Путешествия | БЛОГ ПЕРЕМЕН. Peremeny.Ru - Part 6


Обновления под рубрикой 'Путешествия':

15 апреля 1843 года родился писатель Генри Джеймс

Генри Джеймс, ок. 1900 года, фото: William M. Vander Weyde

Странно сложилась судьба Генри Джеймса в России. При жизни (то есть до революции) его периодически переводили и печатали в толстых журналах. А вот из культурного обихода советского читателя Джеймс оказался выключен напрочь. Все-таки в мотивах действий советской цензуры было что-то мистическое. Понятно, когда запрещались откровенные антисоветчики, вроде Оруэлла или скандального автора «Возвращения из СССР» Андре Жида. Ну, или всякие там модернисты-авангардисты. Но какое все это имело отношение к аполитичному Джеймсу, благополучно умершему в разгар Первой мировой войны? Произведения этого «английского (вернее, англо-американского) Тургенева» были просто созданы, чтобы занять свое место в книжных шкафах советских интеллигентов где-нибудь между собраниями сочинений Диккенса и Голсуорси. Однако только в 70-80-е годы на русский перевели пару томов повестей и рассказов и три романа. И все.

К настоящему моменту положение не слишком изменилось. То, что существует на русском – капля из колоссального творческого наследия писателя. (За свою долгую жизнь он написал 20 романов, свыше ста рассказов, пьесы, сотни критических статей, три тома воспоминаний и путевые заметки. Одних писем насчитывается около 15 тысяч – полное их издание только начато.) Говорят, что Джеймса трудно переводить. Это действительно так – позднего Джеймса и читать-то трудно, в англоязычной литературе по сложности стиля он даст фору разве что Джойсу. Но ранние его вещи написаны достаточно простым и прозрачным языком. В общем, ничего не понятно. Как выразился один биограф, с Джеймсом просто никогда не бывает.

В англоязычном же мире второе десятилетие продолжается «ренессанс Джеймса». Автор, при жизни никогда не пользовавшийся массовой популярностью, считавшийся «писателем для писателей», издается и переиздается. Большинство его произведений экранизированы, некоторые – не один раз, на основе повести «Поворот винта» Бриттен написал оперу. В 1972 г. завершилось издание сверхподробной, пятитомной биографии, написанной главным специалистом по Джеймсу – Леоном Иделем, но с тех пор появилось много новых исследований. Джеймс оказывается героем художественных произведений – он мелькает на страницах Тома Стоппарда и Кэрол Оутс. 2004 г. стал настоящим годом Джеймса – вышло сразу несколько посвященных ему романов: «Мастер» Колма Тойбина, «Автора! Автора!» Лоджа, не говоря уже о букеровской «Линии красоты» Алана Холлингхерста, герой которой пишет диссертацию по Джеймсу. (далее…)


          Зинаиде Андреевне Тарховой
          и
          Тимофею Александровичу Сивак

        Руки у бабушки – золотые: как сейчас вижу их – за рукоделием; как сейчас ощущаю запах ее пирожков с вишней, вкус домашнего яблочного вина.

        Раньше яблок много было. Каждому появившемуся на свет внуку сажал на даче дед яблоню: мельбу, богатырь, антоновку, шафран… Моя мельба каждый год расцветала красноватыми, пухлыми, будто грудка снегиря, плодами.

        Сам дед родился через два года после Первой русской революции в Киевской губернии, в семье батрачившего сапожника. Из-за участия в восстании тысяча девятьсот пятого года на Дальнем Востоке семья прадеда бежала в Сибирь, скрываясь от преследования. Как писал потом дед в воспоминаниях, причина восстания была банальной: вместо оружия и снарядов на фронт прислали эшелон с иконами, тогда как у японцев были пулеметы и все то, что с легкостью убивает.

        Когда же прадед, Александр Тарасович, вернулся из Царской армии в село, священник на церковном сходе объявил 55 призванных человек «изменниками царю-батюшке». После этого в Шаулиху зачастила царская стража, провоцируя среди местных травлю бывших солдат (Сибирь принимала всех «бывших»: немытая Россия мигрировала).

        Село Камышено Новосибирской губернии в 10-х годах ушедшего столетия обрисовывало, само того не желая, типичную картину поселения бедных: степь да степь кругом, домик 5х6 аршин, а в печи вместо дров – солома и навоз. И так до 29-го года.

        Прабабка, Мария Федоровна, растила пятерых. Знаю о ней только то, что была она прачкой у кулаков – тех же, на которых работал прадед сапожником и шорником. (далее…)

        21 марта 1889 года родился Александр Вертинский — главный русский шансонье XX века, печальный Пьеро, вписавший свою судьбу в историю отечественной культуры.

        Трехкомнатная квартира на последнем этаже дома на углу Тверской и Козицкого переулка в Москве и сегодня выглядит так, словно ее хозяин вот-вот вернется. В просторном кабинете все те же большие книжные шкафы, все тот же гигантский письменный стол с наполеоновским вензелем и бюстом Вольтера.

        Сейчас в кабинете все чаще бывает лишь вдова Вертинского. Вновь и вновь перечитывает его письма, рукописи. Он смотрит на нее с фотографий, развешанных на стенах, расставленных на столе, и словно возвращает в те пятнадцать лет неизбывного счастья, когда по квартире витает запах табака и лаванды, дом полон гостей и шумные застолья длятся допоздна. И все это — будто здесь и сейчас. Нет, время не остановилось, оно сомкнуло объятия, чтобы вновь и вновь перечитывать эту странную, загадочную судьбу.

        Первое детское воспоминание Вертинского — о смерти матери. Трехлетний Саша сидит на горшке и выковыривает глаза у плюшевого медвежонка. Горничная Лизка отрывает мальчика от увлекательного занятия: «Вставай, твоя мама умерла!»

        Мать лежит в серебристом гробу на столе, тело ее скрывают цветы; у изголовья стоят серебряные подсвечники и маленькая табуретка. В руке Саша сжимает шоколадку, он бросается к матери, чтобы угостить. Но мать не раскрывает рта… (далее…)

        85 лет назад родился писатель, сценарист, драматург Фридрих Горенштейн

        Фридрих Горенштейн. Фото: Иосиф Малкиель

        Фридрих Горенштейн прибыл в Западный Берлин с женой Инной Прокопец и пятимесячным сыном Даном 24 декабря 1980 года. В корзинке при нём была любимая кошка Кристина, которая жалобно мяукала в аэропорту Тегель, перепуганная длительным перелётом. Он рассказывал потом, что к ним подошла знаменитая супружеская пара: Галина Вишневская и Мстислав Ростропович и попросили разрешения погладить кошку, но Горенштейн ответил отказом. «Вас уже ждут», – сказал Ростропович несговорчивому соотечественнику и указал на человека высокого роста, державшего в руках плакат, на котором крупными буквами выведено: «Горенштейн». Так встретила Немецкая академическая служба своего стипендиата. Семью отвезли на квартиру, находившуюся в ведомстве Академии искусств по адресу Иоганн-Георгштрассе 15. Квартира располагалась на последнем этаже и показалась такой огромной, что подумалось по российской привычке, не коммуналка ли это. Но сомнений никаких не могло быть – огромная меблированная трёхкомнатная квартира предназначалась исключительно для семьи Горенштейна. В честь приезда купили бутылку настоящего французского шампанского и распили её. (далее…)

        при любом наезде на прошлое, долгодремлющий автофокус концентрируется прежде всего на крупных планах. мой автофокус.

        моргаю — вдумчиво, глубоко вдавливая глазные яблоки — стряхиваю пыль без запаха и гоню прочь войлочное тепло сна. мягкие тона утреннего солнца, неприцельно — лейкой большого душа, бьющего сквозь увеличенные объективом стебли полевой травы, заставляют улыбнуться отчего-то сразу так хорошо и уютно. понимаю причину, оглядевшись вокруг и не заметив никакого багажа. удостоверившись, что располагаю несколькими планетарными секундами или годами очередного одиночества, отдаюсь теплому шелесту увеличенных в настоящий лес зарослей. падаю на спину, ожидая мягкого приема, предварительно снова закрыв глаза. так и есть — тело погрузилось в мягкий, просеянный триллионами рук гадких наложниц, белый, как снег, песок.

        я снова улыбаюсь, и складки на руках старой нищенки вчерашнего дня превращаются в огромные холмы, изрешеченные миллиардами почти одинаковых — округлых форм, чернеющих глубиной рытвин. я, счастливо выкрикивая слова какой-то сумасшедшей отвязной песенки, бегу по холму вверх. поверхность мягкая и безобидная.

        скручиваю объектив и далее без всякого инструментария становлюсь всеобъемлющим калейдоскопом. все, что видел когда-то и даже больше — конечно! — гораздо больше! ВСЁ! складывается в абсолютно логичные и прекрасные узоры. я чувствую себя частью этого легкого, как парус, и ни капли не сложного, огромного всеохватывающего организма.

        но также есть понимание, откуда это все.

        вспышка нестыкуемых стыковок длилась лишь секунды по местным меркам. это я знал. возможно, я и мог бы там остаться, но для этого я был обязан навсегда забыть о первоисточниках. к этому я пока не готов. я точно знаю и помню реальные кадры всех этих образов. они, как площадки для прыжка в моей голове. каждый образ конечен, но в конце его осознания и полного осмысленного переваривания стоит такая площадка, как трамплин для прыжков в воду — мой трамплин для прыжков в фиолетовый мир фантазий и самых глубоких воспоминаний. в конце концов гигантский калейдоскоп — казалось бы, целый мир со своими песочными часами — в итоге станет лишь новым образом. еще одним дополнительным трамплином.

        лесные пожары. жареные волны Сахары. все как для затравки очередного выпуска новостей планеты.

        планетарные события больше не трогают. в основном волнуют грядущие сны.
        порой из страха.

        из страха, что образы вновь будут настолько сильны, что сумеют пробить несуществующую в вашем понимании грань. заснув один раз, можешь проснуться совершенно другим человеком.

        в таком случае.

        последний раз переход случился достаточно давно, но я до сих пор никак не оправлюсь от таких изменений. один сон и твоя жизнь изменилась.

        я ушел, а он вернулся. тогда.

        а сегодня я снова почему-то начал рассказывать «от себя».

        слом. срыв. разрыв всякой связи с тобой и всей другой реальностью. сны вперемешку с наркотическим бредом и воспоминаниями всех преступников и сумасшедших, существующих в моей большой голове.

        перезагрузка в течение четырех-семи часов и потом контрастное попадание в сухую, режущую глаз реальность и спустя лишь полчаса я уже в дороге. чувствую себя временным. коротким отрывком какого-то не слишком красивого кино.

        .SORBID SWAMPS, Zapadna Ceska 2012.

        Выходной понедельник начался с того, что я зашёл в гости к Шаману и уселся есть с ним суп.

        — Классный супец у тебя получился, кисленький. Что ты туда положил?

        — Вообще-то грибы.

        *sometime after*

        — Слушай, может розетку тебе починить? Всего-то пару шурупов ввинтить надо. – Я нёс какую-то чушь, пытаясь стряхнуть с себя липнувшее чувство абсурдности и страха.

        Розетка, среагировав на звук, подобрала под себя провода-лапки и замерла в центре ковра болотно-песчаной расцветки, прибитого к стене. Шаман повернулся ко мне, отвлекаясь от микроскопа, в котором изучал свежие побеги лекарственных трав и иссушенных мух, прятавшихся за стеклом подъезда:

        — Себе настройку подкрути, а то беленький совсем.

        Висящий над моей головой шаманский бубен свирепо захохотал, явно пытаясь напугать. Или просто шутка очень понравилась. Две совы, сидящие на форточной жёрдочке, переглянулись:

        — Что за..? – У молодой совы расширились глаза и поднялись оперенные брови.

        — Шаман всегда так смешно шутит. – Ответила взглядом сова поопытней и жирно ухнула. Бубен прикусил мембрану и чуть зашелестел бубенцами, негодуя.

        Стены комнаты округлились, и в центре одной, с ковром, прорисовывался трёхмерный шар, полосы слились и я увидел обычную для предвесеннего времени года и нашей местности почву. Где-то пробивалась зелёная трава, в разлитых лужах я видел отражение себя и Шамана. Розетка снова пришла с движение и забегала на месте. Шар же начал крутиться, и скоро моему взору предстала оборотная сторона. Из-за «горизонта» появились огни, и я узнал наше поселение. (далее…)

        17 февраля 1782 года родился Федор Иванович Толстой «Американец», культовая фигура первой половины XIX века, заядлый картежник, авантюрист-дуэлянт и прототип многих литературных персонажей.

                – Говорят, что ты, Алексей Петрович, иногда-таки хитришь? –
                спросил Александр I талантливейшего русского военачальника, соратника Суворова и Кутузова, героя войны 1812 года генерала Ермолова.
                – Вашего веку человек, государь, – ответил генерал.

                Дохни на меня, хоть винца понюхаю…
                (Ф.Толстой во время епитимьи)

              Однажды Фёдор Иваныч так всех достал своими шулерскими выходками, что его отправили с глаз долой – с посольством в Японию на шлюпе под командованием капитана Крузенштерна. Но, по вине крайне безнравственного поведения Толстого на корабле, начальник экспедиции камергер Резанов, известный нам по рок-опере «Юнона и Авось», высадил проштрафившегося и провинившегося пассажира в районе Камчатки (1804), откуда тот по гряде Алеутских островов, далее через канадское побережье (о-ва Кадьяк, Ситха), с его же не совсем правдоподобных рассказов, перебрался на Аляску, за что и был прозван Американцем.

              Толстой пробыл некоторое время в русской Америке, объездил от скуки Алеутские острова, посетил дикие племена Тлинкитов – Колошей (от слова «колюжка» – кость-украшение в нижней губе), с которыми ходил на охоту, и возвратился через Петропавловский порт сухим путём в Россию, татуированный с головы до ног, воплощая свойственную, общую толстовскому роду «дикость», по словам двоюродного племянника Американца – Льва Николаевича, после смерти дяди ещё долгое время поддерживавшего отношения с его вдовой и дочерью. (далее…)

              Ворон. Фото: Глеб Давыдов

              Седобородого Ворона заперли в маленькой табакерке. Стены в табакерке обклеены кусочками желтых обоев из комнаты Родиона Раскольникова. Сверху на тонких ниточках свисают колокола и оловянные цилиндры.

              Ворон мечется под потолком табакерки, задевает нити, похожие на струны. Колокола и цилиндры могли бы звенеть на весь мир. Табакерка слишком мала для их длинного звона. Звуки ударяются о стены, отскакивают, соединяются в середине коробки и бьются об пол маленькими мячиками для пинг-понга – по голове, по лапам, по крыльям, залетают в раскрытый для «кар» клюв, а Ворон не может расколоть звук, как колол на воле орехи. Ворон чуть не сошел с ума, пока не понял, что лучше сидеть смирно.

              Через сто лет табакерка стала Ворону домом. Он взял двуствольную гитару. На первом грифе не хватало струны. Он надел черную потертую шляпу из Амстердама. И взвился дымок воспоминаний, как от пепла сыпучей травы. Ворон жил тысячу лет и видел нашествие татар. Клевал паданцев Куликовской битвы между Доном и Непрявдой и помнил вкус их мяса. Дымок вьется, а ворон четыре сотни лет назад перебирает лапой по гуслям и выпевает сказания о земле русской. По-вороньи раскатисто и на славянский лад. А звуки уходят вширь, удлиняются. Гусли журчат Доном, а когда Непрявдой. Это – пр-р-равда, пр-р-равда, он то мясо едал. (далее…)

              НАЧАЛО (Trip 1) — ЗДЕСЬ. ПРЕДЫДУЩИЙ ТРИП — ЗДЕСЬ

              окно

              Когда я встречаю её — всё кричит во мне: странная зеркальная женщина, я стремлюсь познать смысл всей этой игры.

              Ты как будто каждый день рождаешься и умираешь в моём сознании, но каждый раз ты совершенно новая, и новый день для меня подобен рождению, покорению вершины, и подобен разбитой мечте, ибо это полет одного дня.

              Эти странные зеркальные игры, с целью доказать, кто же на самом деле является отражением, вечным подчиненным… Да я бы ходил задом наперед, если бы это действительно того стоило, но я чувствую, что бьюсь на месте, и сколько бы я ни лежал на животе, когда в незеркальном виде все лежат на спине, или уж, в крайнем случае, на боку, я никому ничего не докажу, потому что никто не ищет эту странную правду, кроме меня самого. Самоцель — доказательство собственной же реальности. Я мыслюследственноясуществую и тому подобная примитивная человеческая хрень.

              А я могу сказать больше. Я познал Любовь. Я прошел через боль и печаль, я прошел через всё это как через чертовы X-RAY лучи, и всё это не осталось там, позади, всё это осталось со мной, моя зараза. И эта зараза — она повсюду находит своё отображение. В предметах, в зданиях на улице, на самих улицах, как таковых. Улицы кормят меня Любовью, Болью и Печалью. Когда же я подолгу засиживаюсь дома — необходимые нормы своего странного питания я получаю через зеркало. И я — ЧЕЛОВЕК. Ибо имею в себе все эти чувства. И я всё ещё мечтаю о лучшем. Быть может, даже верю в судьбу, а также в то, что я всё делаю правильно.

              Волшебный художник
              Потерял свои краски
              Повесился ночью
              В магическом лесу.
              Я не должен бояться,
              Ни к чему эти слезы
              Он найдет своё место —
              Место в Аду.

              Прогулка закончена. Все могут расходиться. Прогулка закончена, но одиночество остается. Пусть даже я и нахожусь в окружении некоторого количества людей. Их присутствие не ставит точку, не перечеркивает моё одиночество.

              Остаюсь в своей room full of mirrors, в общем-то, ни на что и не рассчитывая. Это же не пессимизм? Жизнь ведь продолжается? Да и я пока всё ещё жив, имею счастье улыбаться глупым мелочам, в те редкие моменты, когда не копаюсь в себе. Не ищу свою Правду. Правду с большой буквы, в которую наивно уверовал в далекой юности. Да и в которую до сих пор верю. И я все дальше от реальности. И все ближе к отражению в зеркале, ближе к немым образам детства, вроде того бесноватого старика. Кто знает, быть может, через десятилетия выяснится, что тот обезумевший дед, обливающий себя кипятком, — это лишь моё отражение, и не что больше. Странный немой message из будущего, эксклюзивный шанс лицезреть свою безумную кончину…

              И ведь действительно… ОКНО БЫЛО ПОДОБНО ЗЕРКАЛУ В ТУ НОЧЬ.

              ——-

              И сны мои подобны
              Тем безумным дням с тобой,
              Мой странный Элвис в юбке
              Счастья моего Король.

              THE END (23/1/2008) (далее…)

              попал в околожизненное пространство. где-то упустил момент — прорезал тонкую упругую мембрану реальности и проскочил в проложенный по всему периметру жизни вакуум. пальцы натягивают плотную прозрачную оболочку. выбираться пока нет желания, потому стараюсь не испортить поверхность. так странно, что все продолжается, не смотря на то, что я здесь. и я там. просыпается я. садится в машину. оттолкнувшись лишь раз, плыву над дорогой с той же скоростью. я в машине закуривает. мне нравится его музыка. в течение еще получаса я, удостоверившись, что ничего от моего отсутствия в моей жизни там не меняется, решаю покинуть привычные маршруты.
              ДО ВСТРЕЧИ НА ПРИВЫЧНЫХ МАРШРУТАХ!!!

              when someone hands you a upside down water bottle, you know shit is about to get real.

              .2013.WEST.POLAND.

              — …

              — Ну ладно тебе, Чаштот, сегодня такое солнце!

              — Каждый день такое солнце, июль всё-таки.

              — Искупаемся, поваляемся в песке, Штоф обещал пивка взять!

              — Не, в другой раз. Может к закату выберусь на береговую линию.

              — Хорошо. Как найдёшь время захотеть..

              — Так и найду время сделать. Было приятно тебя услышать.

              Последние слова летели вместе с телефонной трубкой на рычаг, громкой нотой отозвавшись в комнатах. На звук пришли кот и Тогдиш, неся кружку и просьбу в глазах. Уже немного спокойней и зарождающаяся внутри мысль о ленивом валянии в морских волнах трамбуется сапогом в папку «после 18»:

              — Подлить кипяточку?

              — Лучше льда. Голова уже болит.

              Жар прессом давит на крышу, но гуляющий по квартире сквозняк не даёт ей раскалиться и удерживает температуру тела в нужном градусе. Под глазами висят чуть опухшие тёмные бланжи, и реакция на шутки всё резче.

              — Может на звуковую карту какой-нибудь реагент налить, чтобы определить, идёт ли звук бесперебойно?

              — А толку от этого? К цели не приблизит, да и, пользуясь случаем, я аммиаком процессор протёр, чтобы охладился.

              Время подходит к вечеру, и настают уже сутки, как Тогдиш зашёл ко мне с взъерошенными волосами .и. кучей электронных примочек .и. пробирок с ртутью и серой .и. речью, суть которой сводилась к тому, что по нумерологии ночь с 9 на 10 число давала хорошую подпитку для алхимических экспериментов. И хотя меня больше интересовал «прикладной мистицизм», против алхимии я ничего не имел, полагая, что и там есть что взять на усмотрение.

              — Так ты говоришь, что в сумме должно быть 10?

              — Да. 4 угла микросхемы, 3 правильные пропорции элементов (сера, ртуть, соль), 2 вида начал – мужское и женское и 1 элемент проявленной вселенной. В этом случае мы взяли звук.

              — Хорошо. Микросхема исправна и уже имеет 4 угла благодаря напильнику. Элементы смешанны и готовы к добавлению на оную. Звуковой выход есть. А что там насчёт 2 видов начал?

              — Волос Марчежки и мой.

              — А я и думаю, что ты так норовил к ней в гости попасть.

              — Поболтать обо всём заодно.. – Тогдиш уже улыбался.

              Я поначалу относился скептически к его увлечению музыкальной алхимией, но после серии удачных экспериментов наш район приобрёл отличный звукосниматель с зумом и хороший визуализатор, превращающий звук в свет, что делало любой концерт запоминающимся событием, и со всей округи сбегались любители визионерства посмотреть на фейерверк, вылетающий из электрической гитары. Так что старались помогать, а то без присмотра Тогдиш мог потратить половину газового потребления района, напуская газ из конфорки в самодельный дирижабль. Да, летит хорошо, но что толку от этого? Пока мэра не прокатили над городом, угрожали штрафами. (далее…)

              Монологос

              Кто такое Я?

              Я есть Оно, Я есть андрогин. Имея большое счастье не знать мифа о разделении молнией плоти человеческой на два куска, нам радостно сообщить: ногтистый мудрец ошибался в своем алфавитном юморе! Перевод стрелок часов и журнализма в формат буки – это не смешно, но и не сильно грустно, чтобы не пластать лыбу по лицу.

              Я ваше отсутствие сознания. Я биограф и летописец ваших глубин.

              Я пожиратель, гонитель и давитель студентиков.

              Я тот, кто случайно перешел в мир анализа. Мир разложений – это не реальность. Мир разложений – это всего лишь то место, где Я не одиноко, а раздвоено на половинки, как расколотый символ субъекта.

              Как дела?

              — Привет! — сказала Принцесса в пустоту.
              — И тебе здравия, — ответила спокойным молодым мужским голосом образовавшаяся из ничто тень.

              Свет ночных цветов неба был не ярок. Тень оторвалась от памятника могилы и приняла определённую телесную форму.

              — Как дела? — спросила Принцесса… (далее…)

              Фрагменты книги «Жизнь Анри Матисса (1869-1954). Человек с Севера, Художник Юга» (Молодая гвардия, 2011, серия ЖЗЛ). Продолжение.
              НАЧАЛО ЗДЕСЬ.

              Ко дню рождения Матисса.

              Анри Матисс

              3.

              Щукин прибыл в Париж на несколько дней в июле, чтобы увидеть «Розовую мастерскую» и «Семью художника». Он купил обе картины, но стал сомневаться, подходит ли для них небольшая, слабо освещенная комната, которую он собирался украсить этими панно в своем особняке. Поэтому он решает пригласить Матисса в Москву, чтобы художник смог сам оценить подходящее пространство для картин. <…> Когда они, наконец, прибыли 6 ноября (24 октября по русскому календарю) после четырех дней в поезде, Москва выглядела для Матисса как европейский город, пересаженный на огромную азиатскую деревню с весело раскрашенными деревянными домами, современными роскошными витринами магазинов и грязными, немощёными улицами. К этому времени Щукин предоставил свой дом для своей коллекции, которая была регулярно открыта для публики и была уже завещана им городу. В салонах, где висели картины преимущественно французских художников от импрессионистов до Сезанна, Гогена и Пикассо, всё ещё устраивали концерты и приёмы, но, в сущности, старый дворец Трубецкого на Знаменской был теперь первым в мире постоянным музеем искусства модерн. Это было длинное, низкое здание восемнадцатого века с конторами на первом этаже и гостиными этажом выше, к ним вела знаменитая лестница, для которой Матисс написал два панно. Щукин нервничал, когда они приблизились к лестнице, из-за пятна красной краски, которой он прикрыл гениталии флейтиста в «Музыке», но, к его великому облегчению, Матисс мягко заявил, что это не делает большой разницы (через двадцать три года он будет безуспешно пытаться убедить представителей Советской власти смыть это пятно).

              Матисс. Розовая мастерская

              Он знал достаточно хорошо, что вступил на поле сражения, и вскоре он понял, если не сделал этого прежде, каким выдающимся стратегом был Щукин. Получив два панно год назад, их новый владелец пришёл в ужас, как и его друг, коллекционер Илья Остроухов, кто помогал ему распаковать картины. Остроухов счёл Щукина почти выжившим из ума, когда тот, вместо того, чтобы немедленно отправить картины назад, закрылся с ними и долго в одиночестве изучал их. Он рассказывал позже, что потратил недели, проклиная себя, во-первых, за то, что купил их, иногда почти рыдая от страданий и ярости, понимая, что он должен подавить свое собственное отчаяние прежде, чем он сможет справиться с реакцией окружающих. И он практически сразу же приступил к действию по двум направлениям. С одной стороны, он немедленно отправил несколько новых заказов Матиссу в Испанию. С другой, он начал показывать панно конфиденциально некоторым самым блестящим молодым критикам Москвы, объясняя, что необходимо терпение, чтобы заставить сложную живопись раскрыться, сделаться доступной. «Вы должны жить с картиной, чтобы понять её… Вы должны позволить ей стать частью Вас». Только тогда картина, сначала показавшаяся неудачной, отвратительной или гротескной, раскроет свой истинный смысл и ритм. Особенно мучительно было объяснять этот процесс наиболее консервативным друзьям, таким как Остроухов и Александр Бенуа, чья осторожная пропаганда помогла бы нейтрализовать негодование светских кругов Москвы. В то время, когда Матисс прибыл в Москву, люди всё ещё по привычке насмехались над Щукиным. Но его наиболее искушенные гости начали испытывать удовольствие от пикантности «Танца» и «Музыки» в этом элегантном особняке с мебелью, обитой светлым шёлком, лепными карнизами в стиле рококо и швейцаром в ливрее («Матисс – такой контраст, он производит эффект острого перца»).

              Танец. Анри Матисс

              В первый день Матисса в Москве Щукин привел его в дом Морозова, где было ясно, что даже хозяева признали ошибкой «Историю Психеи» Дени. Два русских коллекционера были близкими друзьями, но контраст между смелостью Щукина и относительно безопасным выбором Морозова бросался в глаза. На следующее утро Щукин организовал встречу корреспондента московской газеты «Время» со своим гостем, кто изложил цели своего творчества, объясняя предпосылки своей работы, а также признался, что полюбил с первого взгляда русские иконы. Это интервью задало тон всему визиту. Матисс сразу стал знаменитостью. Люди стремились пообщаться с ним. Труппа, специально исполнившая «Пиковую даму» Чайковского, устроила затем приём в честь знаменитого гостя. Поэты и философы аплодировали, когда он появился в зале Свободного эстетического общества. Артистический мир собрался в самом модном кабаре Москвы «Летучая мышь» Никиты Балиева для шумного чествования художника, которое завершилось на рассвете показом картины, изображавшей почётного гостя на пьедестале, окруженного кольцом полуобнаженных дам, выражающих своё восхищение, под названием: ПОКЛОНЕНИЕ ВЕЛИКОМУ АНРИ. Матисс старался сохранить свою сдержанность северянина («Я не собираюсь позволить вскружить себе голову», писал он домой на третий день: «Ты знаешь меня»). Он был оглушен, тронут и прекрасно понимал, кто ответственен за такой приём. «Щукин ещё более растроган, чем я – для него это триумф». (далее…)

              – В чем смысл жизни?

              Вдруг спросила она, оторвавшись от книги.

              – А в чем смысл моих сосков?

              – Ну знаешь-ли!? Опять эти твои шуточки.

              – Ты же знаешь, в таких ситуациях твой взгляд становится бесподобным. Впрочем, что за дрянь ты читаешь? Неужели в твоем романе есть хоть какой-то смысл?

              – Не знаю. Наверно есть, я еще не прочитала…

              – О чем он?

              – …о жизни. Сюжет довольно интересен. Ох, а эти переживания героев… Знаешь, я ими так сильно наслаждаюсь, каждым моментом, что даже забываю улавливать смысл. Мне кажется, его тут не так уж и много, я все пойму в конце. (далее…)