Новая книга проекта Неудобная литература. Роман Валерия Осинского «Предатель», который чуть было не вышел этой весной в толстом журнале «Москва», но в последний момент (возможно, по цензурным соображениям) был снят с публикации по указанию главного редактора. Почему это произошло? В чем специфика этого текста? Попробуем разобраться, не раскрывая при этом всех карт.

С одной стороны, роман Валерия Осинского «Предатель» — история современная. Настолько современная и актуальная, что недавний судебный процесс над обвиняемыми в убийстве адвоката Станислава Маркелова и журналистки Анастасии Бабуровой внезапно заставил меня задуматься: а не эти ли обвиняемые выведены в романе Осинского?

С другой стороны, внутри романа «Предатель» вложен другой роман. Действие которого происходит в библейские времена. И вот тут, в силу этой мифологической зацепки, происходит странная, почти мистическая штука, уже отразившаяся на судьбе «Предателя». Дело в том, что история, которая произошла с этим романом (история его «внезапной непубликации» в журнале «Москва», о которой чуть ниже еще будет сказано подробнее), эта история, как фигура фрактала, повторяет одну из сюжетных линий самого этого романа. Как такое возможно? Сейчас поясню. И прибегну для этого к помощи Томаса Манна.

В своей речи «Фрейд и будущее» Томас Манн выводит своего рода «формулу мифа». Миф – происходит всегда. И любой поступок, любой жест человека – это в той или иной степени воспроизведение того или иного мифа. «Испанский философ культуры Ортега-и-Гассет выражает это так: древний человек, прежде чем что-либо совершить, делает шаг назад, как тореадор, чтобы замахнуться для смертельного удара шпагой. Он ищет в прошлом образец, в который он влезет, как в водолазный колокол, чтобы так, одновременно защитившись и преобразившись, ринуться в теперешнюю проблему. Поэтому его жизнь есть некое оживление, некая постоянная архаизация… Но именно жизнь как оживление, воскрешение и есть жизнь в мифе».

Добавим, что не только древний человек так живет. Бессознательно такие штуки делает каждый из нас. И обвиняемые в убийстве Маркелова и Бабуровой, и наш прекрасный президент, и премьер, и разнообразные судьи, и вообще все люди… В том числе и главный редактор толстого журнала «Москва» Леонид Бородин.

«Жизнь, во всяком случае значительная жизнь, была, таким образом, в древности восстановлением мифа в плоти и крови; она с ним соотносилась и на него ссылалась; лишь мифом, лишь соотнесенностью с прошлым она подтверждала свою подлинность и значительность. Миф – это легитимизация жизни; лишь через него и в нем она обретает чувство собственного достоинства, находит свое оправдание и освящается. До самой смерти Клеопатра торжественно вела свою характерную роль – и можно ли жить, можно ли умереть значительней и достойней, чем празднуя миф? Подумайте также об Иисусе и его жизни, которой он жил, “чтобы сбылось слово Писания”. При таком отношении к жизни как к исполнению написанного нелегко отличить стилизации евангелистов от собственного самосознания Иисуса; но его слова на кресте в девятом часу, это “Элой, Элой! ламма савахфани?”, были, конечно, вопреки видимости взрывом отнюдь не отчаяния и разочарования, а, наоборот, высочайшего чувства мессианства. Ибо слова эти не “оригинальны”, это не спонтанный вопль. Ими начинается 21-й псалом, от начала до конца представляющий собой возвещение Мессии. Иисус цитировал, и цитата означала: “Да, это я!” Так цитировала и Клеопатра, когда она, чтобы умереть, приложила к груди змею, и опять цитата означала: “Это я!”…»

При чем здесь Томас Манн, Иисус Христос и миф? Тут надо повторить, что роман Осинского – многослойный. В том числе и в непосредственном смысле слова: это – двойной роман. Роман, вложенный в роман. Один роман относится ко временам библейским. Другой проецирует библейские события в наше время. Прием этот хорошо известен, и он может вызвать эффекты поистине магические (первый же пример, который приходит тут на ум, это, конечно же, «Мастер и Маргарита», текст, который зажил своей отдельной жизнью, текст, вокруг которого сложилась целая мифология, культ). В основе этого магического приема – осознанное заземление современного сюжета мифологическим.

«Цитирующая жизнь, жизнь в мифе есть род празднования; будучи претворением в явь, она становится праздничным действом, свершением предписанного, торжественной службой, обрядом, праздником. Разве смысл праздника не повторение как претворение в явь? Каждое Рождество снова родится на свет младенец Спаситель, которому суждено страдать, умереть и вознестись на небо. Праздник – это уничтожение времени, процесс, торжественное действие, разыгрывающееся по запечатленному прототипу; происходящее на празднике происходит не в первый раз, а церемониально и по образцу; оно становится явью и повторяется, как повторяются во времени и сами праздники и как фазы их и часы следуют друг за другом во времени в соответствии с первоначальным событием. В древности каждый праздник был, по сути, театральным действом, маскарадом, исполняемой священниками инсценировкой божественных историй, например истории жизни и страданий Осириса. У христианского средневековья были на то мистерии с Небом, Землей и ужасной Пастью ада – все это пышно воспроизводится в гётевском “Фаусте”; был масленичный фарс, был популярный мим».

Это снова была цитата из Томаса Манна. А теперь история романа «Предатель», как мне рассказал ее сам Валерий Осинский: «В течение полутора лет с редактором отдела прозы журнала «Москва» Татьяной Александровной Неретиной мы готовили рукопись к публикации. Адаптировали ее к формату журнала. (Притом, что наши взгляды с Неретиной по вопросам религии и политики не всегда совпадают; так же как они не всегда совпадают с точкой зрения других сотрудников журнала, но это не мешало нам находить общий язык.) В конце февраля начале марта началась непосредственная подготовка публикации рукописи в №№ 7 и 8 сего года. Рукопись для чтения затребовал главный редактор ж. «Москва» Леонид Иванович Бородин. В начале апреля он пригласил меня к себе. Мы беседовали около часа по онтологическим вопросам, затронутым в тексте. Расстались вполне доброжелательно. Бородин сказал, что будет читать дальше. В конце месяца редактор отдела прозы сообщила мне, что Бородин категорически отказался публиковать роман в журнале «Москва», сославшись на то, что с его точки зрения, я очеловечил Христа, заявил, что это «протестантская литература», она хороша на Западе, и «роман никогда не появится на страницах журнала». У него были еще какие-то идеологические нарекания. Но природа их мне не известна. Возможно, Бородин советовался с кем-то со стороны, ибо принимал решение самостоятельно (он главный редактор и последнее слово за ним), и никого в редакции об истинных мотивах (кроме того, что он озвучил) этого решения в известность не ставил. Реакция Бородина в своем роде напоминает ситуацию, которая описана в романе».

Что тут скажешь? Бородин просто попался на крючок. Поддался архе (т.е. смысловому и энергетическому потоку, см. подробнее об этом) одного из персонажей романа Валерия Осинского, был вовлечен в сценарий мифа, оживленного писателем настолько вдохновенно и точно, что поток этот неизбежно затягивает читателя и делает соучастником событий, описанных в романе. Бородин может и не хотел отказываться от такого текста, но бессознательное отдало сознанию четкий сигнал: не пускать. И его понесло: сила архетипа заставила редактора – невольно! – тоже воспроизвести этот сценарий, уже на новом витке. И отказаться от публикации отличного текста! А мы — решили его опубликовать, потому что это текст действительно достойный самого пристального внимания. Начало романа — здесь.

* * *

ДАЛЕЕ: Ответы Олега Зайончковского на вопросы писательской анкеты Неудоблита (в ролях: Виктор Топоров и Елена Шубина).

Предыдущее:

— Новый Опрос. Вопросы к писателям
— Точка бифуркации в литературном процессе («литературу смысла не пущать и уничтожать», – Лев Пирогов)
— Курьезный Левенталь
— ответы Валерия Былинского
— ответы Олега Павлова
— ответы Сергея Шаргунова
— ответы Андрея Иванова
— ответы Владимира Лорченкова
— Где литературные агенты
Более ранние части Хроники (Оглавление) — здесь.

* * *

КНИГИ ПРОЕКТА НЕУДОБНАЯ ЛИТЕРАТУРА:

ВАЛЕРИЙ ОСИНСКИЙ. «ПРЕДАТЕЛЬ»
ОЛЕГ СТУКАЛОВ «БЛЮЗ БРОДЯЧЕГО ПСА»
ОЛЕГ ДАВЫДОВ. «КУКУШКИНЫ ДЕТКИ»
СУЛАМИФЬ МЕНДЕЛЬСОН «ПОБЕГ»
ДИМА МИШЕНИН «МОТОБИОГРАФИЯ»
УШЛЫЙ ПАКОСТНИК. «ДРОМОМАНИЯ»
ПАВЕЛ ТЕРЕШКОВЕЦ. «ДЖАЗ НА ОБОЧИНЕ»

В моё первое утро пирамиды были покрыты снегом. Я отнесся к этому скептически. Быть может, даже излишне пренебрежительно, ведь меня заботили совершенно другие вещи, будто я не считал нужным видеть дальше своего носа.

Я был сосредоточен на себе, как никогда раньше. Смотрел на себя в зеркало каждые 15 минут, и иногда даже улыбался, едва заметно, уголками рта. Если бы меня увидел кто-то, ни за что бы не догадался, что я делаю. А я – улыбаюсь, незаметно, уголками рта.

В моё первое утро солнце светило в мои окна настолько ярко, что я был почти уверен: этот свет, это тепло было для меня, и только для меня. Я слишком долго ждал, слишком усердно старался быть лучше, чтобы странные космические силы наконец-то поняли: светить надо на тех, кто ЖИВЕТ, а не на мертвые, безмолвные пирамиды. И если вся планета в мое первое утро говорила только о заснеженном Египте, почему-то ни один человек не отметил, что этот причудливый свет солнца я всецело обратил на себя, отогнав от себя, казалось бы, вечный холод.

В моё первое утро я нежился в лучах солнца, но сознание моё все больше наполняла обида. Меня преследует солнечный свет, почему же я до сих пор остался незамеченным? Люди гоняются за старьем, не замечая ничего нового вокруг. В старом же я вижу лишь пыль и трупы, а не многовековой путь предков к тому, чем живу сейчас Я.

Иногда я думаю, что мир просто прекратит своё существование, когда меня уже не будет здесь. Как мир сможет быть без моей тайной улыбки, которую я столь щедро дарю в каждое зеркало?

В моё первое утро я понял, что всё гораздо серьезнее, чем я предполагал. Я понял, что когда я умру, я заберу с собой весь солнечный свет. Потому что никто более его не достоин.

В моё первое утро я сам стал Солнцем. Быть может, я слишком долго шел к этому, но ведь не всё дается так уж легко, кроме ощущения собственной ненужности.

Я плевал в телевизоры, вещающие о снеге в Египте, я сжигал своим солнечным взглядом радиоприемники, едва они начинали говорить об этой скучной и обыденной фигне. Теперь я сам решаю, куда светить, а куда – нет.

Я стал Солнцем, но не мог обратить на себя покорные взгляды человечества, наивно глядящего в черное, холодное небо.

И у меня нет ни намека на ответственность по отношению к этим глупцам. К этим мерзким хранителям древности, живущим прошлым. Если они не замечают меня, если неспособны увидеть улыбку на моем лице, если и замечая меня, называют «ХОЛОДНЫМ»,то почему я должен любить их?

Моё первое утро началось с горячего чая, с неизменной улыбки перед старым зеркалом. Почему-то я не мог его выкинуть, словно сам один из них, из хранителей древности. Пожалуй, я ненавижу себя за это.

Но всё же я хорош. Очень хорош. Хоть меня никто и не любит.

Сегодня почитаем ответы Олега Павлова (он настолько известен, что не нуждается в представлениях, но на всякий случай вот ссылка на статью в Википедии). Недавно у Олега Павлова вышла новая книга, «Гефсиманское время». Это полное, итоговое собрание всех его эссе. Книгу «Гефсиманское время» можно скачать в формате pdf с официального сайта Олега Павлова, вот прямая ссылка на файл.

А теперь полные апокалиптических предчувствий ответы Олега на вопросы Неудобной литературы.

Для начала цитаты:

«Из литературы выбросили как балласт культуру. Актуальная литература – только продукт, товар. Но, чтобы его купили, нужно лишить выбора».

«Массы не обязаны ничего о себе и о мире понимать. Поэтому они никогда не получат главного: знания».

«Художников сегодня изгоняют, по сути, из жизни, потому что ими нельзя управлять. Русский писатель может быть нужен только своему народу – и если такого писателя у России нет сейчас, то кто угодно может получить моральное оправдание на то, чтобы делать с нашим народом что угодно».

«Сон в литературном аду. Состоянию души соответствует очень» (авторская подпись Олега Павлова)

А вот полностью ответы Олега Павлова:

Есть ли среди Ваших знакомых писатели, чьи тексты отказываются издавать, хотя эти тексты вполне достойны быть изданными и прочтенными публикой? Если возможно, назовите, пожалуйста, примеры. Каковы причины отказов?

Я могу говорить о писателях, с которыми в одно время пришёл в литературу… Дмитрий Бакин, Андрей Дмитриев, Михаил Бутов, Владмир Шаров, Владислав Отрошенко, Светлана Василенко, Василий Голованов, Михаил Тарковский, Юрий Петкевич… По-моему, их книги – это русская литература. Но её лишают будущего, а читателя – выбора. Русской прозе насильно укоротили жизнь. Произошло обнуление. Да, нулевые – это обнуление. В литературу пришли нули и стали очень большими величинами. Мне скучно кого-то разоблачать. Но поскреби любого такого – это не проходило в девяностых отбора… То есть тогда они не прошли. Молодые – такое же обнуление. То, что создали, создают – формация. И не скажешь хотя бы так – разные авторы. Нет, именно одинаковые, и все недоростки, потому что, действительно, только начинали расти. Таких сплотили, соединили. Но это не молодая новая литература: это почти партийная организация. А дальше – простейшие, они пожирают всё, что сложнее устроено, то есть враждебно. Но именно это востребовал книжный рынок. В общем, в это вложили деньги, конечно. Искусство высоко ценили, когда оценкой было признание мастерства. Но, оказалось, мастерства не требуется. Оно даже вредно, не нужно. Для рынка книги живут в текущий момент: продаж. Конвейер запустили. Рынок востребовал тех, кто готов на него работать. Актуальным становиться только то, что занимает первые места в рейтингах продаж, то есть самое продаваемое на текущий момент. Остальное – не актуально, стало быть, в общем, не нужно. Из литературы выбросили как балласт культуру. Актуальная литература – только продукт, товар. Но, чтобы его купили, нужно лишить выбора. Это делают через монопольное книгораспространение – а независимого у нас его уже нет, уничтожили. Это делают через обозревателей книжного рынка – а их тоже не осталось, независимых. Но когда главное выгода – литературы не будет. Будет что-то другое – что и есть сейчас. Литература стала игрой на деньги. Это прибыльный бизнес, а суммы литературных премий перешагивают за миллионы рублей. У игры на деньги свои законы. Своя мораль. В нашей литературе скопилась критическая масса купленных взаимными интересами связей… Вот, что стало чем-то тотальным. Но если профессиональная оценка теряет свой смысл – мы о чём тогда вообще можем говорить? Ну, да, только о том, что всё покупается и продается, не через деньги, но денежный интерес – это он в центре и только он оказывается главным. И когда говорят, что нет госзаказа в литературе и что она свободна – или не понимают, или лукавят. Было бы так – была бы хоть какая-то альтернатива тому, что есть. Коммерческий заказ… Продюcирование фактическое литературы… Вот цензура реальная, которой не обманешь, как обманывали, обходили в советское время, когда государственное книгоиздание работало на идеологию, но и на культуру. Ни Нагибина, ни Трифонова, ни Распутина, как тогда, сегодня бы просто не издавали, убеждён. Ничего бы сегодня вообще не снимал Тарковский или не было бы у его картин проката. Массовое – это тоталитарное. Но не идеология тоталитарная – а технология. То есть идеология умерла – а технология осталась и действует с той же целью. Свобода, но в отсутствии выбора: прежде всего нравственного. Всё, что происходит – это смена моральных состояний. Нет кризиса литературы – есть кризис её восприятия: новые социальные установки, отказ от нравственного выбора, неспособность воспринимать правдивое. Но массы не обязаны ничего о себе и о мире понимать. Поэтому они никогда не получат главного: знания. И это очень плохо для них самих. Потому что те, кто владеет этим знанием, будут управлять, а все, кто не получает к ним доступ или сам же себя ограничивает – подчинятся. Поэтому массовая культура прежде всего нужна элите для управления идиотами. А если что-то надо внушить идиотам, она сделает это на их языке. И это уже нечто гораздо более серьёзное, чем взаимное презрение интеллектуалов и плебеев. (далее…)

Ночь. Тёмный-тёмный лес. Ничего и не видно. И сквозь этот лес ползет дяденька. Приглядишься – вроде ноги есть, всё с ним в полном порядке, но он ползет, и всё на этом. Отчего так – тяжело понять.

Волки воют, и ближайший жилой район где-то в пяти километрах от этого места. И я направляюсь именно туда. Домой.

Но дяденька этот меня несколько смущает, я даже чувствую себя немного виноватым в том, что я на ногах, а он ползет.

И решил я поговорить с дяденькой, чтобы избавиться от непонятного чувства вины.

«Отчего же вы ползёте, когда ноги на месте? Не работают они что ли?» — спросил я у дяденьки.

А дяденька, хитро прищурившись, ответил:

«Ноги-то в порядке, а голова – нет. Кое-что уяснил я для себя. Дело в том, что у меня вместо головы ноги думают, и вечно несут меня куда-то, быстрые они у меня. Из-за этого я часто совершаю необдуманные действия, а потом жалею. Просто ноги мои ходят быстрее, чем ход моей мысли. А когда я ползу, то привожу движение и ход мысли в равновесие. Ползу куда-нибудь, и думаю: а стоит ли мне туда ползти, и ждёт ли меня там что-то хорошее?»

И понял я, что все мои беды происходят по той же причине, что и у дяденьки.

Вскоре мы с дяденькой не спеша ползли через лес. Каждый по своим делам.

Я лежу на животе. Часами лежу на животе, едва понимая, что вовсе не смущаюсь этого. Довольно странное открытие. Раньше мог лишь читать, лежа на животе, с целью беречь свои глаза. Ведь все одноглазые. Дед, баба, сестры и братья. Ну а я читал, лёжа на животе. Такое вот странное стремление к чему-то, отдаленно напоминающее индивидуальность, что ли, не знаю. Может, я спастись хотел? Сложно сказать, с чего это началось на самом деле. Может, здесь что-то, связанное с мечтами, с болью и поисками утраченных мгновений. Я ведь посвятил этим поискам немало лет. Моя голова – как склад, полный тайн, которыми мне просто не с кем поделиться. Там и ненависть, и страх, и извращение… Извращение. Интересно, факт моего лежания на животе является извращением? Сейчас всё так просто. Ведь всё очень просто сейчас. Всё элементарно разобрано на ИЗВРАЩЕНИЯ. Сейчас не 80-е, в 80-х можно было многое себе позволить, без страха, что тебя тут же причислят к той или иной группе извращенцев. Фобии, извращения, психические отклонения… Придумал, запатентовал, получил деньги – и всё, ты – доктор-первооткрыватель. Всё так просто сейчас, да только не у каждого наглости хватит. (далее…)

31 мая 1937 года родился Сергей Чудаков

А может, и не 31 мая… Наверняка этого никто не знает. Так же, как никто не знает, когда и как он сгинул. Олег Михайлов, один из пропагандистов поэзии Чудакова, считает, что его споили и убили «лица кавказской национальности», которым он сдавал свою квартиру на Кутузовском. Где-то в начале 1990-х…

это всё говорил ушедший
потому что он был сумасшедший
Из стихов Сергея Чудакова

Публикуя его стихи в Антологии «Голубая лагуна» (1980: 1 том), Константин Кузьминский сетовал: «О Чудакове никто ничего не знает. Тем менее я. Куда его пришить – ума не приложу. Вроде, он не барачный поэт. Но москвич. И из тех же кругов /…/ Знали мы о нем, что он журналист, но это явствует и из текста «Переводы из Ружевича и Сэндберга…» Знали, что он циник, но это уже не факт биографии, а характера. Знали, наконец, что он печатался в «Синтаксисе» /…/ С 62-го году о нем и слуху не было. Были — слухи».

Его знали все

Но на самом деле его знали все, и он знал всех. Не только в Москве, но и в Питере. Хотя слухи были, конечно, эффектные. А может, это не слухи, но истинные сведения. «Чудаков родился в Магадане, в семье начальника лагеря, и прожил там восемь лет. Он помнил, как зэки убили его пятилетнего сверстника, держали трупик в проруби и, регулярно упражняясь в каннибализме, спасали свою грешную плоть», — сообщает Олег Михайлов. (далее…)

Продолжение главы из книги Валерия Шубинского о Владиславе Ходасевиче «Владислав Ходасевич: чающий и говорящий» (СПб.: Вита Нова, 2011. — 720 с.: 225 ил. + Цв. вклейка). НАЧАЛО — ЗДЕСЬ.

3

В какой же семье выросла Софья Яковлевна Брафман? Вацлав Ледницкий, ссылаясь на устное свидетельство самого Ходасевича, называет князей Радзивиллов, знаменитых литовских аристократов, породнившихся и с польскими королями¹⁶. Но Ходасевич упоминает о «бедной, бедной семье», в которой встретил «счастье свое» его отец. Семья эта жила «там, где Вилия в Неман лазурные воды уносит», то есть на территории современной Литвы, Литвы в узком смысле. Анна Ходасевич утверждала, что ее свекровь воспитывалась «в католическом пансионе». Так или иначе, родным языком Софьи Яковлевны был польский, родной культурой — польская. (далее…)

Продолжение главы из книги Валерия Шубинского о Владиславе Ходасевиче «Владислав Ходасевич: чающий и говорящий» (СПб.: Вита Нова, 2011. — 720 с.: 225 ил. + Цв. вклейка). НАЧАЛО — ЗДЕСЬ.

2

О матери Владислава Фелициановича, Софье Яковлевне, вспоминают лишь одно — она была еврейкой по крови, крещенной в католичество и выросшей в католической семье. Немногое говорит о ней и сам поэт:

В детстве я видел в комоде фату и туфельки мамы.
Мама! Молитва, любовь, верность и смерть — это ты!

О сотнях, тысячах любящих и добродетельных женщинах можно сказать то же самое…

Между тем единственный из предков Ходасевича, чья биография известна в деталях — дед по матери, Яков Александрович Брафман. Имя этого яркого, хотя и одиозного человека знакомо всем, кто интересуется историей российского еврейства XIX века. Вот как вкратце излагается его биография в предисловии Николая Богомолова к тому Ходасевича в «Библиотеке поэта»: «Перейдя из иудаизма в православие, он всячески старался выслужиться перед новыми единоверцами и поставлял им материалы, обличающие зловещую природу иудаизма, не стесняя себя особыми доказательствами их подлинности»⁷. Эта фраза верно передает прижизненную и посмертную репутацию Брафмана, но фактически она неточна. Яков Александрович не был ни тривиальным карьеристом, ни фальсификатором. Все обстояло сложнее и интереснее. (далее…)

Безголовые ходят, как с ума сошли, суетятся… Хотя, по сути, если ум — в голове, то они и есть безумные, в самом, что ни есть ПОЧТИБУКВАЛЬНОМ смысле данного выражения… Смотрю на них с опаской, намерения людей легко вычислить, посмотрев им в глаза, а у безголовых глаз нету, и их намерения — тайна для меня, хоть и хаотичность их движений — говорит мне об их беспокойстве…

Я знаю, несчастные хотят блевать, но не могут, ибо нет голов у них — есть только сводящая с ума тошнота, от которой не убежишь.

Они не знают букв, они не общаются на языке жестов, они ни черта не видят… Лапают друг друга, объясняясь причудливо-мерзко — уродливыми прикосновениями, и я боюсь, что в скором времени они захотят объяснить что-то и мне…

Защекочут, как русалки, а я так и не пойму ничего… Ноги бы унести, да побыстрее, но ВЗГЛЯД прикован к этой хаотичной беготне.

Я ВИЖУ — и это порождает ЛЮБОПЫТСТВО, хотя я думаю, что суете этой не будет конца. Они никогда не устанут, так и будут носиться взад-вперед — и лапать друг друга, пробуждая этот страх перед неизвестным.

Я рад тому, что у меня есть голова на плечах, я спокоен за это сегодня, и даже могу сказать, что отныне это вызывает во мне некое подобие гордости. Пусть порой мне и бывает сложнее привлечь к себе внимание, сделать так, чтобы меня услышали, поняли… Когда ничего не могу объяснить, я и сам подобен этим безголовым, да только лапать как-то совесть не позволяет…

Безобразный проснулся ранним весенним утром… Даже фонари ещё не успели потухнуть, а в соседних окнах не горел свет. Но все же это было утро, и всё же он был Безобразный.

Странное то было утро, какие-то поганые атмосферы витали в воздухе, явно не предвещая ничего хорошего… Ну, наверное, лишь очередной безобразный день для Безобразного.

И всё чаще он забывал, как его зовут, все чаще забывал распорядки дней, и уже давно перестал чертить какие-либо графики, не говоря уж об элементарных планах на ближайшие будни.

«До чего же всё скучно!» — зевая вздохнул Безобразный, и встал на холодный кафельный пол.

«Бррр! Холодно!» — а то! Конечно, балбес ты эдакий, потерявший свои тапки.
Сначала он был Владимиром (оххх, чертовски благородно!) а потом он стал Вовкой, своим таким парнем, хотя о каких парнях тут речь, собственно, — мужик мужиком, да и та ещё сволочь, человек-кукушка и начинающий бухарь.

Ну, так было, когда он ещё был Вовкой.

Потом было одиночество, алкоголь, горяка белая номер раз, номер два, и так до долбаной бесконечности, казалось бы. Потом сердечный приступ и, опять же — казалосьбыбесконечные — клятвы собственному отражению в зеркале, что большеникогдаянебудупить, и что дотакогонельзясебядоводить, и, конееечно же, наикультовейшая фраза человечества «это было в последний раз, я больше так не буду».

Даже ангелы, и те смеялись над Вовкой, мол, как же, как же — твой последний раз будет тогда, когда тебя врачи не успеют откачать — и не раньше!

Да чего там говорить, Вовка и сам знал об этом, лукавил, урод, перед самим собой, но так отчего-то легче жилось что ли…

Когда-то Вовка, глядя на себя в зеркало, частенько вспоминал те звёздные дни, когда он ещё был Владимиром — всегда такой аккуратный, любимец женщин и друг детей.

«Пожалуй, стоит просто сменить имя, если уж столько беды оно мне приносит. Всё зло от имен, и тот факт, что я стал Вовкой — мне совершенно не на пользу».

Что ж, будет нечестным сказать, что после этого Вовка так и не пошел дальше слов.

«Стану Вольдемаром! — решил утопающий Вовка. — Звучит благородно, и даже где — то сексуально».

Проштудировав взятые в библиотеке книги толкования имен, он так и решил остановиться на «Вольдемаре», тем более что имя по звучанию приближено к Владимиру, а потому и привыкать долго не придется.

Однако ж, сущность «Вовки» взяла своё, когда выяснилось, что за перемену имени стоит выплатить некоторую сумму, пусть и не такую уж существенно большую.

«В холодильнике моем мышь повесилась, а я тут буду деньгами раскидываться!» — рассудил Вовка, и пошел, возмущенный, домой, прикупив по дороге пару бутылок водки.

Такова была финальная победа «Вовки», крутого мужика и не дурака выпить.

Прошло ещё немало времени, много было ещё выпито, и не раз приходили сияющие злые гномы с церберами в Вовкиных кошмарах, прежде чем, однажды проснувшись, он напрочь забыл, как его зовут.

Была ли то последняя защита Вовкиной психики в навязчивом стремлении избавиться от своего имени во избежание соответствующих проблем, или же он пропил последние мозги — сложно понять. Но факт остался фактом.

Наверное, мало что может быть страшнее, чем пробуждение темным утром в незнакомой обстановке, с гудящей, как сто локомотивов, башкой и назревающим вопросом: «КТО Я???», но именно таким было пробуждение Вовки.

Ориентируясь на остатки памяти, он подошел к зеркалу и, увидев себя, сказал лишь одно:

«КАКОЙ Я . . . . БЕЗОБРАЗНЫЙ. . .»

Это положило начало новому, финальному этапу жизни некогда успешного Владимира. А ведь он так и не смог вспомнить, кто же он на самом деле. Да и подсказать было некому, спились, поумирали все его дружки, и уже заждались его где-то там, в неизведанном…

Кто знает, был, наверное, дан ему шанс начать все с чистого листа, тогда, когда он всё забыл.

Но Безобразный со своего пути не сошел. Хотя, кому нужна такая верность…

Начало дневника Юрия Олеши — ЗДЕСЬ. Предыдущее — ЗДЕСЬ.

Я, естественно, не помню, как я родился, момента рождения. Было бы вообще глупо даже подступать к этому вопросу, если бы не наше, не покидающее нас удивление по поводу того, что мы не помним этого момента, и наше желание хотя бы немного — в памяти нашей приблизиться к нему.

В самом деле, что именно первое воспоминание? Вероятно, то, что мы принимаем за первое воспоминание, уже далеко не первое. Первые воспоминания остались в памяти, может быть, в виде тех кошмаров, которые посещают нас иногда среди глубокого ночного сна, когда мы просыпаемся в ужасе и ничего не можем вспомнить из того, что происходило с нами, хотя сердце так сильно и так быстро бьется, что, очевидно, ужасное происходило с нами еще в этой секунде, в которой мы успели проснуться. Не может быть, чтобы эти первые восприятия мира не были нестрашными. Первые моменты самостоятельного дыхания, первые ощущения собственного веса, первые зрительные, слуховые и осязательные ощущения…

Мозг мой уже работал, работали, очевидно, и органы памяти, и не может быть, чтобы в памяти об этих первых моментах ничего не осталось; очевидно, осталось в очень шатком виде, в виде осколков, не имеющих формы, не являющихся картинами, а некими… я даже не могу определить… некими продолжающимися в глубине сознания воплями.

В самом деле, какое воспоминание можно назвать первым?

На мне еще платье девочки, и я ем арбуз. Я ем его под столом — во всяком случае, надо мною доски.

Это пространство освещено солнцем, в котором горит красный цвет арбуза, и хоть я под столом, но пространства для меня достаточно — не слишком много, но и достаточно, как в каюте.

Вот первое воспоминание. (далее…)

Я безмозглый. Стучу в свою голову, как идиот, словно пытаюсь услышать что-то в ответ. Моя голова НЕВЕРОЯТНО пуста. Я просил людей, чтобы они шептали в неё что-нибудь, даже злое и оскорбительное, но всё это отдавалось лишь эхом и свистом. Да, я один из тех, кто проделывает тот нехитрый трюк, наливая воду в одно ухо и выпуская через другое.

У меня никогда не болит голова, я даже не знаю, как такое может быть, ибо головная боль неведома мне.

Я даже ходил к доктору, а он лишь пожал плечами и сказал:

«Вероятно, мозг всё же есть, только он вырос где-то ещё, в ином месте»

Потом он простукал всё моё тело молоточком, глупо спрашивая «Больно — не больно?»

Всё это больнонебольно было нудным и монотонным, подобно тиканью часов, и, по-моему, я даже заснул, а когда открыл глаза — доктор пожал плечами точно так же, как когда я только пришел к нему, словно и не было этого нудного момента с молоточками и идиотским вопросом.

Потом меня стошнило. Доктор велел убрать, ибо его стаж не позволял копаться в отходах человечества.

Я послал его на хер, сказав, что хреновый он доктор, раз не может выявить причины моего странного недуга.

Свою блевотину я так и не убрал. Просто вышел, громко хлопнув дверью.

Долго ещё отзывалось эхом в моей голове «Больнонебольно, больнонебольно. . .»

Старый идиот. Неудачник хренов, и ни разу не доктор.

Неудивительно, что меня тошнит от таких.

Пришло время огласить новые вопросы проекта Неудобная литература. Ведь с вопросами, которые я задавал в прошлом году, в целом все ясно. Часть итогов этого первого опроса я уже озвучивал здесь. А кое-что мне стало ясно как бы само собой лишь со временем – например, я вполне получил для себя ответ на вопрос, почему часть достойных публикации рукописей остаются незамеченными редакторами и издателями (чаще всего: просто – тонут среди других рукописей, потому что редактор – даже если он не лодырь – все равно не робот; но об этом чуть ниже).

Итак, все складывается из трех основных составляющих (и в зависимости от каждого конкретного текста одна из этих составляющих выходит на первый план, а другие могут в некоторых случаях вообще не играть никакой роли). Вкратце еще раз обозначу эти три составляющие. И дам ссылки на посты, в которых я подробно о них говорил: (далее…)

Начало дневника Юрия Олеши — ЗДЕСЬ. Предыдущее — ЗДЕСЬ.

Теперь, когда прошло двенадцать лет революции, я задаю себе вопрос: кто я? кем я стал?

Я русский интеллигент. В России изобретена эта кличка. В мире есть врачи, инженеры, писатели, политические деятели. У нас есть специальность — интеллигент. Это тот, который сомневается, страдает, раздваивается, берет на себя вину, раскаивается и знает в точности, что такое подвиг, совесть и т.п.

Моя мечта — перестать быть интеллигентом. (далее…)

Начало дневника Юрия Олеши — ЗДЕСЬ. Предыдущее — ЗДЕСЬ.

8 мая

В день двенадцатилетия революции я задаю себе вопрос о самом себе. Я спрашиваю себя: ну, русский интеллигент, кем ты стал? Что стало с тобой?

Мне тридцать лет. Когда произошла революция, Мне тридцать лет. Когда произошла революция, мне было восемнадцать. Тот аттестат зрелости, который получил я, еще был припечатан орлами. В последний раз выдавались такие аттестаты. В последний раз заказывали студенческие фуражки. Никто из нас еще не знал, что раз этот — последний.

Сорок лет чужой судьбы — как это много!

Сколько лет Достоевскому? Вот он сидит на портрете, покручивая хвостик бороды, плешивый, с морщинами, похожими на спицы, — сидит во мраке минувшей судьбы, как в нише.

Сколько лет этому старику?

Под портретом написано, в каком году запечатлен. Высчитываю — выходит, старику сорок лет.

Какой емкий срок, какая глубокая старость — сорок лет Достоевского!

Между тем мне только девять осталось до сорока. Тридцать один собственный год — как это мало! (далее…)