(*нумерация глав в книжном варианте изменена)

Я шёл на филфак, чтобы мне поставили зачёт по практике (уже сдал всю идиоцкую «документацию», с омерзением к себе, людям и наукам о нашем поведении и воспитании, фальсифицировав — при помощи Инки, конечно — «психологические установочки членов коллектива» класса коррекции). Было за полдень, стояла жара, я был в своей обычной униформе – чёрных широких штанах и полураспахнутой чёрной рубахе на голое тело… Протиснувшись через дырку в прутьях забора, я заметил её, мирно идущую уже чуть впереди по той же «нашей» дорожке – она и её подружки предпочитают ходить именно здесь, но теперь она была одна – в летнем розовом… платьице — каком-то таком приличном… хотя на ней любая юбка кажется неприлично короткой…

На меня нахлынула волна волнения. Я специально замедлил ход, боясь её догнать. Больше никто не шёл к корпусу – только она и я – это казалось странным… Я вспомнил, как месяц назад мы с ОФ, протискиваясь здесь, остановились прикурить и из-за угла вышла она с подругой и спросила огня. ОФ подал ей плоские отрывные спички, привезённые Бирюком из Германии, и она удивилась – я впервые видел её так близко: огромный белозубый накрашенный рот, огромные красивые (не помню даже их цвет!) глаза… По спине – под прилипшей рубашкой! – пробежали мурашки… Это она – моё воплощённое совершенство, моя Уть-уть! (далее…)

Рецензия на роман Алексея А. Шепелёва «Maxximum exxtremum» — М.: Кислород, 2010, на обложке — 2011

В январе этого года я ехала в поезде на малую родину, в Тамбов. В дорогу, чтобы не скучать, взяла недавно вышедший роман Алексея Шепелёва «Maxximum exxtremum». В этом была определенная концептуальность, поскольку писатель тоже жил в Тамбове, где я с ним и познакомилась. В электронном виде я это произведение уже давно осилила — несмотря на то что в своем изначальном варианте оно было примерно на треть больше, хотя и сейчас книжка не из тонких, всё же пятьсот страниц неординарной, как говорят литераторы, экспериментальной прозы…

Когда вагонная суета понемногу улеглась, за стаканчиком железнодорожного чая я решила открыть книжку…

Уже с первых строк романа сложилось ощущение, что передо мной – совсем новое, не знакомое мне прежде произведение, настолько по-иному воспринимался печатный текст со страниц твердой книжки в яркой, красивой обложке. И эта вещественность, твердость и яркость здесь как-то особенно важны и приятны – ведь такую книжку, такой текст, по моему убеждению, стилистически, а отчасти и тематически отстоящий от всего, что заполняет сегодня прилавки книжных магазинов, не каждый решится издать. Один критик, включив «Maxximum exxtremum» в список «Самых обсуждаемых книг года» (в журнале «Соль»), справедливо назвал язык романа «литературным чудом». Чем дальше я читала, тем сложнее в приступах смеха было глотать горячий чай – поистине ильфопетровский юмор так и искрил с каждой страницы… (далее…)

Джеральд Мартин «Габриэль Гарсиа Маркес. Биография» (Издательство «Слово/Slovo», 2011, 624 с.). Начало — здесь. Предыдущее — здесь.

Полоса удач в жизни Маркеса вовсе не закончилась; в каком-то смысле она не закончится никогда. В конце июня Луис Харсс покинул Мексику. Он посетил столичные города многих стран Латинской Америки и в конце концов прибыл в Буэнос-Айрес, где находилось престижное издательство «Судамерикана», которое будет готовить к печати его сборник интервью. По поводу издания своей книги Харсс вел переговоры с представителем «Судамериканы» Франсиско Порруа, прозванного Пако. Тот позже признается: «Я сроду не слышал про Гарсиа Маркеса, пока о нем не упомянул Харсс. И вот пожалуйста, он в одном ряду с Борхесом, Рульфо… другими великими мастерами. Естественно, у меня сразу же возник вопрос: “А кто он такой?”». Портуа написал Гарсиа Маркесу, спрашивая про его книги. Через несколько месяцев они заключат договор. (далее…)

Джеральд Мартин «Габриэль Гарсиа Маркес. Биография» (Издательство «Слово/Slovo», 2011, 624 с.). Начало — здесь.

Местом действия романа является Аракатака — Макондо, однако Макондо теперь олицетворяет всю Латинскую Америку. Латинскую Америку Гарсиа Маркес знал прекрасно, но он также побывал в Старом Свете и своим глазами видел разницу между старыми либеральными демократиями капиталистического мира и новыми социалистическими странами, включая СССР. Он некоторое время жил в городе, который считался символом государства, исторически являвшегося соперником СССР, — государства, бросившего вызов будущему планеты и уже более полувека державшего в своих руках судьбу Латинской Америки: США. Этот человек посмотрел мир, много о нем знал. И все это он знал еще до того, как мы начали вспоминать о том, что ему известно о литературе.

Итак, Макондо, типичный захолустный городок, каких уйма в Колумбии и вообще в Латинской Америке (или в странах третьего мира, как потом подтвердят читатели из Азии и Африки), станет символом вся кого небольшого поселения, живущего во власти исторических сил, ко торые не поддаются контролю его обитателей и даже находятся за гранью их познания. (далее…)

Издательство «Слово/Slovo» предоставило Переменам возможность опубликовать главу из биографии легендарного колумбийского «магического реалиста». Книга профессора Питтсбургского университета Джеральда Мартина «Габриэль Гарсиа Маркес. Биография» (624 с.) — результат 17-летнего труда, бесед с самим писателем, его родными, переводчиками и ближайшими друзьями. В итоге Маркес назвал Мартина своим официальным биографом, и книга стала первой биографией, официально признанной писателем. Самым сложным, по словам биографа, было разобраться в хитросплетениях многочисленных мифов, которыми окружил себя писатель, ведь «почти каждое значимое событие в своей жизни Маркес описывал то так, то эдак», прибегая к «мистификации и наглому интриганству, чтобы пустить журналистов или литературоведов по ложному следу». Биография Маркеса дана на фоне истории Латинской Америки, и это вполне логично, ведь многие тексты писателя — это свод мифов, лежащих глубоко в коллективном бессознательном латиноамериканцев. Мы публикуем главу, рассказывающую о процессе создания самого знаменитого произведения Маркеса, романа «Сто лет одиночества». О той магии, которая проявлялась во время создания этого текста.

Спустя годы Гарсиа Маркес скажет, что на следующий день по возвращении домой он, как обычно, сел за печатную машинку, только «на этот раз я не вставал восемнадцать месяцев». На самом деле писать книгу он будет — с небольшими перерывами — не больше года, с июля 1965-го по июль — август 1966 г., но всегда будет утверждать, что работал над ней восемнадцать месяцев, быть может потому, что в действительности на ее создание ушло восемнадцать лет. Плинио Мендосе он признался: «Я отчетливо помню, как, сев за работу, с огромным трудом закончил первое предложение и со страхом спросил себя: а что же, черт возьми, дальше? В сущности, пока в джунглях не был найден галион, я даже не надеялся, что книга получится. Но с того момента я начал работать как одержимый и с превеликим удовольствием».

Иными словами, лишь написав десять страниц и дойдя до эпизода, в котором первый Хосе Аркадио Буэндиа натыкается в тропическом лесу на испанский галион, он понял, что на этот раз магия не исчезнет и что теперь он может вздохнуть свободнее. Это произошло в первую неделю его работы над романом, когда он еще находился в отпуске. Все тяготы последних пяти лет начали отступать. Он собирался написать восемьсот страниц, но в итоге уложился примерно в четыреста — не так уж и просчитался, как оказалось. На тех четырехстах страницах он изложит историю жизни четырех поколений рода Буэндиа. Первые из них прибывают в городок под названием Макондо где-то в XIX в. и становятся участниками событий ста лет колумбийской истории, которые они переживают со смесью растерянности, ожесточения, одержимости и черного юмора. Род Буэндиа от детской невинности переходит к этапам развития мужчины и женщины и в итоге угасает: на последней странице романа последнего из них сметает с лица земли «библейский вихрь». С тех пор как книга вышла в свет, критики бесконечно спорят о значении этой концовки. В книге шесть центральных персонажей, с которых начинается роман (они доминируют на протяжении всей первой половины повествования): Хосе Аркадио Буэндиа — основатель поселка Макондо, по натуре легко возбудимый человек; его жена Урсула — стержень не только своей семьи, но и всего романа в целом; их сыновья Хосе Аркадио и Аурелиано (полковник Аурелиано Буэндиа считается главным героем книги); их дочь Амаранта (она в детстве страдала, а став женщиной, озлобилась); и цыган Мелькиадес (время от времени он приносит в Макондо новости из внешнего мира и в конце концов остается в городке). История Колумбии рассматривается сквозь призму двух важных событий: Тысячедневной войны и расправы над рабочими банановых плантаций в Сьенаге в 1928 г. На фоне этих двух исторических событий протекало и детство самого Гарсиа Маркеса. (далее…)

Помню, в детстве меня не раз спрашивали друзья и знакомые по двору — «А у тебя есть секрет?» — спрашивали, как правило, шепотом, с большими такими глазами, и каждое слово въедалось в мое ухо, с запахом недавно съеденных конфет «Коровка».

«Да, у меня есть СЕКРЕТ», — точно так же, шепотом, отвечал я спрашивающих. При этом также делал большие глаза, сохраняя атмосферу СЕКРЕТНОСТИ. Правда, конфетами «коровка» мои слова не отдавали, от них у меня болели зубы, я ел что — то другое тогда, уже не помню, что именно.

«У меня тоже есть», — отвечали мне ВСЕ. Абсолютно все во дворе. И уже тогда, будучи совсем юным, я поражался, насколько наполнен тайнами весь наш двор. У каждого есть секрет, своя тайна, которую они хранят в себе, сохраняя при этом беспечный, веселый и жизнерадостный вид. Тогда как СЕКРЕТ, обычно, всё же довольно тяжелая ноша, ведь его никому не скажешь.

Но все тогда оказалось не так уж серьезно, не такой уж тяжелой ношей оказались секреты и тайны нашего двора, ибо всегда, после моего утверждения о наличии своего секрета, я слышал следующее:

«Давай я тебе расскажу свою тайну, а ты мне свою, только чур ты первый! Я никому не скажу!»

В этом было что-то героическое, благородное наверное, даже. Два друга, или просто хороших знакомых делятся самым сокровенным, своими тайнами и клянутся никому не рассказывать. Ну, до первой ссоры, скорее всего. От обиды на бывшего друга можно всё бесцеремонно раструбить всем и каждому, ещё и приукрасить. Вот смеху-то будет!!!

Беда была лишь в том, что не было у меня никогда никакого секрета, а фантазер из меня был плохой.

Потому я так никогда и не узнал ни одного из секретов нашего двора.
О чем, собственно, и не жалею.

Рисунок by Mike Stilkey

— Я уже придумал тебе новый образ, – уверенно сказал он. – Ты будешь лесбиянкой!

— Ч-чего? – удивленно, она посмотрела на него, подняв бровь.

— Сейчас это модно… тренд такой…

— Ага. А почему ты не будешь геем?

— Не, – потер он смущенно шею, – пидоров никто не любит… а лесби – это круто!

— Как-то это все очень сомнительно… я себя совершенно не представляю…

— Да все клево будет, – перебил ее он. – Тем самым мы расширим целевую аудиторию покупателей!

— И каким это образом? – скептически на него посмотрев, она уже пожалела, что согласилась стать его соавтором.

— Книга это как продукт. Автор должен символизировать образ жизни и мечты.

— Что-то я совсем не понимаю.

— Ну допустим, идешь ты в супермаркет, – замолчав, он внимательно посмотрел, ожидая ответа.

— Я не люблю супермаркеты.

— Да господи. Пусть хоть в ларек, – махнул он рукой. – А там стоит две пачки чипсов.

— Я и чипсы не люблю, – проворчала она, не понимая, что он хочет доказать.

— Допустим, чисто гипотетически, что любишь. На одной пачке красуется фотография, допустим, Антио Бандераса, а сверху, допустим, надпись: «Соблазн вкуса», – поняв, что уже три раза сказал «допустим», он задумчиво почесал лоб. – А на второй пачке, предположим, нарисована бабка и рядом изба на курьих ножках. Учти, что чипсы полностью одинаковые по вкусу. Делаются с одного картофеля. На одной фабрике и одной компании. Для разных сегментов. Где Бандерас, та пачка подороже, а где бабка, та пачка подешевле. Какую ты пачку возьмешь?

— Я не люблю чипсы, – настойчиво повторила она.

— Хорошо, – сдался он. – А что ты любишь?

— Грейпфрут люблю.

— Ок, – думая, какую можно присобачить этикетку на грейпфрут, Пожарский задумался о рекламном ролике, где в кадре два больших и сочных грейпфрута сменяют здоровенные сиськи. – Ладно, потом объясню тебе на примере фруктов. Это не главное. Главное – это образ! И автор! Читатель прежде всего покупает автора, который ему интересен как человек. Причем, заметь, на текст, как правило, ему плевать. Главное – это обложка, синопсис и клевая фотография с цепляющей биографией.

— Ну даже не знаю, – глубоко вздохнув, будущая соавторша опустила взгляд. (далее…)

Лёка Ж. позвонила мне в 6 утра и трагическим тоном сообщила:

— У меня проблема…

— Лёка, я уже знаю, — заметил я, не открывая глаз. — Тебе нечего надеть…

— Хуже, — отрезала Лёка Ж.

— Хуже?! — Я даже проснулся. — Что может быть хуже?

— Ты уже встал?

— Нет, извини. Я еще в постели.

— Даже лучше. Там и оставайся. — Лёка Ж. сделала паузу, собралась с духом и наконец вымолвила: — Я мужчина.

— Что… — начал я, но до меня дошло…

— Очень остроумно, — недовольно констатировал я. — Позвонить в шесть утра первого апреля, чтобы сообщить такую свежую новость…

— Это еще не всё, — продолжила Лёка Ж. по-прежнему трагически. — Я мужчина, который любит мужчин. То есть я — гей! (далее…)

Мастер Чэнь — это псевдоним Дмитрия Косырева, востоковеда, выпускника Института стран Азии и Африки при МГУ и Наньянского университета (Сингапур). Дмитрий много лет работал корреспондентом разных российских газет в странах Юго-Восточной Азии. Сейчас трудится политическим обозревателем РИА «Новости». И пишет детективные романы. Его только что вышедший в издательстве «АСТ» трэвелог «Магазин воспоминаний о море» тоже не лишен детективной составляющей, хотя это не роман, а сборник рассказов — легко и популярно сработанных забавных историй, происходивших с автором (в основе, по словам Чэня, реальные события) в Индии, Индонезии, Таиланде, Малайзии и т.д. Издательство «АСТ» представило нам возможность опубликовать для примера один из этих рассказов. Мы выбрали самый первый. Называется он «Её сиятельство».

— Прошу подать на еду.

В Азии привыкаешь не замечать нищих, не поднимать головы от стола — если сидишь; с резиновой улыбкой обходить их — если шагаешь. Они не будут долго беспокоить вас, они никогда не решатся на физическое прикосновение, они не опасны.

Но когда ты слышишь эти четыре слова… вообще-то три на английском — begging for food… и на каком английском! Вот трансляция из британского парламента, ее величество в куполообразной короне неспешно надевает очки, раскрывает папку у себя на коленях, и… вы слышите и понимаете каждое слово — произнесенное негромко, раздельно, с почти нечеловеческой четкостью, благосклонно и терпеливо. Королевский английский. Несравненный и неподражаемый.

И это был именно тот английский, который я только что услышал.

Невозможно было не поднять в ответ голову от алюминиевого, пустого пока что столика «Бхадху Шаха». Невозможно было равнодушной быстрой полуулыбкой отделаться от этой женщины, стоявшей передо мной на тротуаре, в шаге от границы, разделявшей ресторан и улицу.

Она, казалось, на расстоянии приподнимала мне взглядом подбородок… я вздернул голову еще немного, встретился с ней глазами — а если ты посмотрел на нищенку, то она одержала первую победу, и скорее всего ты что-то ей дашь.

Но уже по королевскому английскому можно было догадаться, что нищенка — кто угодно, только не вот это.

Европейцы в Азии — это не одна порода людей, а несколько. Есть туристы в шортах и безразмерных майках, всегда с видеокамерами; есть бизнесмены в промокших на спине рубашках с галстуками; и то и другое — классика. А тут был, конечно, тоже классический вариант, но совсем другой. Бесспорно европейская женщина, рыжеватая блондинка, но… широкие, суженные к щиколотке марлевые штаны, длинная, ниже колен, рубашка такой же ткани, шарф-накидка… в общем, пенджаби, очень дешевое. Небольшой матерчатый рюкзак за плечами. И все это — с оттенками выцветшего шафрана и серой пыли.

Эту одежду носили, не меняя, уж точно больше года. Эти ноги в простых сандалиях наверняка несут ее от храма к храму — Шива, Кришна, Мухаммед, Будда, Гуаньинь — месяц за месяцем, сотни, если не тысячи километров. Копеечные автобусы, поезда или просто дорога под ногами.

И лицо — с потемневшей кожей (она светлее только в глубине двух морщинок у носа), с благосклонной и несколько отрешенной улыбкой, длинным, чуть выставленным подбородком.

Ее наблюдавшие за мной глаза смеялись — скорее добродушно. (далее…)

Фото: iskusstvo-tv.ru

Пошли мы с Лёкой Ж. в «Ахтунг, бэби, капут» на презентацию умной книжки умного человека — Александра Куприяновича Секацкого, последнего живого философа XX века.

— Умный человек сегодня большая редкость, — как-то мечтательно сказала Лёка Ж.

— Да, — сразу согласился я. — А тем более автор умной книжки.

— Точно, — оживилась Лёка Ж. — Во-первых, не всякий автор книжки — умный. А во-вторых, не всякий умный пишет книжки. Чаще как раз наоборот. Вот какая-нибудь Олечка Бузова или Люсенька Алексеева из «Дома-2» — или «Дома-3»? ну неважно — написали книжки, а ума че-то у них не прибавилось.

Люся Алексеева это наша с Лёкой Ж. любимая писательница. По Сети гулял фрагмент ее бестселлера с такой фразой: «Испытав на себе все «прелести» застекольной жизни в книге все переживания и акклиматизацию в периметре ребят я описываю как свои». Запятые расставьте сами. Видимо, корректоры утонули в этом потоке словонедержания и на прощание махнули рукой на пунктуацию.

— Да уж, — продолжил я увлекательную беседу. — Умный человек сегодня автором не станет. Вот, например, президент Медведев книг не пишет, и это выгодно отличает его от тех же Алексеевой и Бузовой.

Лёка Ж. хотела возразить, но соблюдая политкорректность, вежливо промолчала. К тому же мы подошли к клубу, и разговор прервался как бы органично.

В «Ахтунг, бэби, капут» уже собрались почитатели таланта Александра Секацкого, и усесться, к неудовольствию Лёки Ж., оказалось совсем некуда.

Но мы как умные люди пробрались к бару и крепко заняли место у стойки. Вернее, у стойки пристроился я, а Лёка Ж. возлегла на меня стоя.

Едва мы расположились поудобнее, как узнали, что попали вовсе не на презентацию, а на встречу автора с благодарными читателями, которая будет проходить в форме приятной беседы.

Началась она с энергичного вступления Виктора Леонидовича Топорова, представительного литературоведа, переводчика, публициста, колосса издательского дела Петербурга с интеллигентно растрепанной бородой.

Уверенно взяв микрофон аки жезл, Топоров в свойственной ему едкой манере помянул недобрым словом некоего гнусного автора гнусного памфлета, пытавшегося обнаружить в творении Секацкого признаки релятивизма, и призвал не требовать от философа утилитарных истин, а наслаждаться исключительно красотой слога.

Затем сам Александр Куприянович, вооружившись переданным Топоровым микрофоном и помахивая им как гаишник палочкой, начал рассуждать о зыбком месте истины в современном мире — в университетской ли она аудитории, в окнах ли масс-медиа, или где-то совсем в другом, неизвестном нам, месте.

Увы, новой книжки Секацкого мы с Лёкой Ж. не читали, поэтому к благодарным читателям отнести себя никак не могли. Пришлось попросить у бойкого бармена вина для меня и мохито для Лёки Ж. — какая ж приятная беседа без алкоголя. (далее…)

ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО — ЗДЕСЬ. ПРЕДЫДУЩЕЕ — ЗДЕСЬ.

В 1995 году наша семья создала в Берлине культурно-политический журнал «Зеркало Загадок» на русском языке. Главным редактором стал мой сын Игорь Полянский, тогда студент Свободного Университета Берлина, а ныне доктор философии, заместитель директора института истории медицины при Ульмском университете. За техническую редакцию отвечал мой муж Борис Антипов. Позднее к редакции присоединился славист Маттиас Шварц (тогда ещё студент, а теперь преподаватель в Свободном Университете Берлина). (далее…)

ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО — ЗДЕСЬ. ПРЕДЫДУЩЕЕ — ЗДЕСЬ.

С одной стороны, поэту, художнику, как бы даже положено романтически странствовать, скитаться по свету. Но с другой стороны… С другой стороны, конечно, настораживает, если странствие чересчур затянулось.

За год до приезда, в 1979 году роман Горенштейна «Искупление» был переведён на немецкий язык и опубликован в Берлине весьма солидным издательством «Люхтенгарт». Однако талантливого романа оказалось недостаточно. Необходимо было авторитетное слово. А где же взять такого, безусловно авторитетного человека, который мог бы поручиться за талант, своё веское слово сказать, к которому бы прислушались? Такой человек, к счастью, нашёлся – им оказался рыцарь литературы, во имя неё неоднократно пострадавший, Ефим Григорьевич Эткинд. Горенштейн познакомился с Эткиндом ещё в Вене осенью 1980 года, когда перед переездом в Берлин жил в пансионе на Кохгассе неподалеку от Собора святого Стефана. Рекомендация Эткинда возымела действие. В девяностых годах издательством «Ауфбау» было опубликовано семь книг Горенштейна, издательством «Ровольт» – три. Среди них произведения, написанные уже в Берлине на Зэксишештрассе: повести «Улица Красных Зорь», «Последнее лето на Волге», пьеса «Детоубийца», несколько рассказов, а роман «Летит себе аэроплан» издавался на немецком языке три раза. О Горенштейне тогда много писали во влиятельных немецких газетах и журналах, попеременно называя его то «вторым Достоевским», то «вторым Толстым». (далее…)

ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО — ЗДЕСЬ.

В 1962 году Горенштейн поступил на Высшие сценарные курсы в Москве и, будучи «курсантом» советского кинематографа, написал легендарный рассказ «Дом с башенкой». «Новый мир» отказал, отнекивался вначале и редакторский коллектив «Юности». Руководитель сценарной мастерской, слушателем которой был Горенштейн, Виктор Сергеевич Розов отдал рассказ напрямую, минуя редакторский коллектив, главному редактору «Юности» Борису Полевому, и рассказ был опубликован. Горенштейн вспоминал, как проснулся однажды знаменитым: рассказ читался «некоторыми именами», его собирались ставить на сцене, экранизировать и многое другое. Однако все начинания с рассказом разваливались. (далее…)

Начало дневника Юрия Олеши — ЗДЕСЬ. Предыдущее — ЗДЕСЬ.

17 марта, Ленинград

Вчера был удар по мне. Выступал в зале Филармонии с писателями. По-моему, успеха не имел. Правда, выступал в начале, третьим номером и после прозаика — обычно следует между двумя прозаиками вставлять поэта.

Успех-то, конечно, был, и порядочный, но могло бы быть лучше. Я читал сцену из пьесы — первую, наиболее разговорную. Однако слушалась хорошо. Успокаиваю себя, таким образом, ссылками на объективные причины: дескать, после прозаика, дескать, сцена разговорная и т.д. Не в том дело. (далее…)

ПРОДОЛЖЕНИЕ фрагмента книги Елены Шварц (1948–2010) «Габриэле Д’Аннунцио. Крылатый циклоп (Путеводитель по жизни Габриэле Д’Аннунцио)» («Вита Нова», Санкт-Петербург, 2010).
НАЧАЛО ПУБЛИКАЦИИ — ЗДЕСЬ.

Город был окружен войсками. Над городом кружил самолет, посланный правительством, он тоже разбрасывал листовки (до боли знакомое Д’Аннунцио дело) с приказом генерала Кавильи, назначенного комиссаром Венеции Джулия, считать всех легионеров дезертирами. Д’Аннунцио выступил с негодующей речью. Маринетти остроумно назвал воинов Фьюме «дезертирами — вперед» (в будущее), атакующими неведомого врага, то есть, по сути, футуристами.

Лозунгом дня стало не очень приличное выражение ME NE FREGO — которое можно условно перевести как «мне наплевать».

Легионеры (как стали называть добровольцев) повторяли его по любому поводу. И с тех пор выражение «менефрегизм» вошло в итальянский язык. Наплевать на то, что все против нас. Это выражение вышили на голубом вымпеле легионеров. И эту надпись сбрасывали летчики на Триест. «Мои люди не боятся ничего, и даже слов», — заметил по этому поводу Д’Аннунцио.

«Мы одни против всех — у нас есть только отвага и больше ничего», — с такими словами обратился Команданте к легионерам.

В блокнот он записал: «Обладание городом похоже на обладание пылкой женщиной».

Почти каждый день он произносил речи с балкона дворца.

В итальянском Фьюме я понял различие написанной речи от импровизации.

…Народ кричал и неистовствовал, вызывая меня. Под окнами обезличенная человеческая масса бурлила, вскипала, взрывалась как расплавленная материя.

Я должен был отвечать их устремлению, должен был поддержать их все более пламенную любовь ко мне, все более раскаленную — ко мне одному. И все это только благодаря моему присутствию, моему голосу, жестам, моему бледному лицу, моему подслеповатому взору.

…Сила, которую невозможно было сдержать, поднималась в груди, сжимала горло, мне казалось что между зубами и языком возникает свечение. Я начинал кричать.

Мои помощники подбегали, распахивали двери. Я, как стрела, устремлялся на балкон. Шел ли я к зверям, к душам? Да, к народу.

Я видел своим покалеченным глазом небесную звезду. Обрывок облака, карнарскую бурную толпу, луч божественного присутствия. Говорил… доводя свою страсть до неслыханного исступления.

(далее…)