Сейчас идет широкая рекламная кампания изданной недавно на русском языке книги режиссера Дэвида Линча «Поймать большую рыбу. Медитация, осознанность и творчество». Книжка стоит 340 рублей. На самом деле, не ведитесь. Цена нереально завышена. По сути это размазанная на 280 страниц за счет огромного шрифта и большущих полей, слабо переведенная (или просто халтурно отредактированная — я не разбираюсь в этих тонкостях) статья, в которой безумный Дэвид советует, как медитировать, для чего и как к этому относится. Максимум, как это можно назвать — «Брошюра». Но ничуть не книга.. Прочитать ее, конечно, можно на досуге. Там мой друг Дэвид высказывает несколько правильных идей насчет того, что такое идеи, сознание, кинематограф. Но лучше скачайте книжицу в сети. Вот тут есть, к примеру (если сотрут, пишите мне в комменты, есть еще варианты):

скачать «Поймать большую рыбу. Медитация, осознанность и творчество»

А вот для затравки интересная цитата. Про идеи:

Мелкая рыбешка плавает на поверхности, но чем глубже вода, тем рыба крупнее. Если вы будете расширять свое сознание (а это и есть тот водоем, в котором вы рыбачите), вам, может быть, удастся поймать крупную рыбу.
Это происходит так: внутри каждого человека находится океан чистого пульсирующего сознания. В тот момент, когда вы, медитируя, проникаете в его пространство, происходит трансцендентный переход, и вы погружаетесь в этот океан. Вы купаетесь в нем и пребываете в состоянии полного блаженства. Ваше естество пульсирует вместе с ним. Состояние осознанности усиливает это блаженство, расширяет его, и оно начинает расти и наполнять вас.
Если ваше сознание подобно мячику для гольфа, из любой книги вы возьмете мыслей не больше этого мячика, а глядя в окно — увидите мир точно с такой же мячик. Вы просыпаетесь и проживаете этот день, включаясь в жизнь через этот мячик, и радость, испытанная вами, также помещается в него.
Но если вы расширите сознание, тогда и книгу вы поймете лучше, и, выглядывая из окна, вы увидите больше. Проснувшись утром, вы будете бодрее, а каждый проживаемый вами день принесет вам больше счастья.
Идеи ловятся на глубине. По сути творчество — это поток. Благодаря ему жизнь становится похожей на удивительную игру.

Вот этот отрывок разнесен на две страницы издания… Ну и дальше все в таком же духе.

По реке плывут бревна с голубыми лентами. Вчера для Ольги погасло солнце. Я вижу слезы. Вот капля скатилась по щеке, Ольга вытирает слезу рукой. Сперва ушел… потом радуга души, а после сон топтался где-то рядом, боясь черной травы, обвивающей голову Ивы-Ольги, не худа она, но грациозна.
Идущий по мысли высокой, и видящий свет, эту выдоха мысль солил, что странно. Следующую яму не стали переходить, оба перепрыгнули в миг и оказались у мысли снова. Ольге приснился сон: дорога, по которой идет зеленый человек с яблоней в руке и лопатой.
Иглу не заметит и наступит, а боль оставляет свой след, забывает со временем камней, но вспомним, болит опять рана.

Чувство уходящего времени — ничто по сравнению с горизонтом, на котором меня ждет точка в конце этого времени. Сон ведь тоже отнимает время, но без него нельзя. Так и растраченное, по мнению других, время тоже имеет свое место, которое никогда не исчезнет.
Мне надоело бремя моего совершенства, я принял форму бесформенного человеческого тела и маразматически деградирую. Но когда я вернусь к началу, откроется все, что только есть в наличие.
Переход от меня ко всему начался…

Желтый свет фонарей придает оттенок своего я улице. В огромных витринах отражается противоположная сторона тротуара. Шелест листьев, дрожащих от ветра. Трамвай, проезжающий со звоном, выставляет на показ своих пассажиров, как бы гордится ими, и это кажется красивым. Я, словно в нетерпении, разгуливаю между прохожими, и мне это доставляет ощущение независимости. Каждый торопится своим делам.
Под землей люди.
На земле люди.
Я — человек. Это материально. Основания реальны. Моя жизнь – это искусство. Все, что я делаю, имеет всемирное значение. Нет ничего, чего бы я не мог придумать. Все движется. Трамвай движется, но любое движение должно иметь основу, по которой тело или объект движется, перемещается, а значит есть нечто большее, чем земля и трамвай, и по большому счету, все стоит.
Неопределенность мыслей. Неопределенность желаний… Хаос, происходящий во всем этом. Но это красиво…

Фрески серых, печально-размытых облаков на эффектно темно-синем небосводе вдыхали невидимый пар, исходивший от множества спешащих, стоящих, остановившихся людей. Некоторые из них источали больше тепла, тем самым привлекая к себе остальных. Тысячи огней зажигались и гасли, их призыв доносился до мозга, как впрочем и звуки из логично выстроенной окружающей среды обитания большинства людей, в тот момент находившихся рядом или нет. Я стоял или смотрел на все это, а может быть просто задумывался о происходящем, желая при этом использовать все это, чтобы выжить.

Автобус очарователен. Он останавливается именно там, где я его жду. Меня тяготила… Да нет. Мне нравилось. Я чувствовал гармонию с этим миром. Он так очевиден, прост, доступен и понятен в тот момент. Сейчас мое мировоззрение стоит твердо на ногах, я (Alex) тоже стою твердо на ногах и смотрю на все это. Машины — как припаркованные, так и ведомые кем-то — являются неотъемлемой частью мира. Я такая же часть, но большая, чем могу себе представить. Даже самое ужасное место в моем сознании, кошмарнейший отдел моего подсознания (хотя я считаю, что подсознание это самая органичная система и вместе с тем считаю эпитет «кошмарнейший» просто игрой на публику)… в этом всем есть определенная радость, радость жизни, которую я никогда не смогу открыть иначе (как говорил З.Фрейд, осознать значит решить) станет скучно. Всё.

Есть так же черты легкой влюбленности, которая загадочна и недоступна пониманию.

Бесконечный ряд людей, которые снуют каждый со своим маленьким мирком кто куда на сером асфальте с окурками, истоптанными ими же, банки с уже слезшей краской, в общем, мусор, но все это обставлено мусорными ящиками разных цветов, бесконечный ряд магазинчиков, размером не больше, чем трос. Человек, обнявшись, замерзает во льду. Какая-то дымка неизвестного свойства, пахнущая примесью еще чего-то к чему-то. В общем, Дым собственной персоной.

Именно здесь можно застигнуть сейчас. Да-да, собственно, это и есть место, в котором его можно застигнуть. Если он вам нужен, то ищите его там. В конце концов, образ его вы не спутаете ни с чем.

Речь, как вы, я надеюсь, уже догадались, идет о мире, о мире образов. То есть о вашем представлении о мире. Даже если вы будете настолько смелы, что скажете: «Это не мое представление о мире», вы ошибетесь.

Он всегда говорил жестокие вещи.
Если затаить дыхание, то время останавливается, и это не правда.
Сапоги ему очищали кухонной тряпкой.
Последние слова будут сказаны совсем шепотом. Нет, нет, только во сне может быть такая сладкая, такая чувственная близость. Ревность созревшего самца. Было шесть часов вечера. Так случилось после самоубийства.

Голова в этот же миг показалась ему сказкой, молчаливой, но к которой нужно чутко прислушиваться сквозь дремоту обыденности.
Женщина в белом на свалке.

1/ Метро — это ад
2/ Нет ничего ужаснее людей, жмущихся друг к другу.
3/ Когда ты спускаешься по эскалатору вниз, становится жарче и жарче.
4/ Линия смерти прочерчена вдоль платформы.
5/ И машины, поглощающие людей, это пик уродства и дисгармонии.
6/ Вряд ли найдется выход сегодня, но, впрочем, кто-то уходит оттуда не взволновавшись.
7/ Эти люди святы, они не любят толпу, потому что толпа наказывает сама себя.
8/ Они только с наступлением ночи спускаются в ад для того, чтобы узнать, как еще меньше видеть людей.
9/ Но так было не всегда, раньше не было ада и не было людей.
10/ Люди появились, создали себе ад и научили создавать своих детей.
11/ Способов для этого придумано и использовано немало.
12/ Но все-таки это развлечение человечество придумало из-за скуки и для установления добра.
13/ Книги развращают нравы, и большего не стоит желать, иначе будет скучно, и погибнет все человечество.
14/ Ведь это и есть красота, которая спасет мир.
15/ Гармония всегда мертва. Совершенными люди никогда не рождаются.
16/ Но рождаются противоречия, в которых добро и зло едины.
17/ Люди называют их гениями, а гениям нет никакой разницы между черным и белым, цель и главное для них – счастие.
18/ Потому-то они и страдают от бесцельного стада.
19/ Даже Христос это знал, потому и стал самим собой.
20/ Он распял себя на символе вечного уродства – кресте.
21/ Крест – это человеческое лицо, которое, к счастью, несовершенно. Поэтому Христос и пострадал: он предал самого себя.
22/ Не зная элементарных вещей.
23/ Он думал, что идеален, а вернее универсален, и примерял свои речи в первую очередь на самом себе, а он был хуже других.
24/ Страдания несет религия, она заставляет лениться и не думать, слепо верить, а потому и мрачна и слезлива и, в конце концов, надоест.
25/ Но совершенно прост мир, в котором есть и ад, и рай.
26/ В виде магнитного поля этот мир, но правила мелочей извращены и игра неоднозначна.
27/ Судьба это не путь, это шанс, данный один раз, иначе это перестанет быть игрой и станет смыслом, а суть находится глубже.
28/ В недрах есть то, чего боятся и перед чем благоговеют, любят и превозносят в мыслях.
29/ Но конец, которого следует ждать по общей логике, не случится никогда.
30/ Только фигуры встанут по-другому, а суть останется та же.
31/ И всегда начало игры это рассвет, а конец – сумерки, середина это белый свет.
32/ Выиграть можно и выигрывают все, кто не играет, а остальные это основа.
33/ Переходы, которые проходят сквозь метро, связывают новое, и мы рождаемся.
34/ Эта круговерть и есть кольцо, в котором мы едем и думаем, что едем в метро.

Окна поезда, несущегося вдаль — это часть меня. Я могу быть внутри них. Человек, смотрящий на меня через стекло, пропускает меня сквозь него.

Мне нравится отлучаться от солнца, я его луч, потому что во мне часть солнца: его тепло и холод, его свет и тьма. Это не маразм, это часть мира. Возможно, скоро она исчезнет, но не в этом смысл. Давно, недавно, или наоборот… Я еду поезде потому, что он может раскрыть свою пасть и впустить меня. Я не один здесь. Но думаю об этом именно так только я, и даже мое отражение в окнах не делает этого в точности, как я. Сбивая логику, можно породить новую культуру. Логика бессмысленна, потому что имеет смыел, но пытается его найти. Пусть поймет каждый сам.

Наличие чего-то в большом количестве доказывает неоправданность количества – если этого много, оно бесполезно. Одна поправка может, впрочем, разрушить идею абсурда. Но абсурд становится логикой, т.к. это все форма, форма есть содержание содержимого в форме. Хорошее одно. Плохое одно. А если этого много, то это необязательно. Чем меньше, тем разумнее количество. Но масса этого не хочет, так как сила примитива является началом массы и многочисленности, а значит, не держится все, что дальше, пытаясь сделать подобное, называет себя двойкой… или тройкой и т. д. Уникальность возможна, но она, став уникальной, теряет привлекательность — так было всегда, так есть и будет. Это все необходимо, это банально, но банальность — это главная черта, вокруг которой строится или развивается все остальное. Человек, задумавшийся о банальности, хочет быть единицей, но не может стать ей, т.к. он — человек. Все действия, направленные куда-либо, приводят в исходную точку. Так человек, живший для того, чтобы построить дом, умирая, превращается в прах, разлагается, отдает все живое в нем в пищу другим живым организмам.

Меня никогда не поражал тот факт, что меня ничто не поражает.
И почему-то меня называли за это придурком или тормозом.
Но ведь я-то понимал, что я всех их поражаю своей поразительностью.
В итоге своих собственных умозаключений я понял, что мне нужно делать.
Сперва я попробовал поразить сам себя.
К счастью, ничего у меня не вышло, но это нисколько не повлияло на меня. Однажды я взял ружье и выстрелил из него.

— Ну и что теперь? — спросил я сам у себя.

— Ты мудак, — сказала мне мать после моих похорон, смотря на фотографию моего отца.

Я лежал в гробу, мне было все равно, где лежать, и в этом я не находил ничего поразительного.

Шли годы, а я все оставался таким же придурком или тормозом.
После моей смерти обо мне говорили, что я поразительный человек.
Когда я понял, что обо мне вспоминают, я умозаключил, что действительно я придурок и тормоз, потому что покончил с собой, и так и не поразил себя так, как поражал других.
После этого меня забыли.

Цвет не важен, есть воспоминание.
Музыка звучит, как голос прошлого земли.
Свет рассеялся по бодрой еще спальне.
Я прошу вас всех: «Давайте помолчим».
Послушаем сначала пение предметов
Всех тех, которые вокруг
Тогда не будет общепризнанных секретов,
Но все же всем не будет по пути.

Это произошло несколько лет назад, в последних числах октября. Заморозки уже три дня беспокоили людей. Все люди, выходя на улицу, мысленно говорили: «Ужас». Хотя не всех посещала эта мысль.

Платформа пригородных поездов. Холодно. Все будущие пассажиры грустили и ничем не отличались друг от друга. Однообразная серая масса дышала и печалилась, медленно заполняя всю платформу. Но вот из перехода вышла девушка в ярко красном пальто, и, быстро преодолев все трудности большого скопления людей, наконец-таки нашла себе островок, еще не занятый однообразной толпой. Легкая улыбка касалась ее губ, и на лице можно было прочесть полнейшее счастье.

В это время с другой стороны платформы шел молодой человек, сразу можно было сказать, что он не в печали о прожитой жизни. Если бы в это время кто-нибудь взглянул на платформу сверху, то сразу бы выделил этих людей из всех. Как сделал это я.

Он остановился недалеко от нее.

Через некоторое время их взгляды встретились. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Они говорили друг с другом. Все люди уехали. Стоя вдвоем на платформе, они говорили обо всем, что волновало их души. У обоих героев сложилось впечатление, что они знают друг друга как минимум десять лет. Так зародилась… Впрочем, как хотите.

Все игры содержат в себе идею смерти.

Ванны, бары, лужи на их полу.
Они оскорблены, эти лидеры в потеющих кафельных плитках.
Хлорка на их платье и в их длинных волосах.

Смотрите, чему мы поклоняемся.

Мы живем в городе. Городские формы – всегда физичны, но неизбежность физичности – окружность. Игра.

Круг смерти, с сексом посередине.
Мы на окраине города, пригород.
Мы движемся.
Край открытия, зоны извращения, порока и скуки, ребенок-проститутка.
Грязный круг немедленно окружает рассвет круга начинающих жить,
Но реальная толпа живет в могилах.
Живут только улицы ночной жизнью.
Болеем образом дорогих отелей,
Живем в низких меблированных домах.
Жизнь – бары, заложенные магазины, пародии и публичные дома, в умирающих пассажах с магазинами, которые никогда не умрут. В улицах, в улицах, в которых всю ночь кино.

Когда игра не идет в счет, она становится игрой.

Если секс не считать, то он превращается в высшую точку.