Третий рассказ, который мы выбрали из сборника рассказов Романа Сенчина «Изобилие», называется «Еще одна ночь». Первый рассказ, «Пакет с картинкой», можно найти здесь. Второй рассказ, «Имя» — здесь.

Изобилие: Рассказы / Роман Сенчин. — М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2011. — 224 с.

До пяти я валялась на кровати и читала захваченный с подоконника в туалете номер «Я молодой», потом оделась, взяла сумку и пошла в Торговый центр за матерью. Она сидит там, продает книжки за двадцать процентов.

— Ну как? — спрашиваю, укладывая книги в сумку.

— А-а, три штуки… восемь тысяч нам.

Потом мы идем домой. Я тащу сумку, а мать катит другую, на колесиках. Наш дом — общежитие от мебельной фабрики, там давно все перемешалось, комнаты приватизировали, электрические плиты растащили из кухонь, в первый этаж вселились беженцы из Казахстана… Мать когда-то работала на фабрике, но ее сократили по болезни, теперь получает пенсию, которая даже не ощущается. А я нигде не работаю, после девятого никуда не пошла — что толку… Мать целыми днями сидит на Торговом, а я валяюсь дома, в мерзкой комнатешке три шага на пять, или торчу у Светки, слушаем музыку. Вечером ухожу на улицу. Мать не орет, когда я прихожу среди ночи или утром, привыкла. А меня и она, и эта нора достали… (далее…)

Роковая Снегурка

Снегурочка сидела на шатком табурете. В одиночестве и клубах сигаретного дыма. Пьяно икнула, навалившись на липкий кухонный стол. С негодованием отпрянула. Жадно затянулась и затушила сигарету в маслянистой луже недоеденных шпрот. Поправила разорванный чулок и твердо заявила:

— Нет, Дед Мороз! Нет!

Наступал год

Кролик споро прыгал по ночной морозной дороге. Смеялись пушистые снежинки. Ярко светила Луна.

— Мой год — мои правила! — вслух думал Кролик. — Так и скажу Деду Морозу. Или я, или Кот. Пусть выбирает. Правильно. Так и скажу.

На развилке Кролик застыл. Дорога расходилась тремя темными туннелями, петляющими между вековыми соснами. Указателя не было.

— И куда теперь?

— Налево, — просипело за спиной простужено.

Кролик испуганно подпрыгнул, разворачиваясь в воздухе, впечатал пятки в наст и взвизгнул:

— Ты кто?!

— Хм… Этот… эльф… Помощник. Дорогу указываю.

— А пппочему тттакой страшный?

— На себя посмотри! Болею я… Налево тебе. Быстрей давай! Дед ждать не любит.

Кролик не заставил себя ждать и поспешил во тьму.

— Давай, давай… Скачи, скакун. По весне найдут. Что волки не сожрали. А мы пойдем прямо. Как сговорились все… Некрасивый! Страшный! Мой год будет. Мой.

Смеялись пушистые снежинки. Ярко светила Луна. Наступал год Выхухоли.

Мороз крепчал

— Это банально, банально!

— Уже нет. Сто лет назад было банально. Сейчас самое то.

— Ну, не знаю. Столько раз…

— Не сомневайся. Все новое — хорошо забытое старое. Милая, симпатичная, беззащитная девочка, замерзшая в новогоднюю ночь…

— Рождественскую ночь.

— Раньше — Рождественскую. Теперь Новогоднюю. Новая трактовка. Бедная девчушка озябшими пальчиками пыталась дотянуться до кнопки домофона. Не смогла. Уснула. Укрылась снегом. Солнечным морозным утром ее найдут. И взгрустнется людям. Подумают о превратностях человеческой судьбы… и так далее. Лучше меня знаешь.

— Знаю. К сожалению. Морозко, только не так, как в прошлый раз…

— Новая трактовка будет. В лучшем виде. Пей давай.

Маленькая хрупкая девочка, в колготках, красных туфельках, короткой юбчонке и курточке, грустно вздохнула, выдохнула и залпом осушила бутылку водки.

Мороз крепчал.

Праздник к нам приходит

— Как фугас сработает, сразу бросай гранаты. Добиваем уцелевших и уходим. На все про все у нас пять минут.

— Хватит одного?

— А больше нет. Сам знаешь. Хватит. Это овраг. Куда они денутся? Раком по склону не выедешь. А впереди — мы. Главное, чтобы оленей посекло.

— Говорят, летают они…

— Вражеская пропаганда! Не дрейф, студент. Тихо! Едут.

— Jingle bells, jingle bells, jingle all the way! — раздалось в ночи.

Медвежонок подмигнул Лисенку и передернул затвор.

Маленькой елочке

Мороз крепчал. Звезды подмигивали. Снег хрустел. (далее…)

Как и было обещано, публикуем второй рассказ из недавно вышедшей книги рассказов Романа Сенчина «Изобилие». Первый рассказ, «Пакет с картинкой», можно найти здесь. Второй рассказ называется «Имя». Через неделю — третий рассказ.

Изобилие: Рассказы / Роман Сенчин. — М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2011. — 224 с.

Лариса сидела на скамейке, ожидая мужа. Заканчивался рабочий день. По бульвару спеша и не спеша двигались пары, компании и одинокие люди. Сейчас и Виктор выйдет из своей типографии, они традиционно, как почти каждый вечер, прогуляются до фонтана и пойдут домой. Ужин уже готов, по телевизору вечером детектив.

Прохладно, середина сентября. С тополей иногда тихо падают листья. Дышится глубоко, воздух хороший, вкусный. Конечно, как и всегда осенью, немного грустно. Ощущается, как жизнь течет, хоть и неплохо, но течет непрерывно, день за днем, день за днем. И не вернуть. Сладковатая такая, даже приятная грусть.

Вот придет Виктор, они обнимутся, и станет совсем хорошо.

Лариса посмотрела в сторону типографии. Пока нет. Снова перевела взгляд на деревья, на проходящих мимо людей.

К ней подошел молодой человек, сидевший до того на противоположной скамейке. Черная куртка, порванная и зашитая на рукаве, «молния» сломана. Брюки без стрелок, с пятнами, лицо сероватое, плохо выбритое, будто станком в спешке несколько раз там-сям провели и бросили.

— Извините, — заговорил он тихим, мямлящим голосом. — Извините, вы бы не могли сказать… Только, гм… В общем, как вас зовут?

Лариса недоуменно скривила губы, еще раз оглядела подошедшего. Задержалась на лице. Глаза унылые, блеклые, даже странно, как это он, с такими глазами, решился заигрывать. Она отвернулась.

Молодой человек не унимался:

— Извините, вы, может быть, меня не так поняли, но… понимаете, просто… ваше имя…

— Я вас не понимаю, — холодно сказала Лариса. — Странно вообще…

— Да, понимаю… — Он, кажется, задумался. — Да, трудно понять. Но просто… я бы хотел узнать, как вас зовут. Ну, ваше имя.

Лариса начала раздражаться:

— Видите ли, я замужем. Сейчас придет мой муж.

Она сказала это подчеркнуто предостерегающим тоном.

Но молодой человек, наоборот, обрадовался:

— Я вижу, вижу! У вас колечко — я это отметил. Да… Я вас часто здесь вижу… я здесь часто гуляю. И вот, понимаете…

— А-а, — догадалась Лариса, — я на кого-то похожа, да?

— Да. То есть — нет. Нет! Просто… Только не сердитесь! — Он даже вскрикнул и снова замямлил не смело, но настойчиво: — Я просто хочу… хочу узнать ваше имя. Мне это не… ну, необходимо. Пожалуйста. (далее…)

Сегодня начинаем публиковать на Переменах избранные главы из только что увидевшей свет книги Константина Рылёва «КУРС ЛЕЧЕНИЯ ОТ ПОСТМОДЕРНИЗМА: путеводитель по современной культуре». Но сначала анонс московской презентации книги. А под ним — первая из избранных глав. Называется «Девять уровней».

РОССИЙСКОЕ ФИЛОСОФСКОЕ ОБЩЕСТВО
ФИЛОСОФСКИЙ КЛУБ «БИБЛИО-ГЛОБУС»
Вторник 11 января 2011 г.

ПРЕЗЕНТАЦИЯ КНИГИ:

Константин Рылёв

«КУРС ЛЕЧЕНИЯ ОТ ПОСТМОДЕРНИЗМА:
путеводитель по современной культуре»

Сборник эссе о наиболее значимых явлениях в современной культуре (и неразрывно связанных с ней – истории, политики и философии). Автор занимает антипостмодернистскую позицию, считая, что пришло время «осознанной метафизики», а произведение искусства, лишенное глубины – лишено смысла.

Ведущий – к.ф.н. Андрей КОРОЛЁВ

ТОРГОВЫЙ ДОМ «БИБЛИО-ГЛОБУС»
В ЗАЛЕ «ИСКУССТВО» НА МИНУС ПЕРВОМ УРОВНЕ (ЭТАЖЕ)
Адрес: Мясницкая ул., д. 6 (М «Лубянка»)
Приглашаются все желающие
Начало в 18.00

ДАЛЕЕ: ГЛАВЫ ИЗ КНИГИ «КУРС ЛЕЧЕНИЯ ОТ ПОСТМОДЕРНИЗМА:
путеводитель по современной культуре».

Первая из публикуемых глав:

ДЕВЯТЬ УРОВНЕЙ

Русская философия сродни астрологии – все знают: с одной стороны – это наука, основывающаяся на наблюдениях за движением светил, а с другой – что такое астролог, который не «включает» чувство? Вот и предметом исследований русской философии были мифология, религия, культура, психология, история, политика и в гораздо меньшей степени точные науки. Среди русских мыслителей немало интеллектуалов, но создание «технически выверенных» самобытных систем – не их конек.

Я следую традиции по части предмета исследования – это мифология, религия, литература, история, политика, contemporary art и в гораздо меньшей степени открытия физики и химии, технический прогресс. Но что касается игнорирования схем, иду от обратного, декларируя создание системы взглядов, основанной на единой трактовке основополагающих понятий Запада и Востока.

I

Напомню мировоззренческие положения системы «Вертикаль + Горизонталь». (далее…)

На Переменах опубликованы две главы романа Фарида Нагима «Танжер». Это текст, который, несомненно, можно отнести к категории Неудобная литература. Подробнее о самом романе и о его авторе уже рассказал Валерий Былинский. Могу лишь добавить, что текст этот неудобен не по той причине, что он затрагивает некоторые темы, обычно в большой (особенно русской) литературе табуированные. А совсем по иной причине. Я прочитал пока только несколько глав романа, но уже понял, что дело тут вовсе не табуированности тем. Не поэтому издательства пять лет игнорировали этот текст.

Я уже говорил, когда речь шла о «Цветочном кресте» Елены Колядиной, что Неудобная литература это совсем необязательно неприличная. Скорее уж это такие тексты, в которых живое и стихийное проявилось настолько, что ставит эти тексты как бы над литературой. Причины, по которым издательствам (да и читателям, как недавно выяснилось) не слишком удобно издавать (и читать) такие тексты, изложены отчасти, например, здесь.

Верлен как раз об этом писал в своем знаменитом стихотворении «Искусство поэзии»:

О музыке на первом месте!
Предпочитай размер такой,
Что зыбок, растворим и вместе
Не давит строгой полнотой.

Ценя слова как можно строже,
Люби в них странные черты.
Ах, песни пьяной что дороже,
Где точность с зыбкостью слиты!

То — взор прекрасный за вуалью,
То — в полдень задрожавший свет,
То — осенью, над синей далью,
Вечерний, ясный блеск планет.

Одни оттенки нас пленяют,
Не краски: цвет их слишком строг!
Ах, лишь оттенки сочетают
Мечту с мечтой и с флейтой рог.

Страшись насмешек, смертных фурий,
И слишком остроумных слов
(От них слеза в глазах Лазури!),
И всех приправ плохих столов!

Риторике сломай ты шею!
Не очень рифмой дорожи.
Коль не присматривать за нею,
Куда она ведет, скажи!

О, кто расскажет рифмы лживость?
Кто, пьяный негр, иль кто, глухой,
Нам дал грошовую красивость
Игрушки хриплой и пустой!

О музыке всегда и снова!
Стихи крылатые твои
Пусть ищут, за чертой земного,
Иных небес, иной любви!

Пусть в час, когда всё небо хмуро,
Твой стих несётся вдоль полян,
И мятою и тмином пьян…
Всё прочее — литература!

Перевод, кстати, Валерия Брюсова, о котором недавно мы тоже говорили в проекте Неудобная литература.

А пока читаем «Танжер». Одна из глав — здесь. Другая — здесь.

* * * *

Читайте другие выпуски Хроники проекта Неудобная литература

— Переписка с Александром Ивановым из Ад Маргинем и представление романов «Побег» и «Мотобиография»
— Виктор Топоров и его Опция отказа. Как это работает, или как найти издателя
— Ответы Дмитрия Быкова
— Ответы Сергея Шаргунова
— Ответы Вячеслава Курицына
— Ответы Николая Климонтовича
— Ответы Владимира Сорокина
— Ответы Дмитрия Бавильского
— Ответы Александра Иванова
— Невозможность продать (в символическом смысле)
— Ответы Льва Данилкина
— «Хорошая вещь пробьется», или Неудобность Галковского
— Ответы Андрея Бычкова
— Ответы Лидии Сычевой
— Ответы Виктора Топорова
— О том, как в толстых журналах 80-х понимали «гласность», а также об отношении издателей к сетевой литературе
— Ответы Алексея Варламова
— Ответы Игоря Панина
— «Новый мир» реагирует на Неудобную литературу. Михаил Бутов VS Виктор Топоров
— Ответы Льва Пирогова
— Ответы Евгения Лесина
— КУКУШКИНЫ ДЕТКИ. Роман Олега Давыдова (к началу первой публикации)
— Ответы Лизы Новиковой
— Ответы Сергея Белякова
— Ответы Ефима Лямпорта
— «А вокруг скачут критики в мыле и пене…» (про литературных критиков)
— Роман «Побег» и МИТИН ЖУРНАЛ
— Ответы Романа Арбитмана
— Переходный период. Битники, Пелевин и — ответы Виктории Шохиной
— Ответы Макса Немцова
— Ответы Юрия Милославского
— Ответы Дениса Яцутко
— Таба Циклон и Джаз на обочине. Гонзо-стайл и антихипстеры
— Игры пастушка Кришны
— Крокодил Анкудинов
— Ответы Кирилла Анкудинова
— Снова Волчек
— Ответы Дениса Драгунского
— И о поэзии
— Прорыв Русского Букера
— Неудобная кому? или Пролетая над стадом

— Книги проекта Неудобная литература

Вся Хроника Неудобной литературы всегда доступна вот по этой ссылке.

Недавно в издательстве «Колибри» вышла новая книга рассказов Романа Сенчина «Изобилие». Издательская Группа «Азбука-Аттикус» предоставила Переменам возможность опубликовать из этого сборника три рассказа, на наш выбор. Начинаем с рассказа «Пакет с картинкой», через неделю — еще один рассказ, и потом — еще один.

Изобилие: Рассказы / Роман Сенчин. — М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2011. — 224 с.

ПАКЕТ С КАРТИНКОЙ

1.

Как все жуткое и необъяснимое, это началось резко, сразу, внезапно, словно чьи-то крепкие руки схватили меня, куда-то поволокли, и понятно, что уже не отпустят, не бросят, что сопротивляться бесполезно.

У меня были две обязанности по дому: выносить мусор и покупать хлеб. Ведро в тумбочке под кухонной раковиной должно быть пустым и чистым, а в хлебнице должны лежать свежий батон и буханка дарницкого. В тот день я, как всегда после уроков, зашел в наш гастроном и купил хлеб. Купил и обычный целлофановый пакет. Помню, что еще поругал себя, что не взял утром пакет из дома.

Дома я выложил покупки из пакета, а его повесил на крючок, где обычно висели пакеты, старенькая авоська, а рядом с ними полотенца для рук и посуды. И, вешая пакет, я мельком посмотрел на картинку на нем. На первый взгляд картинка обычная, с обеих сторон одинаковая. Изображена была женщина, не очень молодая, но симпатичная женщина с крашенными в нежный желтый цвет волосами. На женщине легкое фиолетовое платье, открывающее руки, ноги, грудь; оно больше похоже на кусок ткани, чем на настоящее платье. Женщина сидит на деревянной пятнистой лошадке, в руках два бокала с золотистым вином; она смеется. Белые крупные зубы, не по годам пухлое, гладкое личико. Ярко-черные глаза игриво прищурены. Симпатичная, обаятельная, но, в общем, обыкновенная натурщица для такого рода снимков — для плакатов, рекламок, журнальчиков, какие продаются у нас у входа в метро. А рядом — мужчина в белой рубашке с бабочкой, этакий ловелас итальянского типа. Волосы до плеч, недельная щетина, сдержанная улыбка. Он что-то такое сказал женщине, она засмеялась. (далее…)

на площадях большого города дерутся звери, о безумии которых
напишут нам трактат слепые мастера, их нож блестящей ящеркой отточен
их плащ светящимся зенитом оторочен, подбивкой — кремень, сажа и кора
синеет дым, серотониновый закат каким-то буйством ведьминским объят
я покидаю прошлое жилище, в ногах валяются малиновые доги,
не разбирая сумрачной дороги, веселые собачки Риббентропа
гордящиеся выстрелами вверх, на дне бездонного пропахшего окопа
беснуется вчерашний человек, забавный тем что из пустых подушек
он извлекает суть бесовских погремушек, наверное весну, или из душек
тех очков поэта, что в бытность гением, лизал нутро рассвета
мы получили нежность и любовь, и чучело совы, и масочку Пьерро
как хочется в прохладное нутро воткнуть кремневый стержень, а добро
это когда июнь и маемся вчерашним постоянством, где не гнушаясь пьянством
дворовые щенки играют в тру-ля-ля, из детства поднимается змея
тебя, такой вот хрупкой и понятной где-то, но променявшей Илию на лето,
твои смешные пальцы ведь не зря, мне принесли безумство января,
пустые мысли, что в капсулах свинцовых кисли, упали, загорелась ртуть
я бы хотел твоим дыханием вздохнуть, а выдохнуть больным и ницшеанцем
каким-то удивительным засранцем, способным как к инцесту, так и к танцу
загадочному танцу Сирано, где превращают жимолость в вино, созрело
нечто, что в конечном смысле, заставит нас забыться и закиснуть
на дне творение, на небе — звездный ход, мне кажется что все наоборот
идем в начало, движемся по кругу, и пальцем тянем мягкую подпругу
вот только вместо лошади — возница, который жить совсем уж не стремится
а умирая чувствует, что где-то, настало очарованное лето, лицом отечным
оттеняет слабость, бодлеровы цветы уже не в радость, ушел на кухню черт
там нюхает песок, лизать бы псом живительный твой сок, что растекается
Окой, наверно трудно жертвовать строкой, когда идет речь о высоком смысле
мы на друг друге кажется повисли, и трогаем больного пса ногой

Мой герой стоит у окна и смотрит на снег, держа в руке стакан с коньяком. У серого лица на миг пропадает выражение, потом снова появляется, оживает, задумчиво тает, чтобы появиться еще раз и еще, и еще. Неясные образы в глазах кажутся бликами, всплесками крови, струящейся через сердце в мозг, обращая страдальческие стоны в легкое покраснение на щеках.

Как мало надо, чтобы влюбиться. Как много надо. Образ, сочетающий в себе ожидание и красоту, ее глаза, такие глубокие, чистые и полные эмоций, пережитых, кажется, так быстро, как срывает с ног и разбивает дикая волна прибоя. Томные мечтания о двух обнаженных телах в кровати, дымках сигарет, сплетающихся к потолку и тихих разговорах отражаются в двойном стекле обретая второе рождение. (далее…)

В 2010 году в издательстве «Вита Нова» (Санкт-Петербург) вышла первая биография Валерия Брюсова (672 страницы, отлично иллюстрированное энциклопедическое издание). Автор этого исследования, Василий Молодяков, в предисловии задается вопросом, почему до сих пор в России не было биографических трудов, посвященных этому великому поэту и литературному деятелю? Ответом на этот вопрос отчасти может служить то, о чем мы говорим на страницах Перемен в рамках проекта Неудобная литература. Брюсов вступил в литературный мир как «неудобный литератор», «декадент» — до революции. И оставался неудобным после революции, уже для Советской власти (хотя он и принял революцию и занимал должности, но в своих стихах не стеснялся иной раз говорить такое, что было властям не очень приятно). Однако в контексте нашего разговора о Неудобной литературе нас сейчас могут заинтересовать скорее первые литературные шаги вождя русских символистов. Коллективные сборники символистов, изданные под его руководством, вызвали в литературном и окололитературном мире начала прошлого века шум и гвалт подобный тому, который сейчас вызывает роман Елены Колядиной «Цветочный крест». Брюсова поливали грязью и ругали очень многие. Потому что все новое и прогрессивное воспринимается широкой публикой и ее литературными жрецами в штыки. За что ругали (и передразнивали) Брюсова? Кто именно? Как и почему? Об этом как раз (а также о некоторых пиар-приемах, которые использовал Брюсов) идет речь в главе четвертой книги Василия Молодякова, глава называется «Искусство быть «Валерием Брюсовым». Издательство «Вита Нова» предоставило нам возможность опубликовать эту главу, что мы и делаем сегодня (с небольшими сокращениями). Ко дню рождения Валерия Брюсова.

Василий Молодяков
«Искусство быть «Валерием Брюсовым»

В 1909 году востоковед-иранист Владимир Тардов, он же поэт и критик «Т. Ардов», опубликовал большую статью «Ересь символизма и Валерий Брюсов», в которой хорошо передал впечатление от дебюта московских декадентов и объяснил, почему реакция на него была именно такой — в русском обществе в целом и среди «тех, кто ищет»:

«В эпоху оскудения и стихийного торжества пошлости <…> появилась вдруг яркая ересь. Пришли какие-то люди, до сих пор неизвестные, стали писать о вещах, о которых нельзя было и, казалось, не нужно было писать, и таким языком, какого до тех пор не слыхали в юдоли толстых журналов. Чувствовалась огромная дерзость: люди давно отвыкли говорить и давно привыкли молчать, а эти странные „мальчишки“ осмеливаются быть свободными. В их бурных песнях, казавшихся такими дикими, звучали трепеты пробужденного тела, радующегося жизни, порывы в неизведанные дали, где могут быть опасности, непосильные для добрых филистеров, святотатственные дерзновения, неоглядывающаяся насмешка над тем, что весьма воспрещается. <…> Было неуважительно, неприлично, главное — неуместно! Встречая в печати эти новые произведения, такие странные, изысканные, подчас неудобопонятные, экзотически причудливые, вызывающе резко звучавшие под нашим серым небом, подобные невиданным орхидеям, вдруг выросшим на почве, где до того произрастала лишь картошка да капуста, вообще хлеб насущный, — обыватель только отфыркивался: какая странная штука! Новая поэзия рождала в нем то же чувство, которое является у него, когда он рассматривает уродца в спирту или читает в газетной „смеси“ про гориллу, обольстившего девицу. <…> Читатель относил эти стихи к симптомам вырождения, называл всех без разбору декадентов маньяками, дегенератами, распространял басни о том, что все они морфиноманы, галлюцинаты, садисты. <…>

В эту пору я познакомился с творчеством Валерия Брюсова. Про него говорили: „А, это — тот, который…“ Вождь и первосвященник декадентов! Я помню, прочитав несколько стихотворений, я закрыл книгу с странным, сложным чувством: хотелось бежать, сесть на поезд, ехать искать его или взять перо, написать ему: „Зачем? Зачем вы это делаете? Зачем смешались так странно в ваших стихах строки, которые живут самодовлеющей таинственной жизнью великих произведений искусства, образы, иссеченные из гранита, вылепленные быстрой рукой из послушной глины, с мертвыми словами, в которых нет души?“ <…> Искусственность, изысканность, не сдержанная самокритикой вычурность, экзотичность — мешали увлечься и полюбить эти стихи».

Издавая первый выпуск «Русских символистов», Брюсов не рассчитывал на скандал. Тоненькая тетрадка, которую никому не известные авторы сами рассылали по редакциям, была обречена на невнимание. Наверное, втайне он надеялся, что поэты, рецензировавшие сборники стихов в журналах, отнесутся к новаторским опытам хотя бы с интересом. Ругательная рецензия «Иванушки Дурачка» в «Новом времени» только подзадорила Валерия Яковлевича: «Конечно, что до меня, мне это очень лестно, тем более, что обо мне отозвались как о человеке с дарованием. Чувствую себя истинным поэтом» (13 марта 1894). Он еще мог «проглотить» грубый отзыв Аполлона Коринфского, молодого, но чуждого «новым течениям» поэта и критика: «Если это не чья-нибудь добродушная шутка, если гг. Брюсов и Миропольский не вымышленные, а действительно существующие в Белокаменной лица, — то им дальше парижского Бедлама или петербургской больницы св. Николая* идти некуда». Точки над i расставила рецензия Соловьева на первый выпуск альманаха: «Общего суждения о г. Валерии Брюсове нельзя произнести, не зная его возраста. Если ему не более 14 лет, то из него может выйти порядочный стихотворец, а может и ничего не выйти. Если же это человек взрослый, то, конечно, всякие литературные надежды неуместны». (далее…)

12 декабря 1915 года родился Фрэнк Синатра.

Синатру после пятидесяти трудно представить без аннотации с обратной стороны обложки диска, цель которой (с помощью юмора и ностальгии) убедить покупателя, что пластинка — удачная, песни на ней — хорошие, а Фрэнк — как всегда, в отличной форме. Постепенно от такой практики решили отказаться. На двух «провальных» (с коммерческой точки зрения) альбомах А Man Alone и Watertown сопроводительный текст отсутствует. Вся надежда на самостоятельность слушателя, достаточно зрелого, чтобы обходиться без дружеского увещевания профессиональных апологетов всего, что делает Фрэнк.

А напрасно. Миниатюра, разъясняющая цель и достоинства новой работы артиста, нередко соперничала в блеске и точности с интерпретацией очередного цикла спетых им песен. Лучшие мастера в этом субжанре (в первую очередь Стэн Корнин) сумели взойти на уровень «парчовой» прозы Ивана Бунина.

«Провальные» альбомы у Фрэнка Синатры? Для убеждённого (и убедительного) пассеиста и консервативного романтика провал почти всегда равноценен триумфу. Иногда количество проданных экземпляров уступает даже Velvet Underground! (далее…)

У нашего постоянного автора Константина Рылёва (см. блог-книгу «Философия Вертикали+Горизонтали») вышла на днях новая книга. Называется «Курс лечения от постмодернизма (путеводитель по современной культуре)».

Книга представляет собой сборник эссе, которые автор писал на протяжении последних двух-трех лет для разных изданий. Сборник этот является логическим продолжением «Философии Вертикали+Горизонтали» и развивает концепцию Рылёва, о которой подробнее он говорил во вступлениях к соответствующей блог-книге. Ищите в аптеках вашего города.

Ниже приводим полностью содержание книги: (далее…)

Я не буду отвечать всем тем, кто продолжает свой жалкий вой в адрес романа Елены Колядиной «Цветочный крест» и, заодно, уже и в мой адрес (этот вой — смесь гогота, лая и скулежа — как я говорил уже, есть симптом взорвавшегося массового сознания). Воющие недолитераторы (все эти «имморалисты», «резусы», «апажи» и прочие «блоггеры»-неудачники с амбициями писателей и журналистов) не говорят, по большому счету, ничего такого, на что можно было бы отвечать. Но поскольку история с «Цветочным крестом» переросла в нечто феноменальное, придется все-таки о ней еще пару слов написать. В контексте «Неудобной литературы». Потому что тут появляется новый вопрос, прямо связанный с этим нашим проектом…

Раньше в Хронике Неудобной литературы речь шла в основном о том, что вот есть такая каста – издатели и редакторы, которые решают: что надо печатать, а что нет, что является хорошей литературой, а что так себе, не имеет особой ценности. Почему? Сообразуясь с какими критериями они принимают решение? Такие вопросы я ставил перед собой, когда начал исследовать эту тему. Опрашивая литераторов, критиков и издателей, я выяснил, что в первую очередь они (редакторы и издатели) исходят из главного и первичного ориентира – «возможность или невозможность продать» (об этом своем открытии и его значении я подробно написал здесь). Что такое «Невозможность продать»? Почему «невозможность»? Ответ: для некоторых хороших книг очень трудно придумать историю-упаковку и объяснить читающей публике, почему эту книжку нужно купить и прочитать. Получается так: публика настолько не готова воспринять некоторые сильные тексты, что ей просто невозможно никакими пиар-средствами объяснить, что этот текст стоящий. В итоге происходит (буквально по Фрейду) вытеснение такого текста на обочину, то есть маргинализирование всего наиболее передового и нового в литературе. Таким образом издатели, редакторы и отчасти критики выполняли роль своего рода заслона, психического вытесняющего механизма, не позволяющего вытесненному материалу вторгнуться в сознание. Что оставалось в литературе? К чему привыкала публика в итоге? Никакого стилистического эксперимента, никакой работы с языком (ну или минимальная), никакого прорыва в трансцендентное – ни божества, ни вдохновенья… Книги, которым легко придумать упаковку, определить их, впарить читателю, не предпринимая усилий что-то там объяснить и как-то читателя ну что ли развить.

И вот на примере «Цветочного креста» мы видим, что издатели-то и редакторы, оказывается, правы по-своему! Правы, что не дают хода таким вещам, к которым публика не готова. Потому что если вытесненное (вытесненные желания, нежелательные воспоминания и прочие комплексы) прорываются вдруг в область сознания (из бессознательного), то получается взрыв. Психика читателя неимоверно страдает. И читающая публика, «как стадо изнасилованных правдой» (дорогой Иммо, это из Волошина), поднимает вой. Срабатывает защитная реакция: пророка начинают побивать камнями.

Подобная история и происходит как раз сейчас с романом «Цветочный крест» Елены Колядиной. Ведь если бы не «Русский букер», то роман никто бы и не заметил, и сидела бы Колядина глубоко в подполье, в бессознательном «Неудобной литературы». Тихо и «не для всех». И ни одно блогнесское животное не обратило бы на нее и на ее текст внимания… Но! Нашлись смелые люди, опубликовали роман в периодике, выдвинули на соискание авторитетной премии. А потом еще и наградили. И вот тут началось: «ну ладно роман… но вот зачем НАГРАДИЛИ!? Вот что больше всего возмущает!» (это основной аргумент «критиков» романа). Правильно, именно это и возмущает. Одних (просто закомлексованных, как верно подметил кто-то в комментах к предыдущему выпуску Хроники Неудобной литературы) задевает «пошлость». (Пошлость? А что это? смотрим этимологический словарь: «от др.-русск. пошьлъ «старинный, исконный; прежний, обычный». Это можно отнести к «Цветочному кресту» в каком-то смысле, но на самом деле нельзя, потому что только формально это некая своего рода стилизация, а по сути – нечто совершенно новое.) Других (недолитераторов) возмущает то, что роман «не только бездарен, но и просто неряшливо написан». Вот уж действительно, большой грех! Верно сказали в комментах (есть же понимающие люди): это всего лишь проявление все той же закомплексованности, только на ином уровне. Сейчас поясню. Однажды я работал в некотором издании, редактором соседнего отдела была выпускница филологического факультета МГУ. Девушка очень милая и приятная, но во всем, что касалось русского языка, она проявляла ужасающую скованность. Потому что она его всю жизнь изучала! Ее научили правильному (нормированному, есть такой термин) русскому языку. И она, будучи отличницей, соблюдала в этом отношении сугубую осторожность! Любое отступление от нормы казалось ей просто преступлением, дерзким насилием над языком… В этом смысле она была крайне закомплексованной и несвободной. Я с ней все время спорил: какое же это насилие, только так ведь язык и живет и развивается – благодаря некоторой легкой деформации, ошибке, вдохновенной вольности.

Вот и про «Цветочный крест» скажу: можно было бы и причесать этот текст, но тогда из него исчезла бы некоторая часть его революционности и самобытности. А то, что этот текст революционный и развивающий язык, позволяющий языку жить дальше – это несомненно. «Цветочный крест» ведь уже сейчас разобрали на пословицы. Текст-мем, вот что написала Елена Колядина. Языческий (от слова «язык») текст-мем. А стадо (будем же отличать стадо от народа!), изнасилованное правдой, скоро умолкнет. Оно ведь такое, в сущности, смирное…

А чем кончилась история с девушкой (моей коллегой)? Ну, в итоге мы с ней… нашли общий язык.

* * * *

Читайте другие выпуски Хроники проекта Неудобная литература

— Переписка с Александром Ивановым из Ад Маргинем и представление романов «Побег» и «Мотобиография»
— Виктор Топоров и его Опция отказа. Как это работает, или как найти издателя
— Ответы Дмитрия Быкова
— Ответы Сергея Шаргунова
— Ответы Вячеслава Курицына
— Ответы Николая Климонтовича
— Ответы Владимира Сорокина
— Ответы Дмитрия Бавильского
— Ответы Александра Иванова
— Невозможность продать (в символическом смысле)
— Ответы Льва Данилкина
— «Хорошая вещь пробьется», или Неудобность Галковского
— Ответы Андрея Бычкова
— Ответы Лидии Сычевой
— Ответы Виктора Топорова
— О том, как в толстых журналах 80-х понимали «гласность», а также об отношении издателей к сетевой литературе
— Ответы Алексея Варламова
— Ответы Игоря Панина
— «Новый мир» реагирует на Неудобную литературу. Михаил Бутов VS Виктор Топоров
— Ответы Льва Пирогова
— Ответы Евгения Лесина
— КУКУШКИНЫ ДЕТКИ. Роман Олега Давыдова (к началу первой публикации)
— Ответы Лизы Новиковой
— Ответы Сергея Белякова
— Ответы Ефима Лямпорта
— «А вокруг скачут критики в мыле и пене…» (про литературных критиков)
— Роман «Побег» и МИТИН ЖУРНАЛ
— Ответы Романа Арбитмана
— Переходный период. Битники, Пелевин и — ответы Виктории Шохиной
— Ответы Макса Немцова
— Ответы Юрия Милославского
— Ответы Дениса Яцутко
— Таба Циклон и Джаз на обочине. Гонзо-стайл и антихипстеры
— Игры пастушка Кришны
— Крокодил Анкудинов
— Ответы Кирилла Анкудинова
— Снова Волчек
— Ответы Дениса Драгунского
— И о поэзии
— Прорыв Русского Букера

— Книги проекта Неудобная литература

Вся Хроника Неудобной литературы всегда доступна вот по этой ссылке.

10 декабря (28 ноября) 1821 года родился певец «народной скорби и печали»

Поэт Некрасов может считаться самой крупной в русской литературе добычей и жертвой направления. Направление — выдумка Белинского; её можно было бы счесть остроумной, не имей она столь долговременных и печальных последствий. Критики «с направлением» были своего рода фюрерами, гипнотически воздействовавшими как на толпу, так и на поэтов, увы.

«Белинский был особенно любим…»

Некрасов стократ превосходил талантом и умом того, кого он с благоговением называл своим учителем. Но так случилось, что Некрасов был начинающим автором, а Белинский, «первый критик России» (как он любил себя называть), заметил его, взял под опеку и с удовольствием начал воспитывать: «Да-с, господа! Литература обязана знакомить читателей со всеми сторонами нашей общественной жизни». Направление было тогда тем, чем стала партийность в советское время. Хочешь не хочешь, а держись… (далее…)

8 декабря 1943 года родился поэт и шаман Джим Моррисон. Мы уже не раз публиковали материалы об этом Человеке Перемен (например, вот здесь, а также — здесь). Но сегодня в связи с днем рождения Джима Издательская Группа «Азбука-Аттикус» предоставила нам для публикации кое-что новое: фрагмент книги Алексея Поликовского «Моррисон. Путешествие шамана» (М.: КоЛибри, 2008. – 304 с. – Жизнеописания).

Манзарек однажды сказал, что на пляже в Венеции в 1965 году они с Моррисоном медитировали, глядя на солнце, и ему этого хватало. Денсмор только однажды принял ЛСД; лежа на диване, он свесил голову к полу и с ужасом увидел вместо пола огромную пропасть. Кригер и Денсмор вообще образовывали в группе фракцию просветленных хиппи, стремившихся к правильной жизни: они посещали семинары Махариши Махеш Йоги, принимали аювердическую пищу, очищали организм от шлаков и вовремя ложились спать. Но Моррисон заряжался наркотиками с самого начала, он глотал ЛСД еще до того, как возникла группа Doors, и в одном из интервью утверждал, что ничего дурного в этом не видит. Он был в высшей степени интеллигентный торчок и умел подвести под свой порок философскую базу. Он утверждал, что наркотики — это химия человеческой жизни. В будущем люди будут использовать химию для того, чтобы вызывать те или иные эмоции, проникать в ту или иную область своего внутреннего мира. Он практически слово в слово пересказывал речи психоделического пророка Тимоти Лири, но в практике Моррисона не было того аккуратного, умного подхода, о котором говорил Лири, утверждавший, что при приеме ЛСД исключительно важны set and settings, установка и обстановка; у Моррисона это была не тонкая игра с препаратами под контролем опытного инструктора, а всегда грубый, на полную катушку, до погружения в свинство, до потери сознания алкогольно-наркотический дебош.

Моррисон был не только Повелителем Ящериц, рок-звездой, шаманом и поэтом по призванию — он был еще и торчком по призванию. Посмеиваясь, хихикая, валяя дурака, становясь серьезным, он принимал, и принимал, и принимал. Существует множество рассказов о хороших трипах и о том, что ЛСД приводил к просветлению, или самопониманию, или хотя бы облегчал уход в другой, светлый мир, но все это не имеет к Моррисону никакого отношения. Он стремился не к просветлению, а к затемнению, не к гармонии, а к хаосу. Моррисону, принявшему наркотик, являлись кошмары, от которых все его тело покрывалось ледяным потом. Черная тьма и первичный прародительский хаос наваливались на него. В черноте он видел клубы переплетенных змей. Клубы ворочались, змеиные тела влажно поблескивали. Это было ужасно и отвратительно. Он проваливался в заброшенные шахты и оказывался то на пустырях вместе с уголовниками-мексиканцами, то в притонах рядом со скалящимися неграми, то на кладбище, где происходила оргия с трупами. Кто-то кого-то убивал, кто-то кого-то насиловал. Выйдя из трипа, неверной походкой добредя до ванной и вымыв лицо холодной водой, он затем брал свой блокнот и резким, угловатым почерком бросал на страничку несколько строк о том, что видел. Рука его дрожала? Наверняка дрожала. (далее…)

В связи с присуждением Букеровской премии роману Елены Колядиной «Цветочный крест» у многих возник вопрос: а как же на самом деле говорили жители Тотьмы второй половины XVII века? Некоторые утверждают, что мы этого никогда не узнаем. Ну почему же? Очень даже легко узнать. Остались документы. Например, в рукописном отделе петербургской Публичной библиотеки хранится «Дело Устюжского Архиепископского разряда между тотемцем Арефой Малевинским и тотемским дьяконом Михаилом Федотовым об отказе Малевинского жениться на сестре челобитчика, согласно «сговорной записи». К этому делу, относящемуся к 1686 году, присовокуплены 13 любовных писем, которые Арефа посылал тайно сестре дьякона Воскресенской церкви в Тотьме Анне. Об обстоятельствах дела рассказано в предисловии к маленькой книжице, которую тотемский краевед Александр Кузнецов издал в 2004 году в вологодском издательстве «МКД». Цитируем некоторые фрагменты. (Фото Тотьмы — Олега Давыдова.)

«Дьякон Федотов подал жалобу архиепископу Великоустюжскому и Тотемскому Александру, где обвинял Арефу Малевинского в нарушении условий сговорной записи, предъявив высокому церковному сановнику и сам текст: «Се аз, тотемец Арефка Малевинский, дал запись Воскресенскому дьякону Михаилу в том, что мне взять у него, дьякона, сестра ево Анна за себя замуж в нынешнем во 1686-м году, после крещенья в первое воскресение, а буде я не возьму ея за себя и на мне сему дьякону взять заставы пятьдесят рублев. Запись писал я, Арефка, своею рукою 1686 года, августа в 14 день». (далее…)