связаны с какими-либо новостными поводами и поверхностно актуальными темами. А такой подход по определению не может принести популярность и очень высокую посещаемость. По крайней мере, в наше время. Вообще Перемены это такой веб-журнал, который имеет дело непосредственно с вечностью, а не с сиюминутной коммерчески ориентированной повседневностью. В этом смысле мы наследуем литературным журналам 19 века. Так называемым «толстым» журналам. И, если погрузится в историю этого вопроса, Пушкин, например, был весь в долгах в связи с низкими продажами своего журнала «Современник»… Кроме того, надо понимать, что я ведь сделал этот проект в первую очередь для себя и почти без финансовых вложений. А при таком подходе сейчас невозможно сделать что-либо популярное…

вот полностью

СТРАННИК (путешественник Петр Никитин) пешком и на велосипеде обошел полмира, и веэде он делится знанием и мудростью древних СЛАВЯН. Вот и появился он в редакции телекомпании РЕН-ТВ Брянск.

Когда голый ящер мне вылижет череп до блеска слоновой кости,
Паду на паркет, полированный лаком с трещанием старой трости.
Побеждал, но победы над страшным не позволили мне покоя,
За преградой натянутой кожи находил полотно другое.
Истязал себя сам, подставлялся другим, и охотно мне отвечали,
Но старался не мучить, смирением жил, не любил разносить печали.
По дорожкам гвоздик на каталке лечу, перевязан жгутами сосудов,
Я подключен к системе резиновых жил и вкушаю пластмассы блюда.
Варианта лишь два, две инъекции разных, не задумай их обе принять:
Панацея, амрита, нектар от слабости или яд, что начнёт убивать.
Эти жидкости неотличимы, нету красной и синей пилюли.
Мне претит сий госпиталь, я же помню, как соседи мои уснули.
Я беру и ввожу тот, что мне протянула медсестра, белотканная фея.
Или чёт или нечет, была — не была, я удачу свою проверю.

Чтобы не было так адски жарко, вот вам фотография. Это город Харбин, на северо-востоке Китая. Зимой тут бывает очень холодно. Иногда, как в Сибири. Когда была сделана эта фотография, мороз стоял в районе -20°C, -26°C. Но китайские старички все равно вышли позаниматься Тайцзицюань, как они обычно это делают по утрам. Моя знакомая, глядя на это фото, способна вымолвить только одно: «Я хуею».

Серое ничто. Постоянное ощущение грязной и плотной пленки, накинутой на небо. Тускло потрескивающая на низких частотах бессмысленная круговерть. Тут заработать, там потратить, тут подхалтурить, там потерять. Сколько можно? Впрочем, для меня никогда не вставал с такой ясностью этот вопрос, как в то утро, когда я проснулся с одной только мыслью: больше нельзя. Это произошло почти что синхронно: как только возник вопрос, тут же появился и ответ. Помню, что во сне я все время кого-то убивал какой-то длинной острой рапирой, а Земфира в это время пела по телевизору (лицо ее было крупным планом, стрижка короткая, с черными перьями), пела под гитару нечто очень волнующее и эмоциональное, я запомнил только такие слова: «Средство придумать слетать на луну, прикончить его нужно мне одному, но я понимаю, что я рассасываю!». И опять этот рефрен, пронзительно и остро: «Но я понимаю, что я рассасываю!»

Кто-то большой и сильный будто бы толкнул меня в спину и закричал: хватит, ты понимаешь, что все это не то. Не то! И Земфира последний раз пронзительно спела: «Но я понимаю (гитарный бой — тудудудуду), что я… рас-сасываю!»

Я проснулся.

Даже в аэропорту, даже после регистрации я все не верил, что с Москвой покончено. С Москвой, может быть, но вот с прошлым…

(далее…)

Всем привет! Этот текст был написан для себя, как нота-бене, напоминание на вторую поездку в Индию, потому что многое забывается (особенно плохое), такое свойство памяти. В Индии можно делать почти все, но кое-что делать все-таки нежелательно. Это не приносит кайфа. Поэтому я сделал акцент на негативном, перечислив особенно наболевшее. Это может создать ложное впечатление, что «там все плохо». На самом деле, там как раз очень хорошо, и как только будет возможность, я туда снова поеду. Поеду, и постараюсь избежать повторения своих ошибок, что как известно является признаком законченного белого придурка, особенно в Индии. Приятного чтения и приятного полета «индийскими авиалиниями»! Итак, ни в коем случае:

(далее…)

От жажды умираю над ручьем
Смеюсь сквозь слезы
И грущу играя..
Куда бы не пошел — везде мой дом
Чужбина — мне страна моя родная

Кто видел наяву противоположности? Мне повезло. В жару я ощутила холод ледника, и святость с идолами рядом, и сказку без героя, узость рядом с широтой, богатство — с нищетой. Именно так я могу вкратце сказать о чудесной и волшебной поездке — паломничестве в Переславль Залесский. Именно так я могу сказать и о всей России. (далее…)

Сегодня под утро во сне метал пращу через озеро, а потом переплывал его и находил эту пращу. Проснувшись, вычитал в википедии, что пращу не метают, а метают с помощью нее камни. Но во сне четко эту резиновую штуку называл пращей. К чему бы это? Путаю я что ли орудие с зарядом?

Вот все цитируют или каким-то образом касаются Кастанеды. А ведь у нас есть свой шаман. Я уже давно хотел об этом написать, но как-то всё… Видимо время пришло.

Шаман, один из величайших людей на Земле. Это без сомнения великая книга. Я её уже много раз перечитывал. Разумеется её писал не Шаман, ему до фонаря все эти дела. Книгу написал, вернее составил Владимир Сёркин, которому посчастливилось быть с ним знакомым.

Первая часть это текст автора. А вторая часть непосредственно беседы с Шаманом.

Я хочу, чтобы как можно больше людей прочитали это. Когда вы прочитаете, вы поймёте, что я имею ввиду. И совсем не хочется, чтобы этот пост затерялся среди других и прошёл незамеченным. Его бы вынести на главную страницу, сделать постоянной ссылкой, что бы книга была постоянно доступной. Это очень хорошая и полезная книга. Я плохих книг не посоветую). Итак, приятного погружения…

В сумерки я, наконец, выключил комп, взял с кухни горсть тыквенных семечек и вышел на балкон. Я принялся ожесточенно лузгать семечки и смотреть вниз, туда, где между домами-коробками происходила жизнь…

Вот проехал по дороге красный, отливающий белыми бликами мерседес, вот первые фонари загорелись на автостоянке; деревья чуть заметно шевелили листвой под влиянием легкого летнего ветра. Я задумался. Первая мысль была о том, что вот я уже минут пять как стою тут и совершенно механически ем эти семечки. Этот процесс, была вторая мысль, на самом деле ни что иное, как одна из типично русских (и украинских) техник медитации. Такое вот повторение одних и тех же движений, вводящее в транс. Тут даже не в семечках дело, семечки это предлог… Можно с таким же подходом мыть посуду, подметать полы, смотреть на звезды или на облака, читать мантры и так далее. Эффект будет тот же: на несколько секунд отключается внутренний диалог, и (далее…)

На черногорско-албанской границе мирно ходят ослы, козы и куры. Документов у них нет, печать о пересечении ставить некуда, так пущай себе ходят, жалко что ли. Машины и автобусы стоят в очереди, водители ходят подискутировать и помахать руками к бревенчатому домику с надписью Сustoms. Случаются и пешеходы; вот из Черногории в Албанию медленно бредет дедушка в шлепанцах, неся в руке полупустую упаковку двухлитровых бутылок кока-колы. Албанские пограничники бегло осматривают ношу и машут рукой – мол, проходи. Дедушка с кока-колой, не увеличивая скорости,  входит в Албанию и скрывается за поворотом. На флагштоке, рядом с красным албанским, вяло болтается пожухлый, выцветший, обтрепанный флаг Евросоюза.

Большинство номеров машин в очереди итальянские, и это неудивительно — около полумиллиона гордых сынов Албании работает в эмиграции, в основном в Италии и Германии, а летом свозит кровно заработанные евро на родину. Земля в Албании пока дешевая, строительные материалы тоже, поэтому албанские эмигранты наконец-то имеют возможность строить большие дома, в которых зачастую живет несколько поколений — такова вековая традиция, к которой албанцы, судя по всему, рады вернуться. В итоге страна выглядит как большая, счастливая стройка — недокрытые красной черепицей крыши, мешки с цементом у калиток, любимые на Cредиземноморье полосатые шторки во весь балкон и глиняные горшки на террасах.

Албанская столица Тирана – самый странный город, мной доселе виденный. Это не совок совсем, по крайней мере, не тот совок, каким мы его привыкли представлять. Ощущение такое, как будто бы ты попадаешь в одну из книг Альберто Моравиа, или же в черно-белое итальянское кино в духе неореализма, такое,  где показывают послевоенные итальянские рабочие кварталы, и где герой по восемнадцать часов трудится на обувной фабрике, а героиня в цветастом платье, перешитом из занавески, скребет по сусекам начинку для вечерней пиццы.

Но про черно-белое я совершенно фигурально – Тирана в буквальном смысле выкрашена во все цвета радуги и их оттенки, причем каждый дом в несколько цветов сразу. Скажем, два фасада зеленых, два фасада оранжевых, а балкончики синие и розовые, этакая книжка-раскраска ребенка, впервые взявшего в руки пастельные мелки.

Главная площадь Тираны усыпана по диаметру гравием, я так и не поняла, это постоянная экспозиция или временная, в связи с ремонтом, и когда идешь по этой гравийной дорожке, через каждый пять метров встречаешь по пенсионеру в кепке, который молча сидит или стоит, обозревает окрестности и крутит в руках металлическую цепочку. Смысл этого действия так и остался для меня недоступным.

На главной площади Тираны ко мне подскакивает шустрый парнишка лет тринадцати с коробкой сувениров и спрашивает: ду ю спик инглиш? Я киваю, мальчик ловко достает из коробки красную ручку с албанским гербом и предлагает: уан пэн? Неа, говорю, не надо мне. Как так, удивляется мальчик, на ней же написано «Албания». Все равно не надо, говорю я. Мы торгуемся еще минуты три, наконец, он решается на последнее средство и спрашивает, отчего-то по-итальянски: коме ти кьями? Я отвечаю, он тоже называет свое имя, и, уже на правах близкого друга, снова трясет ручкой: уан пэн? Ладно, говорю я, уболтал, черт языкастый, давай сюда. Ухожу в автобус, а мой новый албанский друг, вдохновленный успехом, бросается обрабатывать других наивных туристиков.

В городе Круе, куда мы едем из Тираны, анонсирован рынок с сувенирами и антиквариатом. Сувениры на проверку оказываются набором поделок красного цвета с албанскими орлами, а антиквариат – содержимым сундуков албанских бабушек. Тут тебе и нафталиновые национальные костюмы, и горшки, и медные котелки, и утюги, и даже швейная машинка «Зингер», и пыльный черный дисковый телефон. По большому счету, если выпотрошить гараж моего папы и разложить добытое вдоль дороги, как раз получится неплохое собрание албанского антиквариата.

В Круе мы идем в этнографический музей и здороваемся с бабушкой-смотрительницей на настоящем, непадонкаффском албанском, «mir dita» — «добрый день». Затем выясняется, что наш гид Мустафа не только знает огромное количество историй о древних обычаях, но и перевел на английский несколько самых популярных легенд, издав их сборником для иностранцев. Оттуда мы узнаем, что краеугольный камень албанского эпоса — besa, обещание, которое нельзя нарушить. Ради того, чтобы выполнить бесу, покойники вставали из могил, герои сами шли на казнь, а девушки позволяли живьем замуровывать себя в стены — в общем, очень честная нация эти албанцы, говорят, даже процент краж у них в стране очень низкий (в отличие от процента убийств, ибо кровная месть — второй камень в фундаменте традиций).

К вечеру вы будете албанологами, ну, или албановедами, — сразу обещает нам Мустафа, и действительно, солнце еще не успело сесть, а головы уже ломит от историй, легенд и неожиданных открытий: бомбоубежища вдоль дорог, трогательные истории русско-албанских любовей, городские площади, на которых в мире и согласии стоят мечеть, католическая и православная церковь. Я напрягаю память, пытаясь запомнить хотя бы смешное или странное, составляя в уме список «Фактов об Албании»: (далее…)

Что у нас есть? Только слепая вера, что Всё будет-хорошо.. И точное знание, что Всё будет-ещё-хуже. Веками человечество аккумулирует исключительно негативный опыт. Прилежно его складирует.. И верит в ЧУДО.. Иногда, впрочем, оно случается. На деле же оказывается, это только лёгкий подскок перед новым стремительным обвалом в очередную пропасть.

Возьми кого-нибудь в заложники — и тем живи, шантажируй, требуй.. Собственного ребёнка, пожилых родителей.. друзей, соседей, подчинённых, клиентов. Чем больше таких, тем больше вокруг и Стокгольмского синдрома. Назовёшь это потом взаимопониманием, преданностью и даже любовью.. Ты возлюбил их как Источник собственной силы, а они тебя, за проявленное Великодушие.

(далее…)

Петербург. © Фото: Евгений Миленький

Я помню, как в первый раз в сознательном возрасте приехал в Петербург (до этого я был там пару раз совсем еще ребенком). Шел то ли 1998, то ли 1999 год, лето, как и сейчас. Мне было лет 19-20. Родственники, у которых я остановился, познакомили меня с каким-то парнем моего возраста, чтобы мне не было скучно. Не помню уже, как его звали — кажется, Рома. И в первый же вечер мы пошли гулять. Помню, что Питер напрочь снес мне голову своей красотой и необыкновенностью. К тому же каждые пол часа мы покупали новую бутылку пива (тогда в Питере было невообразимое количество разнообразнейших сортов, и я помню, что более всего мне понравилось пиво «Синебрюхофф»). Две ночи кряду мы слонялись по городу, пили в каких-то подворотнях, дворах-колодцах и на дворцовой площади. Заходили к каким-то знакомым, чуть не подрались с желчным саксофонистом, который всю ночь напролет играл на Дворцовой площади для десятка таких же, как мы, ошалевших и пьяных гуляк, эхом разнося свой сверкающе жалобный саксофон по площади и прилегающим к ней проулкам и улицам… В общем, ощущение было полное, что я попал в сказку. Таким сказочным я с тех пор не ощущал этот город ни разу.

Петербург. © Фото: Евгений Миленький

Мы с Ромой разговаривали о религии, о мистики и, конечно, о девочках. Вообще мы сразу как-то очень подружились, будто знали друг друга давным давно. Я втирал ему христианскую тему, а он уже тогда имел склонность к одному из сектантстких ответвлений индуизма и, конечно, проповедовал теорию перерождений.

Но к чему вообще я это все тут вспоминаю? Сейчас читал новый текст Мишенина, только что опубликованный на Переменах. Про квартирники. И когда дошел до места:

Квартирники Майка, БГ и Цоя интереснее сольных альбомов. Интересно наблюдать за песенным диалогом рок-звезд, которые пытаются по-дружески, но явно убрать друг друга на совместном выступлении, миксуя песни так, что возникает четкая беседа между ними, и жизнь бьет ключом в каждой такой записи больше, чем в официальных релизах.

— я отчетливо вспомнил один из ночных эпизодов этих наших петербуржских радений (так я назвал бы то, что происходило с нами в эти две ночи, потому что наши прогулки по ночному и полному арта и мистики городу носили отчетливо трансцендентный характер — мне казалось даже тогда, что мы не просто гуляем и пьем, а выполняем какую-то важную миссию).

Довольно пьяные и счастливые, мы идем по Невскому, нам навстречу — человек пять парней нашего возраста, с гитарой и тоже пьяные. Мы сходимся и начинается какая-то терка. Они очевидно адепты русского рока и настоящие питерцы. Узнав, что я приехал из Москвы, они, как и многие вообще питерцы, начинают смотреть на меня с явным неодобрением. Но я пьян и добр, во мне живет чувство абсолюта, которым заразил меня этот город, и если в Москве я бы непременно довел дело до драки, то здесь все иначе: я беру гитару и пою песню Славы Петкуна «Город-сказка, город-мечта, попадая в его сети, пропадаешь навсегда»… (Слава Петкун — петербуржец, который примерно за пару лет до этого перебрался в Москву и сделал со своей группой «Танцы минус» карьеру поп-рок-звезды…, но спел я тогда эту песню без всякого умысла, просто это был тогда мой традиционный номер, когда надо было спеть под гитару что-то простое). В ответ один из питерцев взял гитару и запел Гарика Сукачева, типичного москвича… «Эй, ямщик, поворачивай к черту, это не наш лес, а чей-то чужой»… То есть произошел явно один из тех квартирников, о которых пишет Дима Мишенин, — с диалогом двух культур и двух городов. И неважно, что квартирник этот случился прямо посреди ночного пустынного Невского, залитого светом волшебных фонарей. По сути это был именно он…

Петербург. © Фото: Евгений Миленький

P.S. Спев друг другу по одной песне, мы с питерцами сразу же, по-дружески пожав друг другу руки, разошлись в противоположные стороны. Наутро я уехал к каким-то знакомым на дачу. Рому я с тех пор ни разу не видел. Последнее, что я слышал о нем — он уехал в Индию и стал жить и обучаться медитации в каком-то индийском ашраме, решив вроде бы остаться там навсегда. Что с ним сейчас, не знаю.

Предисловие:
Этот материал написан по просьбе Льва Пирогова для «Литературной газеты». В качестве повода для разговора он дал мне ссылку на свой пост в Живом Журнале и свою же статью в «Литературной газете». В двух словах вопрос сводился к следующему: каков в наше время должен быть литературный герой и какой вообще должна быть литература? Тема показалась занятной…

АНАТОМИЯ ГЕРОЯ

Раздумывая о том, с чего бы начать, я решил прибегнуть к старому испытанному средству: гаданию по книгам. Взял из книжного шкафа первую попавшуюся (попался Эдуард Лимонов, «В плену у мертвецов» — текст, написанный во время отсидки в 2001 году) и открыл ее наугад. Взгляд тут же упал на следующие строки.

«Следователь Шишкин, лицемер, много раз подчеркнуто заявлял, что он не читал моих книг. Всё они отлично прочли! «Анатомия героя» была настольной книгой толстого оперативника капитана Эдуарда Вадимовича, он сам признавался еще при аресте на Алтае. В значительной степени они арестовали меня за мои книги». В этом своем тюремном труде Лимонов не раз предпринимает попытку понять, как и почему он очутился за решеткой. И всякий раз неизбежно закольцовывается на рассуждениях о писательстве. Чует…

Герой текстов Лимонова – всегда он сам. А он сам – герой своих текстов. При этом тексты Лимонова без сомнений хороши, а Лимонов – большой писатель. И делает его таковым не только и не столько писательский дар, сколько именно тот факт, что он свои произведения не просто пишет, но – предварительно проигрывает их в жизни. Вся эта его политика, романы с глянцем и транснациональной гомосексуальной богемой, все его позы, жесты, глупости и подлости – не более (и не менее), как повод. Возможность и средство отпустить своего героя, предоставить ему поле деятельности – среду, пространство, воздух. И лишь потом начинается рутина: мастерство, буквы, переплёт. Таков его творческий метод.

В апреле 2007 года у Эдуарда Лимонова изъяли печатную машинку и лампу — в счет оплаты компенсации морального ущерба, который он, согласно решению суда, причинил мэру Лужкову, сказав про него что-то по радио. Компьютера у Эдуарда Вениаминовича нет (да он и не умеет на нем работать), и печатная машинка была единственным инструментом, с помощью которого писатель мог заработать. Поэтому он собрал волю в кулак и недавно через Басманный суд печатную машинку себе вернул. Итог? Отличный фельетон. Бодался теленок с дубом. (далее…)